II. Tentatio
29 апреля 2025 г., 19:58
Примечания:
Tentatio — латинское слово, означающее искушение, испытание или проверку веры.
«In nocte temptationis anima flamma fit»
Служба закончилась так, будто кто-то резко оборвал нитку. Чонгук не сразу понял, что можно встать и уйти. Он смотрел в одну точку на полу, где от витража тёк жёлтый свет, дрожащий в полумраке. — Идём, — мать коснулась его локтя пальцами, холодными и сухими, как лист осеннего дерева. Он вздрогнул, поднялся на ноги — ноги ватные, будто чужие. Сквозь гул в ушах он слышал, как скрипели скамьи, как шептались старики в углу, как кто-то вздыхал, поправляя пальто. Чонгук шёл за родителями, как на привязи. Словно у него не было выбора. — Подойди к Сонхи, — шёпот матери настиг его у выхода, лёг на ухо липким прикосновением. — Помни, что я тебе говорила. Чонгук мотнул головой — не в отказ, нет. Просто, чтобы стряхнуть с себя эти слова, эту просьбу, этот мир, в котором он не имел права быть собой. Но Миён уже направилась к девушке, увлекая его за собой незаметным движением руки, хватая за запястье. Сонхи стояла чуть в стороне, у свечей. Она склонила голову, будто молилась, но, когда они подошли, подняла взгляд. Тихий. Привычный. Пустой. — Сонхи, дорогая, — заговорила мать, улыбаясь так тепло, что от этой фальши бросало в дрожь. — Чонгук хотел бы пригласить тебя в воскресенье на ужин. После мессы. Чонгук сглотнул. Губы пересохли. Он открыл рот, но слова застряли где-то между горлом и сердцем. Сонхи смотрела на него ожидая. В её взгляде не было ни осуждения, ни нежности. Только терпение. Как у всех здесь. — Будет здорово, если ты придёшь, — выдавил он, сжимая кулаки в карманах. Сонхи улыбнулась, но Чонгук заметил эту лёгкую тень улыбки без искренности. Будто родители тоже заставляли её. Уже всё было незримо сказано, а их будущее выбрано, но не ими. — Конечно, — сказала она, и её голос рассыпался в воздухе, как пепел. Мать была довольна. Она кивнула Чонгуку так, словно он только что сдал важнейший экзамен. — Пойдём поприветствуем Отца Кима, — сказала она потом, увлекая их дальше. Чонгук снова шёл за ней, как по канату над пропастью. Отец Ким стоял у самого выхода: высокий, спокойный, ощущение, что он растворяется в сумраке церкви, в запахе воска и ладана. Свет свечей касался его лица мягкими бликами, вытягивая тени под глазами, по линии скул. Миён первой склонила голову в вежливом поклоне: — Спасибо за службу, Отец Ким. — Слава Богу, — ответил он тем же глубоким, ровным голосом, от которого у Чонгука снова подкосились ноги. Мать продолжила — привычно, легко, как отрепетированный текст: — Раз вы завтра тоже будете проводить мессу… Не откажетесь ли прийти к нам на ужин после? Это всего десять минут ходьбы. Никаких хлопот. Просто чтобы поближе познакомиться с семьёй прихода. На миг повисла пауза. Чонгук чувствовал, как всё его тело напряглось. Как сердце застучало в ушах. Как ладони вспотели в карманах. Отец Ким смотрел на мать, но когда заговорил, его взгляд остановился на нём. Только на Чонгуке. — Буду рад, — спокойно ответил пастырь. И в этих словах было что-то такое, отчего у Чонгука спёрло дыхание. Он не помнил, как кивнул. Как пролепетал в ответ: — Мы будем ждать… Голос сорвался на последнем слове, прерываемый невидимыми пальцами, сомкнувшимися на горле. Миён довольно кивнула ещё раз, мягко подталкивая Чонгука к выходу. И только тогда, обернувшись на прощание, юноша снова поймал взгляд пастора. Медленный. Тяжёлый. Обжигающий. Чонгук вздрогнул и вышел в прохладную ночь.***
Дом встретил их запахом дерева, лаванды и легкой прохлады. Миён сняла шарф, аккуратно развесила пальто. Хосок молча пошёл на кухню, проверяя чайник. Чонгук стоял в коридоре, не двигаясь, чувствуя, как ладони дрожат. — Не забудь завтра помочь мне с сервировкой, — бросила мать через плечо. — Да, — еле слышно ответил Чонгук. Он не разувался. Не раздевался. Он просто поднялся по лестнице в свою комнату — тяжело, казалось, что на плечах висела неподъёмная цепь. Комната ожидала его пустотой. Тусклый свет ночника, стекая по стенам, заполз в уголки, но не разогнал ни тени, ни тяжести, что застряла где-то под сердцем. Чонгук, захлопнув за собой дверь, прислонился к ней спиной, ведь только так мог удержать себя от расползания на куски. Тело ещё дрожало. Ещё помнило. Касание. Взгляд. Голос. Пальцы, что коснулись его губ с таким невыносимо бережным давлением, будто боялись оставить след. Но оставили. Оставили так глубоко, что теперь хотелось содрать с себя кожу. Но даже это не помогло бы стереть тот короткий миг чужого прикосновения. Он шёл к кровати, не включая свет. С каждым шагом в груди стягивалась тугая проволока, разрезая органы. Всё тело гудело. Там, в церкви, он почти ничего не понимал, только чувствовал, как трескалось что-то внутри него. Руки дрожали, когда он стягивал с плеч пальто, что стало в сто раз тяжелее. Пальцы срывали пуговицы рубашки на ходу. Горло перехватывало от стыда, но остановиться он не мог. Чонгук упал на кровать, на разглаженное одеяло, запрокинув голову назад, вглядывался в пустой потолок. Ткань шершаво касалась кожи, но он уже не чувствовал ничего, кроме одного: тяжёлого горячего пульса в паху. Чонгук сжал пальцы в кулак, пытаясь заставить себя остановиться. Тщетно. Он зажал рот ладонью, другой рукой, судорожно расстёгивая брюки, стягивал их вместе с бельём вниз по бёдрам. Холод обдал разгорячённую кожу, но в этом было что-то нужное. Что-то, что помогало не сойти с ума окончательно. Он провёл пальцами по собственному члену — неловко, жадно, словно это был не он сам, а кто-то другой. Будто чужая рука. Будто его рука. В голове вспыхнули яркие воспоминания. Чужой, низкий, но до дрожи приятный голос, чужие глаза, изучающие саму душу Чонгука, тепло чужих пальцев на собственных губах. Чонгук зажал рот сильнее, глуша сдавленный стон. Он хотел, желал, чтобы это был Отец Ким. Чтобы это были его пальцы, скользящие по чонгуковому члену. Чтобы это была его ладонь, прикрывающая чонгуков рот, не давая сорваться, не давая выдать всё, что распирало изнутри. Рука скользнула вдоль ствола, почти грубо, почти в отчаянии. Чонгук выгнулся навстречу, не отдавая себе отчёта в том, как быстро заводится, как быстро тело берёт над ним власть. Он дрожал. Он рвался изнутри. Пальцы скользили быстрее, резче, а в голове снова и снова вспыхивали короткие образы: тяжёлый взгляд, рука с облаткой, голос, обволакивающий грудную клетку, прикосновение к губам, такое лёгкое, такое болезненно-жгучее. — Боже… прости, — сорвалось с губ, вдавливаясь в ладонь. Тело дрожало всё сильнее. Жар растекался по животу, стекая тяжёлыми каплями вниз. Он судорожно сжал член в руке, теряя ритм, выдох сбился, а в голове смешались молитвы и стоны. Грех был во всём. В каждом его движении. В каждой мысли о нём. Оргазм обрушился быстро, без предупреждения. Судорога прошла по всему телу, выгнув дугой. Тёплое семя выплеснулось на живот, на пальцы, на простыни. Но ему было всё равно. Он даже не дышал в этот момент. Только жадно всхлипывал в ладонь, не в силах остановиться. Тело обмякло, проваливаясь в простыни, тяжёлым камнем утонуло в собственном грехе. Чонгук лежал так с полуоткрытыми глазами, с липкой кожей на пальцах, с сердцем, которое билось больно и рвано, удушливо держа его за горло. Он задыхался от вины. От стыда. От сладкой муки, что растекалась внутри медленным ядом. Чонгук потянул одеяло на себя, укрываясь, словно прячась от кары. Сжал руки в замок и тихо, срывающимся голосом начал молитву: — Господи… прости меня. Я… я не хотел… я… не должен… И с каждым словом становилось только хуже. Потому что это было не просто плоть. Это было желание — не к Богу. А к тому, кто должен был быть выше этого. К Отцу Киму. К греху, который он уже впустил под кожу. Одеяло обожгло кожу жарче, чем руки. Жарче, чем грех. Чонгук вцепился в край ткани так, что побелели костяшки пальцев, и прижал к лицу, пытаясь вытереть вину вместе со слезами. Но не мог. Ничто не могло вырвать того, что уже пустило корни в его теле. — Господи… прости меня… — голос дрожал, рвался на шёпот, на всхлип, на тишину. В животе всё ещё горело. Пульс отдавался в паху глухими тяжёлыми ударами, не давая телу забыться. Не хотело отпускать. Чонгук вжимался лбом в колени, которые подтянул к груди, будто мог сжаться в точку, исчезнуть. Слова молитвы вылетали сами собой, как заговор, как судорожная попытка вытолкнуть наружу всё грязное, только что выплеснувшееся через него. — Я не хотел… Я… я просто слабый… Прости меня… пожалуйста… И всё равно в мыслях стоял он. Высокая фигура у алтаря. Чёрная сутана, обтягивающая тело так, что от одного взгляда хотелось закрыть глаза и не открывать больше никогда. Голос, обволакивающий грудную клетку, прошивающий насквозь, как копьё. Пальцы, лёгкие, почти невесомые, касающиеся его губ. Чонгук сжал кулаки сильнее, до боли в костях, до онемения в запястьях. Он не имел права так чувствовать. Ни перед пастором. Ни перед Богом. Он задыхался. Его собственные рёбра безжалостно сжимали сердце. Внутри всё крошилось: мелко, в пыль, в ничто. — Я… не хотел… — едва слышно шептал он, задыхаясь от собственной слабости. И всё же рука снова скользнула вниз — не из похоти, а из безысходности. Пальцы едва коснулись вспотевшей кожи живота, и новая волна стыда накрыла его с головой. Грешник. Презренный. Проклятый. Чонук дрожал, запутавшись в собственном дыхании, в скомканных мыслях, в своих собственных трепещущих, грязных руках. На миг ему показалось: вот сейчас, сейчас Бог разверзнет небо и ударит в него молнией. Он этого ждал. Жаждал. Потому что эта боль внутри, это сладкое томление в паху, эта бесконечная жажда чужого прикосновения — всё это было хуже смерти. Чонгук вжал лицо в подушку и, наконец, позволил себе разрыдаться. Беззвучно. Рвано. С каждым судорожным вдохом, с каждым дрожащим выдохом. Слёзы пропитывали ткань, горячие, солёные, ведь он плакал не о себе — о том, кем ему никогда не стать. Чистым. Отец Ким стал для него не просто мужчиной. Он — грех, которого нельзя ни коснуться, ни вымолить. И который всё равно уже врос под кожу. Как яд. И Чонгук знал: как бы он ни молился сейчас, завтра всё повторится. Завтра он снова увидит его. И снова забудет, как дышать.***
Утро встретило Чонгука серым светом. Протёртым, словно ткань неба истёрли до дыр. В комнате пахло древесиной и чем-то тяжёлым. Казалось, что сам воздух за ночь осел на пол тонким налётом тоски. Чонгук поднялся медленно. Ноги дрожали, как у простуженного. В груди — пустота. Тяжело. Словно с вечера в него засыпали мокрый песок, и теперь каждый вдох вызывал глухую боль. Он почти не спал. Снова и снова проживая ту короткую сцену: тусклый свет свечей, чужая рука, его губы, его взгляд. И каждый раз, стоило ему сомкнуть веки, внутри взрывался тот самый миг — касание, горячее и запретное, что врастало в кожу глубже всех молитв. Он долго стоял под душем, горячая вода струилась по его телу, почти обжигая. Чонгук скрёб себя мочалкой до красных пятен, стремясь стереть с себя не грязь — грех. Стереть память о его руке. Его дыхании. Его взгляде. Но сколько бы ни тёр, касание пастора не уходило. Оно вросло в кожу, заполнило вены. Оно растворялось в крови, в дыхании, в каждом стуке сердца. Когда он, натянув на свежевымытую кожу рубашку, спустился вниз, мать уже накрывала на стол. Пахло хлебом, тушёными овощами и каким-то терпким травяным чаем. Всё было, как всегда. Как положено. Как должно быть. Чонгук подошёл молча, принялся резать хлеб. Лезвие ножа тяжело шло сквозь корку, и каждый резкий сдавленный хруст отзывался в ушах болью. — Не забудь надеть шарф, вечером прохладно, — сказала мать, поправляя скатерть. — И причешись нормально, Чонгук. Он кивнул. Молча. Он делал всё, как надо. Как учили. Как от него ждали. Но внутри всё скреблось, жгло. Тень чужого прикосновения пульсировала под кожей, вырастала с каждым часом, не давая ему вдохнуть по-настоящему. Весь день тянулся, как густой мёд, залитый в лёгкие. Время липло к пальцам. Мысли кружились по кругу. Они, как рой ос, мешали сосредоточиться на чем-то одном, особенно ближе к вечеру, когда Чонгук помогал матери сервировать стол. «Это в высшей степени неправильно. Он пастор. Я… грешен» — крутилось на повторе в голове юноши. Он отрывался от стола, менял тарелки, раскладывал вилки и ложки, развешивал салфетки так, чтобы всё выглядело идеально. Всё правильно. Всё чисто. А внутри… Внутри гулко билось: «Он снова будет там».***
Хосок молча ждал у двери. Чонгук торопливо накинул пальто. Туфли сегодня надеты с носками, но каждый шаг всё равно отзывался в ступнях стёртыми воспоминаниями о вчерашнем. Солнце клонилось к закату, когда они вновь пошли к церкви. Булыжная тропинка под ногами ощущалась холоднее. Каменные стены — выше. Фонари зажглись позже обычного, и дорога виделась полупрозрачной, будто их тени шли сквозь туман. Он ступал осторожно, казалось, что земля могла в любой момент провалиться под ним. Церковь встретила их тем же запахом: воска, старого дерева и чего-то тяжёлого, полупрогнившего в самой сути стен. Миён поправила Чонгуку шарф. Хосок ничего не сказал, только кивнул, передавая невидимую тяжесть ожиданий прямо на плечи. Внутри находилось чуть больше людей, чем вчера. Видимо, желающих увидеть нового пастора было слишком много. Шёпот. Тихие кашли. Перебор чёток. Чонгук опустил глаза в пол. Его каждый тихий шаг казался громче предыдущего. И только когда он уже сидел на своём месте — между отцом и матерью, руки сжаты в коленях, пальцы сведены в замок — он снова почувствовал это. Взгляд. Он не сразу осмелился поднять глаза. Но когда всё-таки поднял — его сердце дёрнулось, как пойманная птица. У алтаря — он. Отец Ким. В той самой чёрной сутане, которая плавно и правильно сидела на чужом теле. Тени свечей скользят по его фигуре, вырезая из мрака только очертания. И взгляд — пронзающий насквозь. Спокойный. Ровный. Как нож, вонзённый без лишнего усилия. Чонгук едва не вскрикнул, так сильно внутри дрогнуло. Чонгук отвернулся первый. Опустил голову. Пытался молиться. Но вместо слов в голове стояли только чужие пальцы на его губах. Чужое тепло на коже. Он шептал молитвы вполголоса, только чтобы не слышать, как громко стучит в ушах его собственное сердце. Чонгук знал: это всего лишь начало. Всё только начиналось. Служба стекала к концу, как песок сквозь тонкую трещину в стекле: медленно, ощутимо, но неотвратимо. Воздух в церкви — тяжёлый, пропитанный влажным воском и едким ладаном, оседал на коже, впиваясь в волосы, въедался в самое тело, мечтая остаться там навсегда. Чонгук стоял между родителями, вытянутый струной, пальцы переплелись в молитве, но мысли разрывались на клочья. С каждой минутой сердце билось сильнее, спотыкалось на ровном месте, норовя вырваться из груди, чтобы сбежать подальше от ожидания. Пастор шагнул к алтарю, всё так же медленно, плавно, как и вчера. Чёрная сутана живой тенью обнимала его тело. В свете свечей лицо Отца Кима выглядело высеченным из мрамора: резкие линии скул, тусклый блеск глаз. Ничего лишнего. Ничего, за что можно было бы уцепиться, кроме самого взгляда, которым он по-прежнему обнажал сердца. — Идите с верой, братья и сёстры, — негромко, но густо сказал он, пересекая пространство между алтарём и прихожанами, — и примите Тело Христово, дабы укрепить души ваши в истине. И Чонгук снова оказался в этом коротком, душном коридоре между желанием и страхом. Между взглядом пастора и собственной кожей. Он шёл медленно, чувствуя, как туфли скользят по гладкому камню, как ткань рубашки липнет к спине от напряжения. Очередь к алтарю двигалась будто сквозь воду — медленно, вязко, затягивая в себя каждую секунду ожидания. Чонгук шагал вперёд с чужими спинами перед глазами и с собственным сердцем, гулко бьющимся в висках. Он знал, кого увидит впереди. Знал и всё равно не был готов. Когда настал его черёд, он поднял глаза. Отец Ким стоял в том же свете, в том же мерцающем свечами мареве. Только взгляд его был другим: спокойным, собранным, как утренний лёд, под которым прячется живое течение. В руках пастора дрожал белоснежный кружок облатки — крошечный кусочек мира между ними. — Тело Христово, — тихо, почти шёпотом произнёс он. Чонгук попытался вдохнуть, но воздух, холодный и колючий, застыл в горле. — Аминь, — сорвалось с его губ, трепетно, почти на изломе. Он подался чуть вперёд, сам того не замечая, но желая и надеясь на то же прикосновение, на тот же искристый ток, что вчера вспыхнул под кожей от случайного касания чужих пальцев. Но пастор был осторожен. Безупречно осторожен. Он вложил облатку прямо на язык Чонгуку, не касаясь губ пальцами, не позволяя себе даже лёгкого соприкосновения. Чонгук ощутил разочарование так ярко, словно кто-то выдернул из него весь воздух. Тонкий вкус пресного хлеба не заполнил пустоту. Только холод коснулся его сердца, медленно растекаясь по телу. Пальцы дрожали. В груди поднималась странная волна, почти обида, тоска, которую он сразу же попытался погасить в себе, зажимая зубы крепче. Чонгук, отведя взгляд, невольно сгорбился, скрываясь от самого себя. Сделал шаг в сторону, уступая место следующему. Почти споткнулся на пустом месте. В груди стояла тяжёлая, давящая тишина, и даже слабый аромат ладана вдруг казался неприятным, резким. И всё, что он нёс обратно к лавке в груди — это не благословение. Это чужое отсутствие. И странная пустота на губах. Когда служба закончилась, и люди стали расходиться, их маленькая семья осталась у дверей, как договаривались. Воздух стал чуть легче, но это не принесло облегчения. Напротив, тревога внутри только сгущалась, как перед грозой. Отец Ким, проходя мимо, замедлил шаг и, почти незаметно кивнув, сказал: — Подождите здесь. Я сейчас переоденусь, — его спокойный низкий голос шёл прямо в грудную клетку, заставляя сердце выбиться из ритма. Чонгук кивнул, опустив взгляд в пол. Ладони опять повлажнели. Он услышал, как мать тихо сказала отцу: — Какой внимательный молодой человек. И Хосок только молча кивнул в ответ. Время растягивалось липкими каплями. Пахло старым деревом, свечной гарью, чем-то заплесневелым в углах. Чонгук смотрел на пустые лавки и пытался думать о чём-то другом. О чём угодно. Но когда Отец Ким вернулся, уже без сутаны, в чёрных брюках и простой чёрной рубашке, поверх которой было накинуто пальто того же цвета, казалось, что воздух в церкви дрогнул. Просто человек. Просто пастор. Но Чонгуку всё равно стало трудно дышать. — Готовы? — спросил мужчина, обращаясь сразу ко всем, но взгляд скользнул по Чонгуку быстрее, чем по его родителям. Мать закивала слишком оживлённо: — Конечно! Нам всего десять минут пешком. Они пошли по узкой тропинке вдоль церкви. Глаза цеплялись за неровный булыжник, местами скользкий от недавнего дождя. — Ой, я совсем забыла! Нам нужно ещё зайти к тёте Мин на минуту, — резко произносит Миён и потянула за собой мужа, — идите пока, мы догоним вас у дома! Чонгук даже не успел ничего сказать. Он остался на тропинке один на один с Отцом Кимом. Между ними расстояние меньше полуметра. Слишком мало. Но в тоже время слишком много. Тишина вязкая, словно мёд, стекающий по пальцам. Они шли рядом, и в какой-то момент, совершенно случайно, их руки почти соприкоснулись. Пальцы Чонгука зацепили край чужого рукава. Он вздрогнул, едва не споткнувшись, и быстро спрятал ладонь в карман. Отец Ким заметил. Но ничего не сказал. Только взгляд задержался на мальчишке дольше, чем следовало бы. — Ты выглядишь… напряжённым, — спокойно сказал он, глядя перед собой, как бы между делом. — Всё хорошо? Голос мягок настолько, что Чонгук почувствовал, как сжимаются пальцы в карманах, как хочется исчезнуть прямо здесь, раствориться в воздухе. — Всё хорошо, Отец Ким, — выдавил Чонгук через силу чуть охрипшим голосом и добавил почти шёпотом: — Простите. Пастор обернулся на него — легко, не давя, но внимательно. — За что ты просишь прощения, дитя? Чонгук сжал зубы. Плечи напряглись. Горло сжалось, словно там выросли шипы. Он не ответил. Не мог. И только ветер мягко прошелестел между ними, подхватив обрывки чужих мыслей. Плотная тишина обволакивала, как вечерний туман. Чонгук шёл сбоку, чуть сзади, чувствуя, как всё внутри него сжимается от осознания этой близости. Он слышал каждое чужое дыхание. Слышал, как под обувью пастора скрипит гравий, как тихо шелестит ткань его одежды. И шаг за шагом его собственное сердце начинало биться всё быстрее. — У вас… — голос предательски дрогнул, и Чонгук поспешно прокашлялся. — У вас красивое чтение. Отец Ким повернул голову чуть в его сторону. В полутьме фонарей его лицо казалось вырезанным из тени, мягким и опасным одновременно. — Спасибо, Чонгук, — голос низкий, тихий, тёплый, как ладонь на замёрзшей коже. И Чонгук весь напрягся, от одного упоминания своего имени стало труднее дышать. Они продолжили идти неровным шагом по тротуару, где булыжники вылезали из земли острыми краями. Чонгук хотел было отступить чуть дальше, но вдруг носком туфли зацепился за выступающий камень. Он споткнулся резко, глухо, распахнув руки в поисках опоры. И в ту же секунду кто-то подхватил его. Тёплая рука обхватила чонгуково предплечье, сильная, надёжная, почти горячая, что ощущалось даже сквозь слои ткани пальто и рубашки. И Чонгука ударило током. Волна жара прокатилась по спине, разливаясь от точки касания по всему телу. Отец Ким удержал его легко, как будто вес Чонгука ничего для него не значил. Ладонь скользнула чуть выше локтя, слегка сжимая и не давая мальчишке упасть. — Осторожно, — негромко сказал он, не отпуская сразу. И Чонгук осознал, что они стоят близко. Слишком близко. Он чувствовал его тёплое, медленное дыхание, пахнущее чуть-чуть ладаном и чем-то ещё неуловимым, тяжёлым, как летний воздух перед грозой. Чувствовал его пальцы, сжимавшие руку чуть крепче, чем следовало бы. Чувствовал, как пылает собственная кожа, словно чужое прикосновение было ничто иное, как ожог. — Извините, — выдохнул Чонгук, сам не узнавая своего хриплого, сбитого голоса. Мужчина отпустил юношу медленно, почти нехотя. — Всё в порядке, — голос снова смягчился, но в нём что-то дрогнуло. Что-то, чего Чонгук не мог разобрать. Или не хотел. Они пошли дальше, но рука, к которой только что прикасались, горела невыносимо. И сердце стучало слишком быстро, слишком громко. Всё внутри Чонгука звенело от одного только воспоминания о чужом прикосновении. Он не решился снова заговорить. Просто шёл рядом, чувствуя, как разрастается внутри новая, пугающая пустота, та самая, что могла заполниться только одним человеком. И он уже знал: Отец Ким не станет его спасением. Он станет испытанием. И Чонгук уже проигрывал.***
Гостиная пахла горячим хлебом и чем-то цветочным. Лёгкий, едва уловимый аромат, что приятно оседал в лёгких. Лампы под потолком давали мягкий тёплый свет, чуть золотистый, создавая иллюзию, что день ещё не кончился и за окнами не темнело весеннее небо. — Прошу, Отец Ким, располагайтесь, — с улыбкой сказала Миён, пододвигая к столу еще один стул. Отец Ким поблагодарил лёгким кивком и занял место. Его движения оставались неспешными, аккуратными, как и в церкви, только здесь, в домашней одежде — простой тёмной рубашке и брюках — он выглядел почти обычным человеком. Почти. Чонгук стоял у края стола, замирая в неловких паузах, чувствуя, как горячо горят уши. От каждого взгляда Отца Кима — даже случайного — в груди что-то мягко вздрагивало, невидимыми пальцами касаясь обнажённого сердца. Стол накрыли плотно: мясо, свежий хлеб, салаты, горячий суп в большой глиняной миске. Отец Ким ел мало, сдержанно, ощущая себя чужим в этом тепле, но благодарно принимал каждую ложку супа, каждый ломтик хлеба, который ему подкладывали. — Жаль только, что вы будете служить у нас лишь по пятницам, — негромко заметила мать, накладывая салат в миску. — Вы так красиво читаете молитвы. Вдохновляюще. — Благодарю вас. Но, к сожалению, я прикреплён к епархии в Сеуле, — спокойно отозвался Отец Ким. Голос его всё так же обволакивал, вплетался в воздух тонкой лентой. — Где вы обычно останавливаетесь после служб? — вдруг спросил Хосок, глядя сдержанно, но не враждебно. — Вчера в доме сестры при приходе, — коротко ответил пастор. — Но боюсь, что скоро его переоборудуют под воскресную школу, и мне придётся каждый раз ездить автобусом, — легко продолжает мужчина. — Тогда, может, останетесь у нас на ночь? Вам всё равно ехать утром, а поздний путь ни к чему, — Миён произнесла это так просто, как будто речь шла о старом друге семьи, о человеке, которому по-хорошему уже нашли место за этим столом, а не о новом пасторе в их церкви. Отец Чонгука поддержал: — Конечно. Здесь намного удобнее, чем добираться ночью обратно. Мы будем рады, — слегка улыбаясь, говорит Хосок. Отец Ким коротко взглянул на Чонгука, невольно проверяя его реакцию. — Благодарю, — отвечает мужчина мягко и слегка кивает. — Это очень любезно. Чонгук в этот момент захлебнулся собственным дыханием. Его сердце споткнулось на ударе. Отец Ким останется. Здесь. Под одной крышей с ним. Ночью. Он машинально взял чашку, но пальцы чуть дрожали, и он едва не опрокинул воду. Лёгкий звон фарфора ударил в тишину. Чонгук же почти не ел. Ему казалось, что пища застревает в горле. Весь его мир сжался до чужого дыхания, до лёгких движений напротив, до тихого голоса, от которого каждое слово отзывалось в груди, будто он сидел слишком близко к костру. Мать улыбнулась, деликатно привлекая внимание: — Прошу прощения, мне нужно проверить постельное бельё для гостя. Сынок, покажешь после Отцу Киму его комнату, — говорит Миён, а после поворачивается, к Хосоку: — Поможешь мне? Тот сразу поднялся, и, обменявшись коротким взглядом, они вышли из комнаты, оставляя Чонгука наедине с Отцом Кимом. В груди мальчишки что-то судорожно дёрнулось. Он сжал ткань штанов под столом, пряча дрожащие пальцы. Он сразу почувствовал, как воздух между ними стал другим. Густым. Медленным. Чонгук неловко отвёл взгляд, сжимая ладони на коленях. Пальцы дрожали. — Тебя что-то тревожит, Чонгук? — негромко спросил пастор. Его голос не был строгим. Не был обличающим. Только тёплым. Слишком тёплым. Таким, что хотелось разрыдаться, как ребёнку. Чонгук едва поднял глаза. И сразу снова опустил их. Боялся — ни его, ни вопроса, а того, что с ним сделает правда. — Нет… всё хорошо, Отец Ким, — хрипло выдохнул Чонгук, чувствуя, как по позвоночнику пробегает волна жара. Пастор кивнул, но не ушёл. Чонгук ощущал неловкость между ними каждой клеточкой своего тела. Всё внутри натянулось струной. Он хотел поскорее избавиться от едкого чувства, что зародилось где-то глубоко внутри, но, поднимаясь со стула, Чонгук зацепился коленом о ножку стола. Сильная рука тут же поддержала его за локоть, не позволяя упасть. И на секунду их тела оказались ближе, чем это было позволено. Тёплая ладонь сжимала его руку. И от этого простого прикосновения Чонгука пронзило насквозь. Он замер, не смея дышать. Кожа вспыхнула под чужой ладонью. Чонгук ярко ощутил — как это обжечься даже сквозь прикосновение. И пастор не сразу убрал руку. Только когда заметил, что пальцы Чонгука дрожали слишком сильно, выдал: — Осторожнее, — тихо сказал Отец Ким. Тот самый голос. Тот самый взгляд, от которого сворачивалась кровь в венах. А потом чуть тише, с лёгкой усмешкой в голосе: — Не всегда рядом будет тот, кто поймает. Чонгук выдохнул. Осторожно. И улыбнулся: вежливо, неправдиво, пряча в улыбке всю ту боль, что вспыхивала где-то глубоко внутри него. Кожа под тяжестью чужой руки ощущалась инородной, чужой. Неправильной. Пастор поднялся, аккуратно возвращая Чонгука в прежнее сидячее положение, и лишь тогда разжал пальцы на чужом локте. Пальцы Чонгука все ещё дрожали. Грудь стягивало странным напряжением, от которого не спасла бы ни одна молитва. На мгновение он остался стоять, растерянный, потом всё же зашевелился, стараясь сделать движения спокойными. Наклонился над столом, машинально собирая тарелки дрожащими пальцами. — Позволь помочь, — голос Отца Кима прозвучал рядом, мягко, почти невесомо. Чонгук обернулся, слишком быстро, сердце ударило глухо, больно. И чуть не уронил тарелку, когда сильные пальцы сомкнулись на его запястье, легко, мягко придерживая. — Осторожнее, — повторил пастор, и на этот раз в голосе проскользнула не только забота, но что-то ещё. Глубже. Темнее. Свет лампы вычерчивал золотую кайму по волнистым волосам Чонгука. Плёнка воздуха между ними казалась треснувшей. Всё тело отзывалось странным зудом, словно кожа узнала чужую ещё до прикосновения. Чонгук, судорожно выдохнув, неловко улыбнулся и торопливо, но мягко сказал, чуть склоняя голову: — Благодарю, Отец Ким, я справлюсь… Но спасибо вам, — сдержанно и правильно, ровно так, как Чонгука учили. Но пальцы пастора снова чуть дольше задержались на его запястье, так, что впечатывали своё тепло под кожу. Только спустя миг отпустили. Мужчина шагнул назад, оставляя после себя пустоту, полную запаха ладана и чего-то ещё: неведомого, колкого. — Я настаиваю, — произнёс он уже ровнее, улыбаясь почти незаметно. — Разреши мне помочь. Чонгук сглотнул, силясь не показать, как подрагивают кончики пальцев. — Хорошо… — шепнул юноша, и его голос предательски сорвался. — Тогда… можете отнести тарелки в раковину. Они убирали молча. Тарелка за тарелкой. Ложка за ложкой. И в этой тишине каждый звук — лёгкий стук фарфора, журчание воды — звучал громче любого разговора. Когда всё было прибрано, Чонгук вытер руки о полотенце и, не поднимая взгляда, сказал: — Я покажу вам вашу комнату, Отец Ким, — его голос слегка дрогнул, но он надеялся, что пастор этого не заметил. Чонгук шёл впереди, ясно ощущая чужой прожигающий взгляд на своей спине. Смотрел не просто на спину, а в самую глубину души, спрятанную под тонким слоем кожи и одежды. Они поднялись на второй этаж почти беззвучно, только половицы скрипели под ногами, но шаги пастора звучали мягче, похоже, что сам дом с радостью пускал его внутрь. Чонгук распахнул дверь в гостевую комнату, светлую, с небольшой кроватью, аккуратным комодом и видом на церковную башню за окном. — Надеюсь, — Чонгук сказал тихо, едва повернув голову и слегка запинаясь, — вам будет удобно. Пастор, шагнув внутрь, огляделся. И вдруг снова посмотрел на Чонгука слишком пристально. — Здесь прекрасно, — ответил мужчина. Тишина потянулась между ними: живая, обволакивающая. Чонгук стоял в проёме, не решаясь уйти. Тогда Отец Ким медленно подошёл ближе, всего на шаг. И снова это расстояние стало неправильным, слишком коротким, слишком острым для дыхания. — Спокойной ночи, Чонгук, — тихо сказал Отец Ким, и имя прозвучало так, словно его гладили по обнажённой коже. Юноша, едва заметно вздрогнув, склонил голову в поклоне: — Спокойной ночи, Отец Ким. И, не оглядываясь, почти бегом покинул то тёмное пространство, что он разделял с мужчиной. Собственная комната встретила Чонгука полумраком и глухим тёплым воздухом, в котором всё ещё витал запах дерева, лаванды и лёгкой прохлады из приоткрытого окна. Чонгук, закрыв дверь, прислонился к ней спиной и тяжело выдохнул, выжимая из себя остатки воли. Дрожащими пальцами он расстегнул рубашку, пуговица за пуговицей, стягивая с себя чужие взгляды, слова, его прикосновения, что заполнили юную кожу за этот день. Ткань, скользя по плечам, упала к ногам, оставляя ощущение холодка на разгорячённом теле. Затем он снял штаны и, отбросив их в сторону кровати, натянул свободную тёмную пижаму, чуть мешковатую, пахнущую мягким порошком и кондиционером. Чонгук подошёл к кровати босиком, ощущая, как к полу прилипала горячая кожа ступней. Сел на матрас медленно, пытаясь сохранить то шаткое равновесие внутри себя, и, схватившись за край одеяла, сжал его так, что пальцы побелели. Мысли снова возвращаются к пастору. К тому, как его глаза — тёмные, как ночная вода — задерживались на нём. Как его пальцы касались его кожи: легко, уверенно, почти собственнически. Как его голос проходил по груди, как горячая ладонь задерживалась на запястье. Тело вздрагивало. Жар рос внизу живота, навязывая своё желание. Чонгук пытался бороться. Стиснув зубы, запустил пальцы в волосы. Провёл рукой по шее, пытаясь стереть чью-то печать. Но было поздно. Чонгук лёг на кровать и, прикрыв глаза, тяжело выдохнул. Ощущение не отпускало, только нарастало, растекаясь по венам и сворачивая дыхание в тугой ком. И тогда он услышал шаги. Тихие. Точные. Открыв глаза, он увидел его. Отец Ким стоял в дверях: фигура, чёткая в полумраке, в простой тёмной одежде, в той, которая была на нём после мессы. Без креста. Без маски. Только человек, и что-то другое, глубже. Он вошёл тихо, осторожно, боясь вспугнуть дыхание, спрятанное под одеялом. Ни слов. Ни вопросов. Только шаги — мягкие, уверенные — как прикосновения к полу. Мужчина присел на край кровати. Матрас поддался под его весом, скрипнув чуть слышно, как сердце под чужим взглядом. Чонгук вздрогнул, хотел подняться, но сильная рука мягко уложила его обратно, ладонь скользнула ему на грудь, чувствительно сжав через тонкую ткань пижамы. — Не убегай, — тихо, почти ласково. Отец Ким медленно провёл ладонью вниз, к животу. Остановился на резинке пижамных штанов. Чонгук судорожно выдохнул. Он чувствовал, как пальцы второй руки пастора мягко струятся на чуть длинных волосах, позволяя ощутить тепло собственной кожи. Кончики скользнули ниже, переходя на затылок. Мужчина наклонялся, как в замедленной съёмке. Тёплые губы медленно двигались по чонгуковой шее, туда, где кожа горела особенно ярко от прикосновений. Отец Ким легко приподнял край пижамы, обнажая живот, и горячими губами коснулся хрупкой полоски кожи под рёбрами. По телу пробежала крупная дрожь и он, тихо всхлипнув, судорожно сжал в кулаках ткань простыни. Он не знал, куда деть руки. Не знал, как правильно дышать. В груди разрастался жар, медленно разъедая его изнутри раскалёнными иглами. — Тише, дитя моё, — шепнул пастор так близко к его коже на животе, что каждая буква прожигала тончайший слой чувств. — Всё хорошо. И тогда рука Отца Кима скользнула вниз. Неторопливо, как благословение, как проклятие. Тонкие пальцы легли поверх его пижамных штанов, там, где возбуждение давно сделало ткань мокрой от стыда. Чонгук дёрнулся, хотел было закрыться, спрятаться, но чужая ладонь крепче прижалась к паху, утихомиривая его дрожь. — Я помогу, — выдохнул пастор, двигая пальцами, заставил Чонгука выгнуться дугой навстречу ласке. Ноги сами разошлись шире, сердце билось где-то в горле, разрываясь между страхом и жаждой. Он не мог сопротивляться. Не хотел. Тонкая ткань мокла под ладонью мужчины, каждый штрих его движений оставлял новый след жара внутри Чонгука. — П-прошу, — захрипел, не понимая, о чём именно умоляет: остановиться или продолжить. Но Отец Ким продолжал. Осторожно, терпеливо разбирал его по частям, лепил заново из дрожащих осколков. Пальцы нащупали край ткани и одним движением стянули её, оголив Чонгука до самого корня. Стоило ладони пастора сомкнуться прямо на его горячем пульсирующем члене, как Чонгук захлебнулся воздухом. Рука Отца Кима тут же легла на дрогнувшие губы Чонгука и, крепко прикрывая его рот, не позволила вырваться стону. Пастор двигался медленно, намеренно. Ловкие, уверенные движения рукой выбивали из лёгких последний воздух, доводя Чонгука до грани, стирая его волю вместе с последними остатками молитв. Он больше не чувствовал тела. Только этот жар. Только голос в голове: «Тише, дитя моё… Тише…». И когда всё внутри сорвалось в белую вспышку, когда он выгнулся, захлёбываясь в чужой руке своим дыханием — Чонгук открыл глаза. И понял, что остался один. Комната была пуста. Только он один, прерывисто дышащий в тишине, весь липкий от вины, от стыда и от невыносимого обжигающего желания. Чонгук резко сел, сбивая одеяло. В груди пульсировала боль. Как от удара. Как от крика, который так и не сорвался. Чонгуково тело дрожало. Руки не слушались. Кожа горела от невидимого жара, того самого, который только что обвивал его губы, его грудь, его член чужой рукой. Это был сон. Просто сон. Но до сих пор ощущался так плотно и густо на его теле, словно ещё несколько секунд назад Отец Ким и правда находился рядом. Он заставил себя подняться не сразу. Шатаясь, босыми ступнями коснулся холодного пола, будто хотел выжечь из себя остатки того незримого прикосновения. Пространство вокруг него окуталось туманом, по крайней мере, именно так его ощущал Чонгук. Он прошёл сквозь коридор в ванную, не глядя по сторонам, не глядя в зеркало. Потому что знал, если посмотреть — всё станет слишком реальным. Вода зашипела в кране. Ледяная. Чонгук сунул руки под струю, судорожно растирая пальцы, как будто мог смыть с себя тепло Отца Кима. Как будто мог стереть с кожи его голос. Который оказался лишь плодом его воображения ещё несколько минут назад. Но вода не помогала. Он шептал сквозь зубы: — Прости меня… Господи, прости меня… Слова путались. Падали. Как сломанные лепестки. Он снова и снова тёр запястья, тёр грудь, пытаясь выдрать из себя всю ту жажду, что прилипла к нему вместе с этим сном. «Я не хотел. Я не должен. Он… он святой человек» — отпечатывалось где-то в подсознании чонгукового разума, Руки скользили по груди, туда, где ещё помнился жар чужих губ. По животу, туда, где только что скользила его рука. Чонгук всхлипнул. Тихо. Почти беззвучно. Как умирающий цветок под первым морозом. Он прислонился лбом к холодной плитке стены. Стоял так, пока вода стекала по пальцам. Пока дыхание не сбилось до рваного, жалкого шёпота. — Я… грешен, — выдохнул юноша в полумрак комнаты. И только тогда позволил себе закрыть глаза. Сжал ладони. Упал коленями на холодный кафельный пол ванной, совершенно не ощущая лёгкой боли в суставах. И молился. Молился до тех пор, пока губы не стали немыми, а кожа такой холодной, что больше ничего не чувствовал, кроме одного: Он уже запачкан. Без единого прикосновения пастора в реальности — он всё равно принадлежал ему. Той рукой, тем голосом, тем касанием, что полыхало на его коже. И даже Бог, казалось, не спешил простить его. Ванная тонула в тишине, прерываемой только скудным шорохом воды, капавшей с плохо закрученного крана. Тусклый свет лампы скользил по холодным плиткам, смывая очертания пространства в зыбкий безликий сон. На полу, у стены, стоял на коленях Чонгук. Руки его сложены в замок, сжаты так крепко, что костяшки побелели. Мокрые рукава пижамы прилипли к предплечьям, влажная ткань хлюпала о кафель при каждом неловком движении. Он беззвучно шептал слова молитвы, одни и те же, снова и снова, цепляясь за них, как утопающий за соломинку. Сквозь спутанные чёрные волосы стекали тонкие дорожки воды, капая на грудь, на дрожащие колени. Кафель жалил холодом через тонкую ткань, но Чонгук не обращал внимания. Он молился, не потому, что хотел, а потому, что иначе не мог бы дышать. Ему казалось, что на коже всё ещё отпечатались чужие руки. Что грязь, въевшаяся под рёбра, не отмоется ни водой, ни молитвой. Что шёпот сна ядовитой змеёй продолжает шипеть в ушах. За тонкой дверью послышались шаги. Тяжёлые, приглушённые. Отец Ким подошёл, постучал осторожно один раз, другой. Не получив ответа, мужчина замер, вслушиваясь, затем, ведомый тревогой, медленно приоткрыл дверь. Тепло из коридора вломилось в холодное пространство ванной, и Отец Ким, затаив дыхание, увидел его: маленькую мокрую, дрожащую фигуру у стены. Чонгук не заметил его, всё ещё шепча молитву, рассыпавшуюся на потрескавшихся губах. На несколько секунд пастор остолбенел. Перед ним предстал не просто мальчик, перед ним стояла душа, изломанная до хрупкости, до отчаянного звериного страха перед самим собой. Отец Ким осторожно ступил внутрь, стараясь не издать ни звука. Снял с крючка большое полотенце и, держа его в руках, подошёл ближе. Только когда он опустился на колени рядом, Чонгук вздрогнул: плечи его дёрнулись, как у затравленного зверя, почувствовавшего запах охотника. Губы мальчика беззвучно шевельнулись, пытаясь ещё крепче вцепиться в молитву. — Ш-ш-ш… — Отец Ким приложил палец к губам, уговаривая сам воздух не тревожить его. Медленно, почти священным движением, он накинул полотенце Чонгуку на плечи. Ткань тяжело легла на худое тело, укрывая дрожащие лопатки, слипшиеся волосы, обтягивающую мокрую пижаму. Чонгук встрепенулся, хотел отстраниться, но руки пастора были тёплыми, уверенными. Он не удерживал — он просто был рядом. Просто согревал. — Всё хорошо, дитя моё, — тихо сказал Отец Ким, наклоняясь ниже к Чонгуку, чтобы быть с ним на одном уровне. — Всё хорошо… Он аккуратно коснулся влажной щеки юноши, едва ощутимо, как ветер касается воды. Тот снова вздрогнул, но потом, сломленный этой странной заботой, бессильно опустил голову ему на плечо. И в тусклом свете ванной, пахнущей водой и молитвами, две израненные души нашли друг в друге крошечный остров, где можно было на миг забыть о грехе. Отец Ким не торопился. Он держал Чонгука так, как держат тяжёлую молитву: бережно, с тайной трепетной болью внутри. Мальчик всё ещё дрожал, но дрожь теперь была другой: не от страха — от усталости, от той бездонной пустоты, что оставалась, когда страх проходил. Пастор чуть отклонился, ловя взгляд Чонгука. Тот смотрел сквозь него, не осознавая, где находится, вцепившись в уголок полотенца, как ребёнок, потерявшийся в буре. — Идём, — тихо сказал Отец Ким, поднимаясь, и его голос скользнул по влажному воздуху, обволакивая нежно, как молитва перед сном. Он не стал тянуть его силой. Просто взял Чонгука за холодные, почти ледяные пальцы, и мягко потянул вверх приглашая. Чонгук, пошатнувшись, послушно поднялся на ноги. Ткань пижамы слипалась, полотно полотенца соскальзывало с плеч. Пастор поправил его одним движением, снова укутывая вздрагивающее тело, скрывая его от глаз самого мира. Чонгук шёл, не поднимая взгляда, босыми ступнями оставляя влажные отпечатки на полу, с тёмных волос стекали капли воды, падая на грудь, на пальцы, стискивающие ткань полотенца. Отец Ким вёл его медленно, шаг за шагом, держал рукой за плечи, говоря без слов: «Я здесь. Ты не один, дитя моё». Когда они миновали порог ванной, пахнущей холодом и покаянием, тёплый воздух коридора обнял их обоих, принося запах старой мебели, воска и хлеба. Отец Ким склонился ближе, стараясь говорить как можно тише, чтобы не спугнуть: — Хочешь, я помогу тебе переодеться? Чонгук вздрогнул. Пальцы, сжимающие край полотенца, побелели от напряжения. Мальчик на миг застыл, как зверёк, загнанный в угол: дыхание участилось, грудь тяжело вздымалась под мокрой тканью. Он не сразу понял, отчего трясётся: от холода ли, от стыда. Мир вокруг дрожал вместе с ним: стены, пол, тусклый свет лампы. Ему хотелось сказать «нет», но горло сдавило судорогой, и голос предательски застрял. Чонгук лишь мотнул головой — резко, почти испуганно, пряча взгляд под прилипшими к лицу прядями волос. Отец Ким остановился. Он не сделал ни шага ближе. Понял Чонгука без слов. Только мягко поправил полотенце, снова накрывая мальчика до самого подбородка, укрывая от самой реальности. — Хорошо, — тихо сказал он, без упрёка, без давления, только тепло. Пастор лёгким движением обнял Чонгука за плечи, поддерживая, и медленно повёл вперёд, туда, где ждали сухие простыни и приглушённый полумрак. Чонгук шёл за ним, едва переставляя босые ноги, словно он уже не принадлежал себе, оставив все остатки воли на холодном кафеле ванной вместе с молитвами, что так и не смогли смыть с него ощущение греха. В комнате царил тусклый полусвет лампы под потолком и запах стершегося воска. Деревянная кровать с тяжёлыми одеялами казалась теперь не местом отдыха, а спасением. Отец Ким осторожно довёл Чонгука до края матраса. Тот послушно сел, сжав руками полотенце у груди, узкие плечи его подрагивали в тепле, тело ещё не могло поверить, что холод отступил. Пастор опустился перед ним на корточки, на уровне глаз. Молча смотрел, внимательно, почти благоговейно, как если бы перед ним был не заблудший мальчик, а сама исповедующаяся душа, столь беззащитная в своей наготе. — Ложись спать, дитя моё, — мягко проговорил он, осторожно коснувшись края полотенца, спрашивая разрешения. Чонгук не сопротивлялся. Медленно опустился на спину, закутанный в тяжёлую ткань, спрятав лицо в складках полотенца. Он всё ещё дрожал, не так явно, но судороги страха и смущения всё никак не отпускали его. Отец Ким аккуратно поправил одеяло, укрывая мальчика до плеч, пригладил сбившиеся мокрые волосы — бережно, как мать укладывает больного ребёнка. На мгновение его рука задержалась на макушке Чонгука: не давя, не удерживая, просто передавая тепло, просто присутствуя. Тишина в комнате загустела. Было слышно, как тяжело дышит Чонгук, вцепившись в полотенце, и как пастор, медленно выпрямившись, опустился на колени рядом с кроватью, переплёл пальцы и склонил голову в беззвучной молитве. Он молился за Чонгука, не за прощение его грехов, не за очищение. Он молился за то, чтобы этот ребёнок, измученный страхом, наконец смог почувствовать себя любимым. Любимым Богом. И в этой тихой молитве, растворяющейся в полумраке, присутствовало больше святости, чем в любом храме. Чонгук не знал, сколько времени прошло. Он не шевелился под одеялом, лежал, уткнувшись носом в грубую махровую ткань, чувствуя, как сквозь тёплый кокон его медленно отпускает дрожь. Рядом Отца Кима уже не было видно, но Чонгук ощущал его присутствие: в самом воздухе, в тусклом свете, в тишине, натянутой, как струна между ними. Тихие слова молитвы всё ещё звучали где-то за гранью сознания, рассыпаясь в бесконечное «Agnus Dei», как неразорванная нить между небом и землёй. Чонгук крепче вжался в матрас. Он не молился вместе с ним. Он не мог. Ему казалось, что, стоит только открыть глаза, и он снова увидит чужие руки на своём теле, услышит шёпот, перескакивающий с губ на губы сквозь сон, ощутит чужой взгляд, впившийся в него там, где должно было быть только чистое. Он сжал ладони, прижимая их к груди. Пахло мылом, влажностью полотенца, воском. Пахло домом. Но внутри себя он чувствовал только пустоту. Издалека донёсся звук открывающейся двери. Тихие шаги. Отец Ким вышел, оставив дверь приоткрытой. Не нараспашку, чтобы не потревожить, и не плотно, чтобы Чонгук знал: за этой тонкой щелью всё ещё есть кто-то. И в этом маленьком жесте милости было больше, чем во всей предыдущей жизни Чонгука. Он так и лежал, не двигаясь, пока ночь окончательно не обняла его холодным, тяжёлым сном, где не было ни греха, ни искупления. Только бесконечное одиночество.
