Вкус любви

Жадно хватая ртом воздух, Индржих наконец выпутался из липких лап дурмана. По телу гуляла волнами дрожь, пересушенный рот казался забитым пеплом. Его горький привкус ужаса с оттенком безнадёги до сих пор стоял на языке. Индро закрыл и открыл мутные глаза несколько раз, стирая кошмар. Казалось, серые хлопья каким-то образом преодолели преграду миров и кружатся по комнате. К его боку прижималась тёплая задница. И всё остальное, к ней прилагающееся. И это такое простое касание умиротворяло. Индржих осторожно, чтоб не разбудить, повернулся лицом к панычу. Ткнулся носом в жаркий островок меж шеей и плечом, затерялся в густом сонном запахе. Вот так вот, слепо уткнувшись носом в любовь, было так легко вымарать из памяти совсем свежий кошмар. Чистое поле, рваное сукно облаков. Ленивая трава-мурава под полуденным ветром. Вокруг пасутся пушистые точки овечек, белые, словно летние сугробы. Их так много, откуда, они никогда не держали овечек… Лишь Войтек с Мишкой пасли эти бесконечные снега на летних полях. Но во сне они были полностью на своём месте. Как и крошечный барашек-стригунок на руках Индро. Так же, как и Ян, с лучезарной улыбкой несущийся вверх по холму. С кувшином, полным холодного пива. Невозможно вкусным и невозможно не расплескавшимся. Даже когда донышком упал на траву, выскользнув из жарких рук, нашедших себе места для держания поинтересней. А затем давление ладоней, пальцев, касания губ, жар спешно покидаемых одеждой тел. Трава любопытно лезет в рот, щекочет подмышку, шаловливо заглядывает в щель меж голых булок, словно намекая на продолжение. И они отдаются друг другу под этим покрывалом рваных облаков. На глазах у солнца, ветра, Бога, кто бы ни смотрел на них с усталой вышины мира. Дышат жадно, насыщаясь друг другом, вдыхая родные ароматы, вдыхая… пепел? Летняя пастораль внезапно сгорает, подергивается алой штриховкой, гудит от смертного жара. Над ними, словно суровый Харон, нависает всеми пустыми окнами дом, провожает в последний путь. Он больше не видит полей и лугов, из его ослепших квадратных очей жгучим гноем вырывается пламя, нутро с гудящим хрустом содрогается перед погибелью. Индро кричит, не слыша сам себя за гулом пламени, прижимает к себе родное тело. Внезапно бледное, рыхлое, бескостно послушное. Меченое влажной алой печатью смерти на виске. С закрытыми от вешнего мира очами, безответно замолкшее уже навсегда. Индро трясёт налитые свинцом смерти руки, шлепает ладонями по холодному мрамору щёк, выкрикивает имя. Но его отчаянию внимают лишь гудящие балки оседающего к нему поближе дома. Жаждущего пожирающих объятий, слияния в последнем танце агонии. Индржиху казалось, что его кошмары давно остались в прошлом. Одно время они донимали его, покойным Тотом стояли над душой, склабились сотнями клыков страха. Но близость его мальчика и нежность их тихого лесного домика, казалось, исцелили его. Но, выходит, не насовсем. «Ну полный пиздец, мои кошмары решили подружиться», мрачно подумал Индро. Голова разлеталась на осколки, то ли от выпитого за ужином, то ли от недавнего ужаса. Раньше его донимали сцены горящей Скалицы, вечные пожарища по пятам; или паническая беспомощность, что бывает лишь во сне, когда тело наливается свинцом. Или же самое страшное – смерть Яна, предстающая пред ним тысячью ухмылявшихся лиц старухи с косой. Теперь же он испил до дна полный коктейль. Удивительно, что карликовый венгр не пожелал присоединиться к параду. Стоял бы где-нибудь в сторонке, в клубах серного пламени, да грозил своим коротким перстом дьявола. Чересчур крепко стиснутый его хватом Ян тихонько замычал сквозь сон. Опомнившись, Индржих и вовсе снял руку. Заставил себя дышать, медленно и лениво. Под такт его беззаботного сна. Но Морфей всё так и не шёл. Хотя пасмурное время за шторами было ещё для ночного засранца рабочим. Индро так и проворочался, хоть глаз коли, четыре часа кряду. Нутро мутило и крутило, давило на голову. Сердце било набатом и отказывалось замереть настолько, чтоб новый сон – или новый кошмар – смог снова посетить это тело. Только под утро, утомившись до ломоты в скованных подражанием сну боках, он смог смежить усталые веки. Когда он открыл их вновь, за окном уже вовсю бурлило и сверкотало лето. Светило солнце и журчали птички, развеивая и уничтожая ночные страхи, делая их размером с горошинку. А ещё громче журчало в животе. Так громко, что Индржих удивлялся, как паныч ещё может спать под этими громовыми раскатами. Но он спал. Насупив по-детски розовые губы и ржавоватые росчерки бровей. Спелый и румяный, как готовое упасть прямо в руки яблочко. Было так жаль будить это пока ещё тихое утреннее чудо, но желудок требовал внимания все настойчивей. И он с тяжёлым вздохом поднялся с постели. Ян не услышал хлопнувшей дважды двери. Не услышал уже давным-давно ожившего постоялого двора. И ласковые касания шероховатой руки по плечам тоже остались без ответа. — Уммф… уйди. Неее, – сонно пробормотал Птачек. Припухшие колбаски век пошли трещинами морщинок от попыток отсечь от себя утро. Которое упрямыми солнечными лучами стучали в похмельные очи паныча. Индржих стоял у окна и качал из стороны в сторону тяжелой пыльной шторой, посылая всё новых солнечных гонцов в лицо Яна. Тот в такт покачиваниям то слегка расслаблял лицо, то сжмурялся до состояния собачьей задницы. Которая тоже ленивой белобрысой колбасой лежала подле паныча. Подушкой-подпоркой под спиной. Мгновенно заняв нагретое место, стоило хозяину подняться. Дворняге до сих пор иногда не верилось, что что судьба завела её прихотливыми тропинками от тлеющего пожарища к тёплому домашнему очагу и мягкому тюфяку. – Ян, ну вставай ты уже, — со вздохом сказал Индржих. – Солнце уже высоко. – А ты ещё не в поле, крес… тья-я-янин, – разорвался зевком Птачек. – Вопиющее безобразие. – Курва, ну серьёзно, сколько можно валяться? Я жрать уже хочу. – Ну так поди пожри, — жалобно проныл принимавший накануне откровение от Бахуса пан. – Так я уже, пошёл без тебя и наелся, – хмыкнул Индржих. – Сейчас забираю с собой кошель с грошами и на весь день ухожу. Куча одеял судорожно дёрнулась. Всклокоченная светлая голова щурым сердитым птенцом вынырнула из-под простыней. – Чтооо?? – сипло ахнул Ян от такой наглости. И тут же уронил голову обратно в подушки. Даже сквозь щелочки глаз он разглядел расположившегося за столом кузнеца, ехидно рубающего огурчик. Хрустящий! Солёненький! И закусывающего грудинкой. Розовой, со стыдливой слезой жирка. – В ко… о… засажу, – с невнятным зевком пригрозил пан. – Засажу? – весело хохотнул Индро. Он хоть и тоже вчера причащался Бахусу, но был уже привычен к длительным обильным мессам, и аппетиту его это не вредило. – Какая расчудесная угроза! Я серьёзно, вставай, завтрак стынет. А то и в самом деле сам всё съем. Запах и впрямь был одуряющий. Терпкий волнующий аромат рассольного огурчика, копчёный дымок сальца и пузырящийся шлейф утреннего лечебного пива. Даже свежей сдобой, и той пахло. Пан высунул из одеял пятку. Одну. Рим тоже не сразу строился. Индржих с хихиканьем обильно натер панскую стопу сальной корочкой, а затем помахал ею перед носом Барбоса. Пёс встрепенулся к завтраку не в пример быстрее хозяина, и осоловелым спросоня языком принялся нализывать пятку Птачека. Всё больше и больше разгоняясь, к пущему визгу и брыканию Яна. – На-ка, попробуй, – сунул ему Индро в рот копчёный кусочек. Который задержался в вялых губах ровно на три секунды, пока скакнувший на грудь Барбос буквально не катапультировал его себе в пасть. Крича и отплевываясь от назойливых пёсьих розысков ещё одного куска из внезапно забившего источника, Ян наконец уселся на кровати. От его всклокоченного румяного вида Индржих разулыбался, как дурак на Масленицу. – С добрым утром, мой любимый пан! Хавать-то пойдёшь наконец? Ян ещё долго тёр глаза кулачками, так всегда трогательно и по-детски – раскрытыми наружу ладонями, пальцы врастопыр, как едва оперившиеся крылья птенца. Но к столу уселся ещё до того, как Индро прикончил курье бёдрышко. Барбос получил к завтраку мясные ободрыши с ещё двух таких же. Начитавшийся пан настаивал, что-де собакам нельзя давать курьи кости. Индро, испокон веков в деревне привыкший кормить собаку по схеме «все, что на пол упало – твоё», лишний раз не спорил. Барбос – тем более. – Скучно мне, кузнечик, – жалобно выдохнул Ян, одним махом ополовинив кружку с элем. – Вот ради чего ты меня из постельки клещами в такую рань тащишь? – Рань! Уж колокола скоро к обедне бить начнут, как мы с тобой отсюда наконец выползем. – Ну и ради чего, а? – проныл пан. – На площадь пойдём, поглядим на танцующие фигурки? Потолкаемся с немчурой на базаре? Или пойдём плевать во Влтаву с Карлова моста? Иль труху из ног выколачивать по одинаковым улочкам? Всё одно, закончится день бухлянкой в ближайшей таверне. Так почему б не начать сразу с неё и не сэкономить время и силы? Ску-учно мне, всё приелось. Индржих фыркнул, едва не окатив пана пивом. Прага! И приелась! Такая огромная и даже глазами ещё не щупанная. – Мы в Праге не отгуляли ещё даже полной недели! Ты сам так сюда рвался, – напомнил Индро. – Можем поехать поизучать окрестности, если на базаре толкаться надоело. Далеко за город уехать. Заночевать там. Необязательно быть привязанными к этому постоялому двору. – Неее, – скривился Ян, будто пиво в кружке внезапно скисло. – Там будет всё неустроенное, чужое. И тут тоже. Везде одно, те же комкастые перины, свист сквозняков, хрен знает чей кашель за стеной и рассохшиеся кровати. Какой угол ни возьми, где ни притулись. Вот диво! Его блудный ветер-паныч наскучился путешествовать! Наскучился лететь на Гвиневре не разбирая пути, разбить где попало поляну и напиться хмельным, а затем нагишом сигать в ближайший пруд. То, что было им так любо прошлым летом. До Йиглавы. До того, как Ян предпочёл тёплый ежедневный покой неприкаянным лесным ночёвкам. Индржих положил руку на поникшее плечо пана и прижал его к себе. – Скучаешь, да? По нашему домику? – тихонько спросил он. Птачек так горестно кивнул, будто голова вдруг стала тяжелей чугунной гири. – Я тоже, я тоже… Дома в это время Ян бы уже давно закусил кабанятиной, и заворачивал с собой в узелок хлеба с сыром. Вощил бы тетиву и оправлял голенища охотничьих сапог, готовясь «бродить по лесу за деньги», как он шутливо называл свою работу. А Индржих уже б третий меч ковал в кузне, выгорая бровями у горнила. Ощущая в себе приятную весомость утреннего панского стояка. – Знаешь, что? А к чёрту этот город, давай удерём отсюда на денёк? — бодро предложил Индро, жадно ища отклик в грозовых очах пана. — Или на два, да сколько захотим. Возьмём луки, вина, деликатесов, дичь постреляем, найдём полянку ладную. Далеко-далеко ото всех. А? – Ага, – с томной мечтательностью протянул Ян. – Сильванского. Мех, нет, сразу два! И сыру, жарить будем на костре. И… – не договорив, он рассмеялся. – Как в старые добрые времена! Птачек отстал лишь на пару мгновений от выпалившего с ним в унисон то же самое кузнеца. Индржих крепко чмакнул его в коротко стриженный висок, затем беспорядочно в щёку, кончик носа, весело зажмуренный глаз. Медленно, но верно, спускаясь к тёплым мягким губам. Но не успели они слиться в одно целое, в дверь бешено забарабанили. – Ой, посрать, – прошептал Ян, целясь в тонкий ухмыл Индржиха. – Ежек, ты здесь? Ежек? – глухо прозвучал женский голос. – А, это не нас, – отмахнулся Ян. – Ежек, Мартин? – знакомый голос. – Я спрашивала на входе в постоялом дворе, это ваша комната. – Нас нету, у нас мор, проказа, и чума, бубоны стоят дыбом по всему телу, – простонал пан, ощущая ускользавшего из рук кузнеца. Без шансов на скорейший подъём его уж было встрепенувшегося в исподнем бубона. – Блядь, Индро!.. Но тот уже щёлкал задвижкой на двери. Очередная девица в беде взывала к большому и чуткому сердцу юного Ланселота. Красная, как кумач, и вся в поту, с покосившейся шапочкой. Даже перо павлинье, и то поникло. – Ох, Мартин, как хорошо, что ты здесь! – выдохнула Маркета, аж вся согнувшись то ли от облегчения, то ли от быстрого бега. — Пойдём скорей, помощь твоя нужна! Без тебя никак, спасай! Якуб с утра раненый пришёл, в крови весь, пластом лежит. Никого не слышит и не видит, вот-вот уж с Апостолом Павлом увидится! Тяжкий вздох Яна напрочь заглушил ответ кузнеца.

***

По пути, то и дело забегая вперёд, Маркета рассказала всё, что ей известно. Якуб-де еле приполз до их постоялого двора, на четвереньках. Весь в крови и до сих пор сочится, рана глубокая, видать упал по пьяни и на что-то напоролся. А они не знают, к кому и бежать, лекарь столичный стребует мзду заоблачную, а Мартин вон как складно плечо Крижану вправлял, когда тот в драке пьяной не преуспел. И мази целебные варить обучен. Ян же по пути, держась на пару тоскливых шагов позади, зудел комаром на ухом Индро – якобы тот вон как несётся врачевать каких-то оборванцев, пока тут свой, родной пан со скуки помирает. Уши Индржиха, оказавшиеся меж двух огней, жарко пылали всю дорогу. Постоялый дом, куда Маркета отвела их, носил скромное название «Под ольхой». И выглядел под стать: песок хрустит под ногами, с шаткими дощатыми лежанками и тюфяками из неприкрытой соломы, будто усталый неразборчивый путник с отчаяния решил заночевать под деревом прямо в чистом поле. Навстречу по лестнице спустился сальный во всех смыслах тип, свирепо щуря на них подслеповатые от огненной воды щелки. Так и облапал взглядом всю Маркету. А была б его паскудная воля, да не было рядом Индро с ладонью поверх рукояти меча – может, и руками б присоединился. – Вот, наша дверь последняя по коридору, – сказала Маркета. Слегка запыхавшись то ли от подъёма, то ли от надобности впластаться в стену, чтоб избегнуть любого касания с грязной соседской тушей. – Святый Боже, почему вы тут ютитесь? – выдохнул Индржих. – В Праге постоялых дворов пруд-пруди! Есть куча гораздо более приличных. Особенно для женщины. – Есть, — со вздохом согласилась трубадурочка. – Только вот грошей нету. Поиздержались мы к Праге. Сейчас вот за выступление получим гонорар, накупим всего в дорогу обратную – припасов съестных, струны новые, и коня надобно подковать, колесо отвалючее починить, шатры на что-то подлатать… И опять денег не будет. – Быть того не может! – подал голос Ян. – У вас же рекой гроши текут на концертах! – Текут. А ты б видал, с какой скоростью они с другой стороны через прорехи вытекают, – Маркета покачала головой. Ласково склонила её, будто отвечая ребёнку. – Что поделать, искусство требует жертв. Тяжела и неказиста жизнь голодного артиста. Птачек тоскливо подумал, что запри его жизнь в такие же долговые колодки, он бы, может, тоже начал стишками сыпать через слово, лишь бы отвлечь себя от ежедневной чернухи. – Мы пришли, – сказала певичка и с усилием толкнула рассохшуюся дверь. Оглашая коридор скрипучими жалобами, та нехотя отворилась. Дух, стоявший в комнате, казалось, ударил Птачека в нос. Да так, что слёзы из глаз вышиб. Он закашлялся, стискивая изо всех сил гортань, чтобы кашель остался чистым, и не приумножил едкий, прелый горький смрад, царивший здесь. Якуб свернулся клубком на нечистой соломе. Окружённый вязким ореолом розовых(?) желудочных соков, густо обмаранный кровью от брюшины до самых промежек. Дыхание из него выходило с рваным хрипом, через раз и вовсе с клекотом. «Хреново», припечатал опытом Индржих. «Рана в живот, всё вокруг в рвоте. Кровавой – кишки уже не держат. И хрип смертный на всю комнату». – Дело дрянь, – крякнул Индржих, более привычный к таким миазмам. – Ты уверена, что за мной, а не за отпевником не нужно посылать? – Он оклемается, unbedingt! – горячо заверил то ли его, то ли себя Барнар. Стоявший на коленях перед раненым с мехом воды. – Якуб ein starker еichenbaum, он не раз бывал в передрягах куда beschissener. Ты же ему поможешь, Мартин? Бледный, с испариной и глазами по соверену, парнишка выглядел так, хоть самому впору ложись помирать рядом с болезным. Враз растерявший все чешские слова, ищущий успокоения в родных, клацающих и лающих слогах. «Он же ему отца подменил», отчего-то тоскливо подумалось Индржиху. «Уж какой-никакой, уж как смог. Но никак нельзя дитю расти без отеческой руки. Не станет её — и будет чадо искать другую. Первую попавшуюся, что приголубит». – Ладно, отойди в сторонку, – вздохнул Индржих, опускаясь на колени подле раненого. Маркета подалась к нему со свечкой. В полутемной комнате из-за косого навеса над окном без неё было, хоть глаз коли. Он начал с того, что задрал заскорузлую рубаху. И отогнул шоссы, чтоб в алой мешанине распознать, откуда именно сочится кровь. – Отлезь, гнида, – Якуб протестующе заворчал в ответ на прикосновения, и с чрезмерной для помирающего прытью лягнул лекаря по голени. – Содомит козлиный. – Не так уж ты и неотразим, а? – слабо выдавил Ян, носом стоя у окошка. Отойти от него значило рисковать сохранностью завтрака. Индро обмыл водой впалый живот Якуба, ощупал кончиками пальцев, крепким шнапсом и чистой тряпицей обработал рану. Понюхал губы раненого, отчего наблюдавшего лекаря за работой Яна чуть не вывернуло, прямо не отходя от окна. Странно… Вроде не сходится… – Почему его… эээ… жидкости такого странного цвета? – Was? Er stirbt, а ты спрашиваешь такие unsinn? – непонятной дробью выстрелил Барнар. – Свеклу он ел, наверное поэтому. Суп холодный, овощной, – ответила Маркета. – Все деньги пропил, да в кости просадил, поэтому на постную похлебку только и хватило. – Отлично! – радостно всплеснул ладонями Индржих. – Можешь пойти передать корчмарю мою похвальбу. Суп такой щедрый да наваристый, что сохранил свой яркий цвет даже после употребле… «Буээээхххь!». Закончить свою знаменательную мысль он не успел: давно зеленеющий росточком на подоконнике пан обильно вывернулся наизнанку. Хорошо, что хоть успел не нагадить в и без того засранной комнате, а поделился завтраком с окружающими. Под окном зазвенели цветистые проклятия. – Господи, Ин!.. Март.. Кххха! Да пошёл ты! – выпалил Птачек и с хлопком двери вылетел прочь из комнаты. – Was stimmt nicht mit ihm? — с недоумением, понятном на любом языке, спросил Барнар, крестьянский сын с большой дороги. – Беременный, – с улыбкой ответил ему Индржих в округлившиеся глаза. Заставив усомниться парнишку одновременно и в знании чешского, и в знании анатомии. Доктор поднялся с колен, тщательно отряхивая нечистую солому. Одна из косточек нещадно ныла, словно твёрдый кусок пола до сих пор клеймом впился в колено. Будто в подстилке кроме соломы ещё чего напихано было. Тускло блестящий кусочек… чего-то, например. Индржих опустил суму наземь, склоняясь пониже. Затем долго и неспешно копался в ней, пока не вытащил фиалку с целебным настоем. – Подстилку поменять, всё здесь проветрить. Дать выпить вот этого, от боли, а это для протрезвления. Повязку менять раз в день с вот этой мазью. И скоро Якуб встанет, и будет ходить ещё долго, если только снова в трактир не забредет. – Значит, не помирает? – с облегчением выдохнула Маркета, едва слышная за немецким фонтаном слов Барнара. – Ну, точно не в этот раз, — Индржих покачал головой. — Рана большей частью прошла по рёбрам, касательно. На чтоб он ни напоролся по синеве, оно неглубоко вошло, внутренности целы. Якуб был просто мертвецки пьян, оттого и пластом лежит. Конечно, он поправится, но ты же понимаешь… – Он беспомощно развёл руками. – Понимаю, – печально кивнула Маркета. – Но, в любом случае, спасибо тебе большое. Она растопырила кошель и зазвенела медяками. Индро торопливо накрыл её руку своей. – Не нужно, это дружеская услуга. Возражения не принимаются. Барнар, сходи принеси тёплой воды, тут всё отмыть надобно. Когда парнишка кивнул и вприпрыжку выскочил за дверь, Индржих приблизился к трубадурочке и прошептал: – Маркета, это же была никакая не случайность, верно? А боевая рана? – Ммм… без понятия, правда. Возможно, – повела плечами она, потупя взгляд. – Я не знаю, где он шарахался, могу лишь предположить. — Не держи меня за дурака! – прошипел кузнец. – Рана нанесена ножом. Мастерски. Если б в кольчужке лезвие не увязло, попало б в печень. А там всё уже, и не успел бы даже свекольника продемонстрировать. И под его подстилкой я нашёл панский пояс. Золотой, да сплошь усаженный рубинами да сапфирами. Последняя фраза отразилась на лице Маркеты, словно арбалетный болт в ягодице. – Мартин… Ты же никому не скажешь, верно? – тихо спросила она своим певучим голоском. – Это всё Якуб, он ищет лёгких денег. И Барнара этому учит. Но что я-то могу поделать? – Петь! Твой голос – это сказка, мед для ушей. Ты можешь кормиться этим, Маркета. Тебе не обязательно делить кибитку и виселицу с этим… вот! – Индржих обличительно махнул рукой на храпящего Якуба. – Потому что сколько верёвочке не вейся, пойми! Когда-нибудь он притащит с собой не только ножевое, а стражу на хвосте. Маркета обняла себя за плечи и печально покачала белокурой головой. – Так муза — дым, развеется, и пусто. А в животе четвёртый день капуста. Одна, Мартин? Как мне выжить одной в этом городе, в этом мире? Единственное наше спасение – это держаться вместе. Держаться друг за друга, – её мелодичный голос потух, ровно как и летние голубые глаза. – Спасибо за помощь. Я поговорю с Якубом, обещаю. Чтобы он больше не подставлялся. «Не подставлялся – не значит перестал», мелькнуло в голове у Индро. Но он кивнул. – И пояс, пояс тут не храните. Ради Христа! Если не можете выбросить, так хоть заройте за городом. Ночью, чтобы ни одна живая душа! В одном, только вам известном месте, — горячо зашептал Индржих. Маркета покорно закивала. И, поддавшись порыву, он шагнул к ней, взял её тонкие кисти в свои огромные жаркие ладони. – А лучше уходи сама отсюда. Переберись в хорошую корчму, где не ходят такие отбросы в коридорах, где тебя никто не обидит. — Нет, нет, Мартин, я не могу, – больной птицей та завертела головой. Мягко, но непреклонно ускользая из его рук. Не раздумывая, Индржих нырнул в кошель и, не глядя, выудил тугую горсть грошей. Аж до тесноты, сколько влезало. — На, возьми! – он упрямо вложил деньги в ковшик её ладоней, сжав вокруг кольцом свои. – Для себя, на себя, за всё. Густой жаркий ком застыл в горле кузнеца. Сплав жалости, стыда, сожаления. За свою ревность, которой он совершенно беспочвенно её изводил, за все шпильки, вставленные в её адрес, даже когда она об этом не знала. За скраденное масло, за всю ложь и единственную дорогую порванную рубашку. За её стелящийся золотым туманом голос, который должен греметь в белокаменных залах, а не тускнуть на холоде и голоде. За её красоту, тщетную и растрачиваемую здесь втуне. Красоту, которая едва не рассорила их с Птачеком. Красоту, которая, не смотря ни на что, вызывала в нем лишь сумасшедшую жалость. Индржих думал, что она так же молчаливо и скорбно откажется, прикрывшись какой-нибудь печальной строфой. Но Маркета кивнула ему с тихой благодарной улыбкой и бережно убрала гроши в свою суму. – Спасибо тебе, Мартин, — певуче проговорила она. Её рука скользнула по его колкой щетине. Нежно и неторопливо. – Если ты чего-то хочешь от меня за эти деньги… Ты только скажи, не стесняйся. – Нет, ничего, – отшатнулся Индро. И аж во рту загорчило от той лёгкости, с которой она это предложила. Явно не впервые. – Ничего мне от тебя не нужно, это просто дружеская помощь. Безвозмездно. И если чего ещё надобно, можешь тоже по дружбе обращаться. Маркета кивнула. Медленно, задумчиво. Некоторое время в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь сиплым сивушным храпом с соломенной подстилки. – Уж не знаю, будет ли это злоупотреблением, – протянула она, смущённо крутя руками. – Но у нас на завтра нет никого на номер по стрельбе. А ты на охоте хорошо справлялся, ну я и… вот. Подумала. Всего на один вечер, Мартин! Одно выступление! – Wow, das ist eine tolle Idee! – воскликнул вошедший в комнату Барнар с ведром воды. Ровно настолько вовремя, чтобы услышать последние пару фраз. – А то у меня голова с утра болит, как же быть с завтрашним выступлением. Мартин, ну пожалуйста?.. Индржих склонил голову под тяжестью двух умоляющих пар глаз. И тихонько вздохнул. Паныч ждал его на улице. Подпирал стену пятой колонной, мрачный, что черт с Судного дня. Был бы он котом, уже б весь хвост отхлестал о стену. – Ну что, всем девицам в беде помог? – припечатал Ян, как только он показался из ворот. – Ох, пошли уже наконец отсюда! Это была ошибка, кузнечик, ужасная ошибка, ты был прав. Опуститься на четвереньки и отправиться в вояж с этими… смердами! Теперь они нас не оставят в покое, потому что по жуткому недоразумению мы теперь в их глазах обратились в равных. – Э… Ян. Подожди, — окликнул Индржих его рывком отлипшие от стены и запрыгавшие прочь сердитые лопатки. – Чего? Хочешь подзадержаться и отведать холодного свекольного супа? Тот, что был на втором этаже, для тебя недостаточно холодный? До того сердитый пан был потешно зубаст под своими пышными губами, да пронзительно голубоглаз распахнутыми шариками глаз, что Индро не смог сдержать улыбки. И, вооруженный одною ею, он сообщил пану нежданную новость: – Ян, помнишь, ты жаловался на тоску да скуку? Ну так вот, от них я тоже лекарство нашёл! Мы идём на завтрашнее вечернее представление. Я – стрелять, а ты – смотреть. Птачек с глухим стоном закатил глаза. Единственное представление, которое он завтра вечером планировал посетить — это смотреть, как Индржих взводит свой кожаный арбалет и стреляет прямиком в его размятую, промасленную мишень.

***

Не может быть, стучало в висках Индржиха, когда он шёл сквозь людской строй. Казалось, и впрямь на заклание, до того колотило в груди. Не может быть, чтоб нам пожаловали главную площадь. Неудивительно, что Маркета так копытом била, чтоб он непременно был сегодня на сцене. Чтоб всё прошло идеально. Это ж сколько грошей можно будет поднять за один вечер! А если удачно выступят, то и не только за один. Прага – большой город, богатый. Тут всё время люд праздно гужуется, да при деньгах. То юбилей какой справить пожелают, то фестиваль, а то и свадебку. И всем везде веселья хочется, а кто может быть веселее скоморохов? От ответственности и надежд, возложенных на него, слегка кружилась голова. Конечно, Индржих не раз орудовал арбалетом с осадных стен, когда от его сноровки зависела сама жизнь. Но вот так вот, стрелять в мирной обстановке, на глазах у сотен людей… Когда, как ни крути, смерть всё равно с ним рука об руку ходит. Столько надежд и всего одна попытка. Только Барнар был абсолютно спокойным. Крутил в руках жертвенное яблоко и хмылился себе зеленоглазым котом. Разумеется, это был его далеко не первый выход. Но Индржиха удивляло, насколько легко тот вверяет в руки буквальному незнакомцу свою жизнь. – Да что ты весь гудишь, как тетива, – покачал головой парень. И протянул неведомо по какому волшебству возникшую в руке чарку ржаной водки. – На, еntspannen и выдохни маленько. Индржих только покачал головой. Свое успокоение и поддержку он уже получил за кулисами, зарывшись лицом в мягкую тёплую шею своего птенчика. Глаза Яна горели каким-то лихорадочным возбуждением, густо замешанном на гордости. — Удачи, кузнечик! Пусть твоя рука будет крепка, как утренний стояк, – прошептал он на ушко. – Просто представь себе, что яблоко – это очередной паршивый Сигизмундовский лизоблюд, и бей без промаха. – Нет, Барнар, я откажусь, – покачал головой Индржих. И спешно потянулся за чаркой, которую, пожав плечами, скоморох уверенно отправил ко рту. – И тебе крайне не советую. Под недовольный вздох Барнара он выкрутил из его руки стопку и выплеснул жидкость – «да она ж как слеза!», горестно охнул скоморох — на землю. – Не ходи по этой скользкой дорожке, очень прошу тебя, – тихо, но серьёзно сказал Индржих. Заглядывая на самое тинное дно этих зелёных омутов. – Тебе ещё не поздно свернуть с неё. Посмотри, куда это в итоге может завести. Он махнул рукой в сторону далёкого отсюда постоялого двора, на жидкой подстилке которого метался то ли в горячке, то ли в алкогольном делирии Якуб. Притхший Барнар кивнул и отвёл взгляд. Индро понадеялся, что тот поймёт, что его названному отцу нужно не подражание, а помощь. Он уже был несколько раз на представлениях труппы. Но то было из зала, лениво-обезличенное стояние среди толпы. Теперь же, из-за кулис, всё казалось совершенно иным. Каждый свист и каждая овация отдавалась чуткой нотой в сердце. Принадлежавшая кружащейся в алом танце Здене, и ещё немножко – ему самому. Часть команды, часть труппы. Индржих казался себе настолько вросшим в землю, что не был уверен, сможет ли в свой час оторвать пудовые ноги от помоста и выйти на сцену. Он раз за разом искал, и снова находил. Лицо Птачека ясным солнышком маячило в серой толпе. И его жаждущая улыбка, казалось, давала лишних сил. Внезапно, когда подошла его очередь – вслед за отмахавшей подолом Зденой – всё внутри на миг замерло, а потом тугой узел тревоги распался на жалкие тонкие нитки. Всё действо стало именно тем, чем и являлось – развлечением. Что Индржиху сотня каких-то надутых скучающих бюргеров, когда он глядел в глаза целой вооружённой до зубов орде Сигизмундовских предателей? Он надеялся, что никто из толпы его не признает. Попросил даже Маркету грим ему наложить. Сверкал теперь угольными щеками курам на смех. Сияющий предвкушением Ян в толпе показал ему большой палец. И до того он гудел этой своей гордостью, что она просто в глазах светилась и из ушей лезла. Индржих поймал его взгляд и тепло кивнул. К чёрту толпу, он выступит только для своего мальчика. Смутно осознавая, что он должен был что-то сказать — Малька звонко затарахтела запоздалым дроздом над ухом – его ж учили, что нужно сказать, Индржих уверенно придавил арбалет стопой и потянул за козью ногу. Тетива привычно подалась после небольшого усилия, как строптивая девка после ухаживания, болт лёг в готовую лунку. Барнар подставкой под яблоко замер у стены. Недвижный и зажмуренный, будто бы уже заранее пригвожденный. Индржих покачал из стороны в сторону заряженный арбалет, привыкая к весу и балансу незнакомого оружия. Взял прицел, утвердил руку. Где-то над локтем замаячило белое рукоплещущее пятно. Радостный паныч уже предвкушает победу? Нет, его винный с шитьем дублет пучился буфами гораздо правее. Внезапно над белой с золотом парчой высветились чертовски знакомые тонкие усики над выпяченной губой. И водянистые, цвета неухоженного пруда, выпученные глаза. А рядом, в чёрном бархатном берете, похожий на раскаявшегося священника – другое лицо, которое Индро тоже ожидал никогда больше не увидеть. Бледное, тонкое и породистое. Окружённое ореолом злата на изящной шее. Индржих резко выдохнул и намеченным движением спустил тетиву. На томительную секунду позабыв о том, что глаза его так и остались прикованными к стоящим посреди толпы его названному брату, и плечом к плечу прижимавшемуся рядышком пану Иоанну.