Hold my hand

Джисону пятнадцать, когда Минхо берет его с собой в Японию, на Саппоро. Родители сосватали их весной, и теперь Джисону предстоит знакомство с бабушкой Минхо — он честно не понял разницу меж официальным сватовством и обычными посиделками в кафе, на которых их родители просто болтают и напиваются, а им с Минхо приходится вызывать на него с отцом такси и убирать со столов, но надо значит надо. Он предпочел бы провести часть каникул в Кипхо, в доме семьи госпожи Наын, где Минхо появился на свет, однако уже согласился — это первая поездка, в которой он сопровождает Минхо как его признанная пара, и Минхо не терпится представить его главе обширного семейства Ли. К вечеру по дороге из аэропорта Джисон знает все — сколько ей лет, как себя с ней вести, когда кланяться, когда бежать со всех ног, чтоб не огрести тростью вдоль хребта. У них на двоих из шмоток — небольшая спортивная сумка, потому что жарища стоит страшная и они привыкли меняться одеждой, и рука Минхо в его руке горячая и влажная, и на закате они кое-как доплетаются до деревушки с традиционными японскими домами и смешанной рощей по окраине. Джисон прежде никогда не был в минка, и ступать по пружинящим под ступнями татами ему непривычно, и здесь столько комнат, что он теряется почти сразу, и Минхо не тащит его за запястье, как обычно, а степенно ведет по коридору, приобняв за талию. В обеденном зале госпожа Ли долго отчитывает Минхо за окрашенные волосы и обгрызенные ногти, внимательно разглядывает Джисона с макушки до пят, чуть сощуривает свои темные глаза — она очень низенькая и сухая, в унисон своему преклонному возрасту, и аккуратный высокий пучок ее почти полностью седой, и кимоно ее по подолу расшито карпами и журавликами, и Джисон молчит, пока к нему не обратятся, скромно сидит возле Минхо, потупив взор. А потом уговаривает себя ничему не удивляться. — Обаа-сан! — возмущается Минхо, переходит на японский, с которым он с самого детства на «ты», когда она, не мудрствуя лукаво, склоняется над Джисоном и буквально залазит ему в рот своими тонкими пальчиками, велит показать зубы — Джисон слушается, не двигается, пока она укалывается об острые кончики его резцов и проверяет клыки. Ему не очень нравится, что его тестят по-старомодному, как лошадь, но, наверное, визуальный кастинг на место омеги Минхо он все ж проходит. Всю первую неделю его шлифуют и полируют, как драгоценный камень, — госпожа Ли учит его варить рис и вести дом, носить кимоно и всегда держать идеальную осанку, и к пятнице Джисон послушно семенит за ней в тесном льняном юката, мастерски подает чай и обращается к Минхо строго «альфа» и со всевозможными уважительными суффиксами, на японский манер, будто они всю жизнь собираются прожить в таком же доме, на окраине какой-нибудь префектуры Японии, подальше от чужих глаз. Минхо пребывает в таком колеблющемся состоянии, когда его смущают Джисоновы подкрашенные губы и невинное хлопание ресницами и одновременно жестко прет с его вышколенных манер. Джисон решает закупиться косметикой по возвращению в Сеул. За трапезой Джисон будто ненароком приоткрывает запястья и горло, заводит кудрявые пряди за уши и мелко кивает в ответ на каждое слово Минхо, и от его разбавленного кокетства и до нельзя узкой талии, подчеркнутой широким расписным поясом юкаты, у Минхо голос становится ниже и грубее и по скулам разливается розовый тинт, и они учтиво кланяются, благодарят за еду, по-ангельски отправляются спать в девять. Ну, Джисону явно на пользу уроки и сакральные знания от омеги в пять раз старше него, но он интерпретирует их по-своему — он безукоризненно покорный и обходительный утром, пока госпожа Ли объясняет ему разницу меж режимами глажки и открывает тайны тысячи и одного рецепта лапши, он покладистый и тихий днем, пока она заставляет его корячиться с намыванием полов во всем огромном доме, а вечером город засыпает. Просыпается дикий Джисон. В отведенной им гостевой спальне он расшвыривает одеяла с футонов, бесцеремонно толкает Минхо навзничь. — У меня очень удобное лицо, — хитрой кошкой улыбается Минхо, облизываясь, а Джисон слишком слабый человек, чтобы отказываться, — присядешь? Джисон перекидывает худую ногу через его плечи, поддерживая длинные полы традиционных одеяний, и садится ему на лицо. В этом они оба откапывают какой-то максимально безобидный фетиш, что-то вроде насмешки над происходящим, где они вроде бы должны быть предельно серьезны, но Минхо глухо стонет в сырое и горячее меж его ног, потому что стены натурально бумажные и им нельзя шуметь, Джисон зажимает рот ладонью и путается в белоснежных полах юката. Никто не обучал его таким искусствам, но за прошедшее время их с Минхо соперничества в постели он здорово так набрался опыта и теперь ему не стыдно, теперь он заглатывает член Минхо на раз и даже не кашляет, роняет крупные капли слюны с подбородка и пускает вибрацию ему в пах. Минхо снизу вылизывает его с таким усердием, словно они оба вот-вот умрут и больше никогда не познают оральный секс, и это настоящее соревнование, наспех придуманное и нечестное, и Джисон всегда проигрывает, потому что Минхо жадный и подлый и не чурается жульничать. Для Джисона все в любом случае кончается одинаково несправедливо — Минхо засовывает в него язык и делает с ним что-то такое, от чего он готов орать и умолять его, но связные мысли махом вылетают из головы, и он даже не может вырваться из крепкого захвата его грубых рук на своих бедрах. Минхо уже семнадцать, он уже через год заканчивает старшую школу и активно готовится к университету и подачи заявки в JYP, Минхо все еще девственник и все еще не сорвал ему плеву — Минхо лепит какие-то дурацкие отмазки и все спирает на свой непопранный обет целомудрия, и Джисон смеется над ним в голос, потому что регулярно расчехляет все его целомудрие и сплевывает после в полотенце, потому что они, блять, сосватаны, и Минхо его альфа, и они влюблены друг в друга, кажется, уже пару-тройку веков. И Джисон хочет принадлежать полностью, хочет метку, как у всех, что-нибудь, за чем сможет прятаться от пристальных взглядов других альф и собственного страха остаться странным и потерянным в песочнице. Минхо не сознается, кому из родителей и что пообещал, не соглашается ни в какую, пусть даже ему вдвойне тяжелее сносить Джисонову агрессию. И в конце концов Джисон его понимает. Тайком поддерживает. Минхо отпускает его после заката, когда он уже ни на что не годен и просто лежит с разведенной рогаткой, в измятом сдернутом с плеча юката, разоренный и измотанный. Минхо в скором будущем восемнадцать, и Джисон вовсю готовится перейти к нему в бессрочное владение. Ночи проходят в контраст спокойно — Джисон чинно укладывается щекой на его грудь и стягивает маску для сна на глаза, и они засыпают помирившимися, как подобает среднестатистической семейной паре, будто репетируют будни на десятилетие вперед. Этакий тест-драйв семейной жизни. Естественно, пару раз ему прилетает от госпожи Ли тростью по лодыжкам — он то косячит с сервировкой, то бьет блюдечко из ее любимого фарфорового сервиза, но она сразу же перестает ругать его, стоит Минхо вскочить на ноги и нахмуриться. Минхо не говорит ничего и тут же возвращается на подушку, но у Джисона сердце проваливается под пояс юката и подкатывает вязким киселем к диафрагме, ибо он, может быть, и заработал пендель по своей врожденной вредности, но Минхо ведет себя так, словно непорочнее него нет создания во всем мире. Всегда так было, что б Джисон не учудил. Госпожа Ли на это многозначительно щурится и быстро-быстро обмахивается веером, чтоб у Джисона было время исправить оплошность и накрыть стол как подобает. За первые выходные он полностью зазубривает правила проведения чайных церемоний и основы каллиграфии и сам одевается в многослойные кимоно в правильном порядке, на чистом рефлексе выполняет любые поручения госпожи Ли и даже пару раз пробует не перечить Минхо наедине, и прогресс явно ее радует — Джисон все реже слышит порицание в свой адрес. Им здесь понастоящему кругом довольны. — Тебе нужно больше есть, — подмечает госпожа Ли в понедельник перед обедом, когда Джисон зависает в ее спальне с ворохом канвы на коленях, — талия тоньше веток акации. Он поднимает голову на миг, с облегчением не обнаруживает суровости в ее тоне и согласно кивает. Даже если он так не думает, это никого не волнует, и все свободное время здесь они с Минхо тренируются в горах и явно не страдают гиподинамией, и госпожа Ли уже трижды сетовала на его торчащие ключицы и слишком худые на ее вкус бедра. Джисон смиренно сносит каждое ее слово, не противится ни единому жесту — она переодевает его по сто раз на дню, как куклу, восторженно прищелкивает языком от вида его светящейся в полумраке белой кожи, прикладывает полотна оранжевого и фиолетового шелка к его лицу и поминутно спрашивает, что ему больше нравится, треплет мягко за пухлые щеки, и от этой нежности у Джисона все внутри переворачивается. Вообще Джисону нравится только сидеть на Минхо в подлеске да рассыпать его светлые волосы сквозь пальцы, но он оставляет оба варианта, прихватывает еще цветастый оби сверху. Но сегодня госпожа Ли явно задумала что-то еще. У Джисона чувство, будто наступает вторая стадия кастинга, и теперь он значит куда больше, чем симпатичная игрушка для ее подросшего внука. Он слабо улыбается ей, заканчивает вышивку и благонравно складывает руки — ему подают знак идти рядом, не следом, ведут еще глубже в дом, и он понимает, что сейчас что-то будет. В большом зале с нишами для свитков и семейных фотопортретов в рамках госпожа Ли вручает ему особенный подарок — Джисон предпочел бы не смотреть, пока не останется один, но пальцы его сами тянут атласные ленты на коробке, и он ахает, стоит ему сдвинуть крышку. Там расшитое золотыми нитями кимоно — Джисон видел его на госпоже Наын со свадебных фотографий, вообразить не мог, что однажды оно достанется ему. За ребрами у него вдруг гулко и шумно, и он не может вдохнуть первые пять секунд, вторые вспоминает, как правильно падать в поклон и немеет лицом в татами. Он не надеялся на благословение, по правде говоря, вообще не думал, что его оставят здесь дольше чем на пару дней, и воздушная ткань в коробке холодит его ладони и заставляет трепетать в восхищении — он связан словом, он омега Минхо, и вот его обещание, вот его свадебный наряд, гарантия, что Минхо достанется именно ему. Клятва, наверное. — Обаа-сама, — несдержанно всхлипывает он, мечется взором с коробки на нее и обратно. Выходит как-то жалобно, и Джисон сжимается в комок от нахлынувшего ощущения — оно как вязаный свитер, охватывает его целиком и колет его чувствительную шею, и он хорохорится и все чванится, какой он взрослый и самостоятельный, а сам не в силах выдержать, а самому страсть как страшно. Над ним и ответственность, и килотонны собственноручно возложенных ожиданий, и все-все тайны и застывший смех с альбомов их родителей, и непримиримые разногласия с Минхо, и титул главного омеги дома, и столько всего, что ему лишь предстоит узнать, столько сделать, это нереально. Госпожа Ли невесомо гладит его по волосам. Джисон уверен, что у нее тоже где-то есть свадебное фото в этом золотом кимоно. — Ну-ну, полно, — приговаривает она, пока он трясется от шока в ее полуощутимом объятии, — не бойся, дитя мое. Начнешь больше есть, и обязательно станет впору. Он пропускает смешок в ладонь и пламенно уверяет ее, что отныне будет есть как не в себя и обязательно дорастет до всего этого. Станет супругом Минхо, возможно, продолжит род Ли, останется на Саппоро в качестве преемника даже. От таких перспектив комната вращается каруселью перед взором его, и госпожа Ли коротко утешает его, хоть жалеть его не за что, и он сам понимает, насколько счастлив. Он закрывает коробку со своим будущим, туго стягивает лентами. Встает с колен повзрослевшим еще пуще. — Добро пожаловать в семью, — госпожа Ли низко кланяется ему, ловит его за запястья своими маленькими ручками, чтоб он окончательно не грохнулся в обморок. Так-то в их семье он уже давно, и у него нет родных бабушек, но он уже догнал, что это их коронное блюдо как вида в целом — пичкать до отказа любого, кто вхож в дом и более-менее походит на кандидата во внуки. И доводить до слез такими вот фамильными сокровищами в качестве подарков. И да, ему и вправду стоит больше есть. Он рассказывает все Минхо вечером, когда с него сваливается бремя нежданной тревожности и мандраж от размышлений на тему его собственной свадьбы — Минхо даже не удивляется, словно все знал заранее и без него, и специально привез его сюда, чтоб он ежедневно ловил лайфхаки домоведения и благодарил небеса за одно существование преступного синдиката Ли, смеется над тем, что Хенджин опять будет круглые часы подряд на тренировках ныть, что Джисон его обошел. При чем тут Хенджин и где обошел, Джисон не догоняет и даже не пытается. У него сердце в кубышку и мозги в кашу. — Котеночек, — роняет Минхо ему на ухо, закусывает заостренный кончик, подтаскивая Джисона ближе к себе под одеялом. Это нежная возня, отголоски их ребячьих привычек с детства, совсем не тот ожесточенный голый рестлинг, что они устраивают из каждой попытки нормально поласкать друг друга, и Джисон расслабляется от его запаха, целует его лениво, и время тянется, как мед с деревянной мешалки. И он никогда не говорил Минхо, что любит его, хотя должен был — больше самому себе, но все же. Минхо знает его лучше него. Обучение его заканчивается официальным благословением от госпожи Ли и их с Минхо переплетенными пальцами на полу в зале с ритуальными принадлежностями. Госпожа Ли все ж напоследок приправляет им макушки щелбанами и сталкивает их лбами для затравки, но тем, кто вырос на целебных подзатыльниках и профилактических хлестаниях полотенцем от госпожи Наын, подобные экзекуции вообще нипочем. Остаток каникул они проводят активно готовясь к подачи документов в JYP. О позабытый тетрадке в прихожей дома Ли, которую он оставил, когда приходил мириться с Минхо после его первого гона, Джисон долго не вспоминает, пока однажды Минхо сам не напоминает: — И ничего, если там все сгорит, да? — после очередного перебрасывания взаимными колкостями, тянет Минхо, щекоча краем носа в уголку шеи Джисона, когда уже вся агрессия сошла на нет. Джисон в миг алеет и бледнеет, румянец красит в закат его мягкие щеки, и он наравит выпутаться из загребущих рук Минхо, но тот лишь пуще жмется к нему. Минхо все больше проводит времени в танцевальной студии, договаривается с владельцем о дополнительных часах для тренировок и не отлипает от видео-созвонов с Хенджином. Первый этап видео-кастинга они прошли, и не умолимо приближается уже оффлайн конкурс, где Минхо должен будет представить несколько танцев. И эти успехи и стали тем катализатором для Джисона, которого ему не хватало все последние годы. Он наматывает все свои сопли в кулак, унимает колотущиеся коленочки и договаривается встретиться с ребятами, «друзьями- по переписке». Потому что, да, песня классная, и Джисон знает, он гений, но вряд ли Минхо разрешат выступать, пока Джисон будет рядом бренчать на старой отцовской гитаре. Чанбин и Бан Чан, они оказываются уникальными ребятами с такой теплой душой на распашку, что Джисон и не замечает, как волнение, непокидающие его годами, улетучивается и на сколько ему комфортно в окружении их двоих. Бан Чан - действующий трейни на позиции продюсера в JYP, что поражает Джисона до глубины души и заряжает еще большей мотивацией. Они пишут пару треков на пробу, набрасывают текста, смеются и пилят видосы на YOUTUBE. Его мир потихоньку расширяется чуть дальше отчего дома, кафе госпожи Наын с ее расписным ханбоком и полянки на пролеске в чаще леса у набережной. Джисон не боится. Джисон не думает о пространном будущем, потому что оно волнует его куда меньше того, что у него есть сейчас - исписанных тетрадей, сохраненных скринов с записей Минхо, его теплых ладоней и лениво-тягучих поцелуев на прощание. Минхо не спускает его с колен, когда они одни. И Джисон больше не просит его ни о чем, не требует, ибо не должен, и у него полно негативного опыта с тем, что он может натворить сгоряча. Ему охота верить, что житейская мудрость передается бытовым путем. К концу каникул, на семейном ужине в кафе госпожи Наын, к ним почему-то присоединяется Хван Хенджин, да не один, а со своей мамкой и отцом. Джисон опять ловит когнитивный диссонанс от того, насколько Хенджин похож на свою мать, и такое запредельное количество маминых сыночек копий на один квадратный метр у него рябит в глазах. — А длиногач твой тут что забыл? — шепотом возмущается Джисон, наклонившись к Минхо, он заметно нервничает, трясет неуемной ногой, но Минхо накрывает его коленочку своей широкой сухой ладошкой, успокаивающе поглаживая. — Я же еще в школе рассказывал, — Минхо лениво цокает, закатывая глаза, но недовольство у него напускное, Джисон с десяток лет выучился различать, когда Минхо хочет действительно посраться, а когда язвительность его - дань кошачьим предкам, — пришел к Енбоку свататься. От природы округлые глаза Джисона, становятся еще круглее, и он таращит свои глазенки с крупную монету то на Минхо, то на госпожу Наын, перешептывающейся с братом мужа, отцом Феликса, то на Хенджина, непривычно тихого, пытающегося, несмотря на высоту своего роста, спрятаться за материными плечами. Он одергивает рукава своего вышито золотыми узорами ханбока, прикрывая тощие запястья, нервно поправляет нежно розовый ворот, длинные цепочки его серебряной заколки перезваниваются от неловких движений, поблескивают кристаллами -бриллиантами в лучах закатного солнца, и весь он словно драгоценность, ни следа от бойкости и резкости, разившей даже через экран, когда Джисон заставал Минхо за видео-созвоном. Мать Хенджина что-то бойко вторит родителям Феликса, и жесты ее росчерки ножа по ветру, то впиваются в воздух в комнате, то как будто мажут по Джисону с Минхо. Видно, что это их не первая встреча, но именно таким составом, корейским представительством семейства Ли, они собираются впервые. И от этого Джисону пуще неловко. Она что-то вскрикивает про золотое кимоно, про очередность, про то, что Енбок сын старшего Ли, и для Джисона вновь все проясняется. Ему казалось, что еще лет с девяти, от него никаких деталей не скрыть, но, видимо, это касалось только всего, что связано с Минхо - всегда Минхо. Вместо знатного возможного скандала с родней или даже драки, госпожа Наын, во время вникшая в разборку, всех угомоняет и рассаживает вокруг стола, на котором нет свободного места от всех закусок, что Джисон уже рассервировал по пиалкам. — Всегда знал, что однажды встречу тебя здесь, — просто признается Хенджин, прислонившись к увитому лозой столбику крыльца, зачем то последующего за Джисоном на задний дворик, — ты меня выбесил сразу, еще когда в средней до произношения докапывался, а я подружится хотел. Никогда не знал других мальчиков - омег, а о тебе Минхо-хен рассказал. Но ты совсем другой оказался, ни добрый, ни нежный. Бесишь. Хенджин вываливает на него все, что копилось в нем за эти годы всей средней школы, что давило на грудь и выхода не находило, потому что слов назад уже не вернуть, потому что желание помириться должно от обоих идти, и, если Джисон даже толком не помнил их ссор, то в Хенджине обида лишь больше собиралась тугим комом из недомолвок и едких фраз. Джисон тихо кивает, но не хочет перебивать. Пусть даже если обидные фразы сейчас сорвутся с губ Хенджина, он готов, он ярко помнит наставления госпожи Наын о том, что больно будет всегда, всю жизнь, и если это шанс им с Хенджином, если не помириться, то хотя бы выстроить зыбкий нейтралитет, то Джисон готов. — И то, как вы с Минхо-хеном снюхались, будто рождены были под одной звездой, тоже бесит, — Хенджин снижает обороты, переходит на ели различимый шепот, но глаза его наливаются океанами бескрайней жгучей обиды и несправедливости, — нам с Феликсом было очень тяжело… — Нам тоже было нелегко, Джини, — мягко отвечает Джисон шепотом, ему хочется прилуниться к Хенджину, даже дать чуть потереться о себя, лишь бы успокоить этот соленый неконтролируемый поток, что тянет от него вместо успокаивающего бриза, — то, что видишь ты и все вокруг, это результат труда, Джини. Мы каждый день трудимся и учимся понимать друг друга. Так будет всегда, нужно быть готовым к этому. Джисон протягивает руку к Хенджину, и это не только его бледная ладонь, тянущая к себе в объятия за край рукавов ханбока, это рука принимающая к себе в сердце и душу, теперь Хенджин не просто друг его альфы, он тоже часть его семьи, и он неимоверно красив в закатных солнечных лучах, Хенджин старше Джисона, но Джисону вручила госпожа Ли титул главной омеги дома, и Джисону хочется оправдать вложенное доверие, как и фамильное золотое кимоно, Джисон станет мудрее и отвественее. Джисону пятнадцать, когда его главная дорога расстилается перед ним широкой полосой.