Хакер, значит BEAST

Одри топчется на месте, не зная, как решиться на шаг вперёд. На часах шесть утра, на улице морозный холодок, пока ещё темновато, но небо чистое, скоро начнётся рассвет. Девушка сильнее кутается в пальто, раздумывая, стоит ли сменить его на что-то потеплее. Она тяжело вздыхает, слегка жмурит напряжённые глаза, которые всю ночь не отрывались от экрана ноутбука, и всё же решается войти на территорию. Территорию католической церкви, на которую за всю свою жизнь она заходила от силы три раза, и третий происходит сейчас. Одри в Бога не верит, не видит в этом смысла, потому что тот самый смысл жизни у неё пока имеется. Дворик ухоженный, пока пустой, только где-то периферийным взглядом она замечает пару монахинь, снующих из стороны в сторону. День здесь начинается раньше, чем у всего города; жизнь вот-вот закипит. Одри медленно идёт вперёд. Из-за холода спать хочется не так сильно, но если бы не одно дельце, она бы уже видела седьмой сон, нежась в своей постели. Волосы небрежно собраны в шишку, под глазами залегли неприятные синевато-фиолетовые мешки, лицо слегка припухло, взгляд усталый, красный, раздражённый. Она подходит к зданию: простому и лаконичному, в светлых тонах, разбавленных красным кирпичом, с большим позолоченным крестом на верхушке. Несколько ступенек и Одри заходит в открытые двери, сразу попадая в чуть подсвеченное лампами помещение. Креститься она не стала, всё-таки необязательная процедура. Глаза пробегаются по стенам, по убранству, и Одри отмечает, что время идёт, а здесь ничего не меняется. Ещё несколько шагов вперёд и перед ней открывается основной зал: лавочки, красный ковёр, ведущий к алтарю, и в центре над алтарём, Одри даже не знает, как это правильно назвать, то ли икона, то ли картина. Сам Верховный Главнокомандующий. Среди всего этого на лавочках виднеются всего несколько макушек: мужская, две женские, и одна из них рыжая, голова Рут. Одри сдерживается, чтобы не закатить глаза, но делает несколько шагов в сторону девушки. Всю ночь Давид обивал порог её дома, потому что та не выходила на связь. Докопался до Одри в третьем часу ночи, и так она уверила его, что знает, где девушка. Одри не понимает, каким образом, но именно ей, Рут, разрешалось проводить здесь ночи. Может, её семья была на хорошем счету, но и в прошлые разы именно тут Одри её находила. Девушке оставалось только пожалеть Рут, ведь она предупреждала её, объяснялась, пыталась втолковать, но та всё пустила на свою инфантильность и доверчивость. Решила ничего не чистить, и вот осталась ни с чем. А сейчас кается вселенной и какому-то дяденьке, что она грешна, виновата и это её последний раз. Не последний, Одри знает. Потому что в Рут есть все задатки блудницы. Здесь она только потому, что ярлык «друг» заставил её появиться, перемешивая жалость с легким волнением, ведь уже помогла, вытянула фотографии со всех возможных сайтов, подчистила по максимуму каналы без серьёзных взломов, провозилась с этим всю ночь. Но это борьба не хакера и трафика, это борьба Рут и социума. А ей оставалось найти её, успокоить и привести домой. Одри аккуратно проходит к ряду за тем, где сидит Рут, осторожно продвигается вбок и садится прямо за её спиной. Засовывает руки в карманы, переносит вес на копчик и спину, слегка разводит колени в стороны и смотрит на рыжую макушку, не зная, заснула ли та или просто ушла в какую-то прострацию, медитативное состояние, когда ещё с Буддой можно заговорить. Одри не знает, с чего начать, поэтому просто молчит, собираясь с силами и подбирая слова. А сама тем временем осматривает помещение. И то ли судьба платочком махнула, то ли просто совпадение, но в зале появляется мужчина: широкоплечий, в чёрной сутане, с небольшим золотым крестом на шее. Он идёт сначала параллельно лавочкам к алтарю, а потом поворачивает и движется перпендикулярно им. Одри концентрируется на его лице, а потом не может сдержать лёгкой улыбки; на смех у неё не так много сил, да и некрасиво было бы ржать в таком месте, как конь. Мужчина сначала не обращает внимания на неё, но когда всё же переводит взгляд, слегка приподнимает бровь, а затем делает лёгкий кивок, ловя улыбку девушки своей, и проходит мимо. — Почему ты не рассказывала, что папочка тут похож на Тони Старка? — тихо говорит Одри, сдерживаясь, чтобы не обернуться и не проводить взглядом фигуру. — Сколько ему лет? Рут впереди дёргается и резко переводит взгляд на Одри. Ну конечно, как она могла не догадаться, что именно Одри сможет её здесь найти. Глаза у рыжей опухшие, красные, усталые, как и у Одри, но на душе у неё куда тяжелее, чем у подруги, всё-таки это её фотографии слили в сеть. Хакер видит, как в уголках глаз Рут скапливаются слёзы, поэтому сама дёргается вперёд и заключает девушку в объятия, чуть приподнявшись с лавки. Они прижимаются щекой к щеке, и темноволосая тянется губами, чтобы оставить на виске подруги поцелуй. Хочется забрать её боль — и она сделала для этого всё возможное. — Не волнуйся, твои фото не вышли в сеть, ты не станешь местной пор… прости господи, местной порнозвездой, я всё убрала. Молодец, Одри. Ты только что засквернословила в церкви, так еще призналась, что хакер! Идиотина! Рут молчит, лишь крепче прижимается к подруге на пару минут. Она наслаждается знакомым запахом девушки, ощущая поддержку и какой-то неожиданный прилив сил. Затем рыжая отстраняется и смотрит на подругу с грустной, но благодарной улыбкой. Они ещё успеют поговорить о профессии Одри, но сейчас Рут просто рада, что она здесь. — Отец Эдвард, ему тридцать семь, вроде бы. — шепчет Рут. — Жена и дети? — приподнимая бровь, усмехается Одри. — Кольца нет, большего не знаю. Он тут месяца четыре, приехал из Америки. — А мать его знает, на ком ее гобелен? — Одри улыбается. — Ты тут всю ночь сидишь? — Да, просто не хотелось уходить. Телефон сел. Отец Эдвард, как узнал, что я уже так делала до его прихода, сразу посадил меня здесь, чай налил, но исповедоваться я не стала, пока слишком стыдно. — А я бы с таким исповедалась. — тянет Одри. — Я не сомневаюсь, но у тебя другой папа. Одри хватает Рут за руку и начинает выводить её из здания, как вдруг перед входом их окликает уже знакомый мужчина. Одри будто молотом по голове пробивает: голос низкий, бархатный, но добрый, не такой, как у Синнера, у того всё же больше хрипотцы и стали. Она сглатывает и поворачивается вместе с Рут, которая уже успела нацепить улыбку и тянет руки к мужчине, чтобы пожать его ладони и поблагодарить за уделенное время. Эдвард улыбается по-доброму, с виду держится нежно, очень участливо и открыто, а Одри, как заворожённая, смотрит на него. Она впервые видит этого мужчину, не знала его до этого никогда, но вдруг появляется навязчивая и не слишком приятная мысль для неё самой: в бога, что ли, поверить? — А вас как зовут? — он поворачивает голову к Одри и продолжает тянуть улыбку. — Одри, Одри… Спенсер. — она слегка поджимает губы и даже не успевает среагировать, когда чувствует, как Эдвард касается ее руки в приветственном жесте. — Надеюсь видеть вас чаще, Одри. Глаза у вас чистые, добрые. Знал бы ты… Хочется сменить имя и быть твоей Марией не Кресте. Он смотрит на неё проницательно, а руки у него такие нежные, аккуратные, и не хочется их отпускать. Но Рут уже тянет её к выходу, а Одри, словно девочка-подросток, до последнего не выпускает фигуру Эдварда из глаз, чтобы только запомнить его всего до мельчайших деталей. И как только они выходят на улицу, Одри с постыдной ясностью понимает, что слишком сильно пялилась на мужчину. И точно так же она когда-то пялилась на самого Синнера, когда тот щеголял на паре в одной лишь рубашке, в тот день, когда они вместе искали документы родителей Давида. Смотрела с плотским желанием, но если с Синнером это было что-то животное, резкое, до дрожи хватающее, то здесь ощущение было более тягучим, расслабленным, будоражащим изнутри. — Боже, пусть в меня вселится дьявол, а ему разрешат его изгонять из меня. — мычит Одри, когда они с Рут отходят на десяток метров от входа в церковь. — Это же безумие! Ты его видела? — Как и он тебя, Одри. — Рут слегка улыбается. — Прогуляемся? Как в старые добрые. Одри несколько раз кивает. Им и правда надо много что обсудить, к примеру то, что Одри хакер и скрывала это от нее все то время, что они были знакомы.

***

— Значит, ты входишь в топ лучших хакеров мира, ты не Спенсер, тебе не двадцать, и ты работаешь на Синнера, поэтому не можешь разглашать про него какую-либо информацию, связанную с делом, если он на то не даст письменного согласия или не расскажет нам что-то сам? Рут делает большой глоток кофе, слишком спокойно реагируя на длинный монолог Одри, который та вела на протяжении последних двадцати минут. Собеседница делает лёгкий кивок, и на её лице отображается непонимание, которое Рут тут же развеивает своими словами: — Ну ты правда думаешь, что мы не догадались? — Рут тянет улыбку. — Как-то по-тупому вы скрывались, честное слово. Просто никто не акцентирует на этом внимание, так как не привык особо лезть носом в чужие дела. Одри тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Даже её возраст не смутил подругу, и уже самой хакерше стало неловко. В голову Одри даже закралось подозрение, что та успела что-то принять в церкви и сейчас была слишком спокойна, но она не стала уточнять этот момент. А может, Рут просто очень устала, как и она, поэтому просто не оставалось сил, чтобы бурно реагировать, как это обычно бывало. Хакер протягивает руку к Рут, крепко хватается за её ладонь и сжимает, глядя прямо в глаза. Оказалось так просто рассказать про себя, про настоящую себя, и увидеть в ответ не горечь, не страх, а просто понимание, принятие и поддержку. А ведь она столько себя накручивала, что вся такая прокажённая, что её никто не примет и не захочет видеть рядом, если узнает, кто она на самом деле. — Значит, с Синнером вы не спите? Одри хочется хоть немного покраснеть, чтобы прочувствовать этот момент смущения, но вместо этого она лишь тянет ухмылку и мотает головой по сторонам, мол, не спим. Хотя в голове тут же проскальзывает мысль, нет, воспоминание, свежее, ещё будоражащее нутро: они ведь чуть не переспали, и Одри даже жалела, что этого не произошло. Она хотела Синнера. Считала его привлекательным, умным, по-своему ранимым, слишком приятным. И в моменты, когда особенно сильно погружалась в свои чувства, в ней просыпалось желание. Развратное, опасное, дерзкое, такое, о каком только в дарк-романах читают. Одри неосознанно закусывает губу, отводит взгляд и немного отключается от реальности. Она бы хотела, чтобы это произошло неожиданно, но не настолько, чтобы потом пришлось стыдиться. Это могла бы быть кафедра, когда там никого нет, это могла бы быть аудитория, его машина, отель, клиника. Только не дом. Одри не могла на трезвую голову совместить этого мужчину и дом. Слишком нелепо он смотрелся бы в домашнем образе. С таким семью не построишь, с таким только трахаться. Да так, чтобы горло потом саднило, чтобы бёдра болели, чтобы чувствовать безмерную усталость и лёгкое недомогание. — Одри, вы точно не спите? — Рут слегка наклоняется вбок, чтобы перехватить взгляд девушки. — Или вы на стадии, когда оттягиваете момент, но потом как трахнетесь… — Второе. — бурчит Одри, поднимая глаза на подругу. — Ты бы знала, как иногда скручивает. — Знаю, мама Одри, еще как знаю. Что мешает вам, ну, перепихнуться пару раз? А Одри даже не знает, как ответить, хотя в голове уже выстроился какой-никакой, но всё же план. Да, опыта в разврате у неё немного, но разве мужчинам нужно много, чтобы получить зелёный свет? Пришла, села сверху, сказала, чего хочешь, поцеловала, руками поводила, а там он и сам клюнет. Хотя это сейчас ей кажется, что всё так просто, и она так смело об этом думает. А на деле, скорее всего, снова не сможет переступить через свою стеснительность. Хотя, когда стонала под его поцелуями, стыдиться как-то не получалось. — Пойдем. Если долго будем тут сидеть, разморит, и отключимся. Рассвет красиво ложился на просыпающийся город. Одри и Рут прогулочным шагом шли сначала вдоль улочек, по которым уже активно разъезжали машины и сновали офисные клерки, а потом свернули в парк, что аккурат находился чуть ли не под окнами самой Одри. Там солнце светило ярче, поэтому Одри автоматически достала из внутреннего кармана солнцезащитные очки и надела их на нос, сильнее кутаясь в капюшон худи и пряча руки в карманы. Рут держалась за её локоть, и они спокойно шли вдоль небольшого озера, иногда молча, иногда обсуждая что-то, что не касалось их реальной жизни. Рут не спрашивала про её работу, про Синнера, про то, как Одри вытягивала фото, а Одри не спрашивала о том, как чувствует себя Рут. Будто всего этого сейчас не существовало. Хакер не могла позволить себе оставить девушку одну, поэтому, как только перед глазами замаячила знакомая кудрявая макушка, Одри, словно рыцарь на белом коне, передала принцессу из рук в руки и ушла восвояси, даже не собираясь ещё и с Давидом копошить тему интимных фото. За всю ночь Синнер ни разу не позвонил, не написал. Было, конечно, приятно думать, что он просто считает её профессионалом и полагается на её ум и способности. Но с другой стороны, это вполне могло быть обычным пренебрежением, как будто она всегда будет вот так помогать Синнеру, ведь от этого страдают не только её подруги. Конечно, она не знала, что Синнер сам ни черта не спал, полночи раздавая поручения своим коллегам, делая официальный запрос декану для сглаживания углов в этом скандале, просил не реагировать на прессу и вообще старался как-то снизить градус страстей, чтобы Рут было проще вернуться после данного инцидента. Об Одри он даже толком не думал, просто знал, что она не подведёт.

***

Одри пришла довольно рано на пары, и как назло первыми стояли именно лекции Синнера. День она позволила себе выспаться, привести себя в порядок, хотя бы внешне вернуть себе более-менее здоровый вид. И вот, кутаясь в серую кофту с высоким горлом и переминаясь с носков на пятки, Одри нервно постукивала ногтем по экрану телефона во время ожидания. До пары оставалось чуть больше двадцати минут, у кабинета ещё никого не было, хотя… — Да что же ты делать будешь. — Одри закатывает глаза, видя, как из-за угла выныривает знакомая мужская фигура. — Чего бубнишь? — Малек подходит не спеша, встает в паре метров от Одри и тянет ухмылку. — Негодую. И вам доброе утро, профессор. Вы тоже выспались или вообще не спали? Малек тихо смеётся, уже на автомате открывает дверь и пропускает Одри вперёд, но на вопрос не отвечает. Мужчина-загадка, от чего Одри становится слегка не по себе. Но у неё и так недовольное лицо, так что хуже уже не будет. Девушка уверенно шагает в сторону лестницы, но её руку легко перехватывают, заставляя остановиться и повернуться к собеседнику. — Мне нужно дело, Одри, и как можно скорее. Если нужно заплатить больше, я… Но его поток слов прерывает тяжелый вздох Одри и её закатывающиеся глаза. Между ними какая-то нервозность, и с какого-то момента он начинает её бесить, да так прилично, что даже смотреть на него не хочется. Одри пытается собрать мысли в кучу, потому что с самого утра была в какой-то прострации, а потом её резко осеняет. Она аккуратно выпутывается из руки мужчины, делает шаг в сторону, видя абсолютно спокойное, каменное лицо преподавателя. Её рука скрывается под длинным рукавом кофты, под которым она слегка разминает кулачок и аккуратно убирает в карман колечко. Поступим как в бешеных ситкомах, как особо-обиженная-женщина-которой-изменил-мужик. Зато потом посмеюсь. — Я поняла, что вы в полной заднице, так что сегодня наберу Робу. Но! — говорит громче обычного она, от чего Малек неосознанно промаргивает всплеск звука. — Но? У Малека, конечно, реакция хорошая, под капотом не ебенятник кубиков пресса, но рельеф имеется. Однако он искренне не успевает среагировать на выпад Одри. О, она же обещала себе, что вмажет, и она вмазала. С размаху, даже специально чуть подтянула кофту к локтю, чтобы кожей ударить по коже. Красный след, удивленный взгляд, полный сначала шока и непонимания, затем злости и через несколько секунд принятия, — всё это появилось мгновенно. Да, её по правде оскорбил и обидел отъезд Малека по своим делам вместо секса с ней. Она хотела, и очень его хотела, вот как в пресловутых фанфиках про альф и омег, которые Одри иногда любила почитать. Но он просто уехал, так ещё и свалил её снотворным каким-то мудрёным. — Неужели это так тебя обидело? — Сейчас между ног вмажу, папа Синнер. — рычит она. Малек легко проводит пальцами по щеке, чувствуя, как та начинает гореть и щипать, но ему больше хочется сейчас узнать мотивы Одри, причины такого поведения, а не зализывать себе раны. Однако вместо выяснения отношений и планирования перепихона, Малек снова хватается рукой за предплечье Одри, тянет её на себя и наклоняется вперёд, чтобы оставить один лёгкий поцелуй на губах девушки, и растягивается в холодной улыбке, кровожадной, трясущей нутро Одри. — Привязал, Одри. Я тебя привязал… И тут же получает коленом в живот. Одри на дух не переносит таких нестабильных нарциссов и, кажется, ошиблась, когда положила глаз на Малека. Походу, он тоже псих, причём на последней стадии, потому что придумал какой-то план, чтобы поиграть с ней. А уж этого она точно ему не позволит. Мужчина слегка наклоняется, и все его чувства отражаются на лице гримасой боли: губы плотно сжаты, челюсть крепко стиснута, брови нахмурены, и держась за предплечье Одри, он слегка оседает. — Вот лучше бы без лишних слов переспали и потом мозги друг другу не делали. Давай без твоих классических тропов, я такого в жизни начиталась, сам в ахуе будешь. — Одри делает шаг назад, разворачивается и продолжает идти к своему месту. — Робу позвоню, вечером отпишусь по результату разговора. Опрокинули. Конечно, ему и раньше отказывали женщины, не на всех действовали его мужские чары, но Одри слишком уж выбивалась из этой общей картины. Сначала помогает, пусть и за деньги, пытается выстроить с ним что-то похожее на близкую коммуникацию, держит поближе к себе, иногда прогибается под его настроение, да что там, ноги раздвигает. Но, как оказалось, по-настоящему близко всё равно не подпустила. А может, и подпустила, только скрывает свою вовлечённость. Конечно, он недоволен. Ему льстило думать, что достаточно одного его взгляда, и любая сдастся без боя. Но именно теперь он, возможно впервые, начал видеть в Одри личность, а не очередную серую мышь, которая прячется по углам и торопливо подстраивается под любого, кто кажется важным. На самом деле Одри — яркая задира с длинным языком и взрывным, упрямым характером, который она зачем-то запихала в самую задницу, лишь бы не накликать на себя новых проблем. Её раскусить не так уж и сложно, просто большинство даже не удосуживалось попробовать. Но Малек хотел нарочно чуть растянуть этот момент, когда до дрожи эмоциональная, настоящая Одри наконец сорвёт свою маску и явит себя целиком. Она с напускным безразличием садится за парту, открывает ноутбук и прячется за монитором, будто тот действительно способен отгородить её от Синнера. Он только что начал что-то втирать ей про привязанность, про то, как он якобы доминирует, как будто это всё должно звучать весомо. А Одри хотелось просто с размаху заехать предплечьем себе по сгибу локтя, выставить кулак перед его самодовольной физиономией и рявкнуть: «Выкуси, черт!». Ну вот, опять ушла от своего намеченного курса особо крутого хакера. Время подбиралось к началу пары. В аудиторию одна за другой вплывали группки студентов, перемигиваясь и переговариваясь. Последними этот крестовый поход завершали её друзья. Лиззи и Том шагали уверенно, как будто шли не на лекцию, а по ковровой дорожке Мет Гала. А следом за ними появилась макушка Рут. Одри боялась, что та будет дрожать, как осиновый лист, и вообще не решится явиться на пары в ближайшие дни. Её бы никто не осудил. Но Рут пришла. И не просто пришла, влетела, как фурия, ослепительная в своей решимости и какой-то странной, упрямой красоте, будто это не её всего сутки назад публично унижали на сайте университета и прочих ублюдочных ресурсах. Чуть поджав губы, она стучала каблуками по деревянному полу так звонко, что даже Малек задержал на ней свой слегка настороженный взгляд. Но то, как она махала бёдрами из стороны в сторону, выпрямив спину и слегка задрав подбородок, который отливал хайлайтером, говорило о том, что Рут выше всего этого дерьма, выше сплетен и чужого злорадства. А за её спиной холодной, убийственной глыбой маячил Давид, как телохранитель, как немой приговор всем, кто хоть попробует на неё взглянуть неправильно. Он смерил аудиторию таким тяжёлым взглядом, каким Одри его ещё никогда не видела, а потом с какой-то нарочитой торжественностью проводил Рут до их последнего ряда. Кажется, в этой партии она снова выиграла у Рино, и, похоже, сокрушительно.

***

Одри стояла на небольшом мостике, наблюдая, как куда-то утекает холодная, мутная Темза. В голове у неё бежал бешеный поток из миллиона мыслей. Уже неделю не было никаких выпадов от Рино, словно всё вдруг затихло и провалилось в беззвучную трясину. Том и Лиззи по очереди дежурили у архива, изо всех сил пытаясь найти способ туда пробраться. Но всё катилось к чёрту на кулички: у них банально не хватало знаний, чтобы хоть как-то профессионально взломать систему безопасности или прокрасться в закрытое помещение. Да и сама Одри помогать не горела желанием. Не то чтобы была большим экспертом в таких вещах. Всю неделю она старательно посещала пары, закрывала пропуски и долги, будто от этого зависело её душевное равновесие. Внутреннее беспокойство упорно подсказывало, что далеко на своих двоих она уже не уедет, что впереди маячит тотальный пиздец, и нужно как можно скорее соорудить хоть какую-то подушку безопасности. Вернулся плохой сон. Сначала она часами не могла нормально заснуть, а потом, когда всё-таки вырубалась, ей снились отвратительные картины. Если раньше в этих снах она была только одна, потерянная, беззащитная, то теперь всё чаще появлялись её друзья, а иногда и сам Синнер. Чёрт бы его побрал, но она и к нему привязалась, хотя в лицо говорила ему обратное. Настолько, что тревога росла у неё в геометрической прогрессии. Одри никогда не считала себя человеком тревожным, скорее наоборот, но теперь всё шло к тому, что в ближайшие несколько недель она станет именно такой. И от этой мысли внутри было пусто и тошно. — Долго стоите? За спиной послышался тихий голос. Одри резко обернулась и увидела лёгкую, чуть усталую улыбку Роба. В руках он держал неприметную серую папку, от которой почему-то сразу повеяло чем-то холодным и отвратительным. Одри тут же расплылась в благодарной улыбке, почти рефлекторно. Мужчина, несмотря на то, какие грязные дела они собирались здесь воротить, выглядел скорее довольным. Ему явно льстила возможность лично встретиться с Одри, да и, кажется, он был рад поскорее избавиться от этого груза, того, что называлось Эрикой Синнер. Да, вытянуть все необходимые документы оказалось непросто, но у него вышло куда быстрее, чем она ожидала. Будто никому с тех пор, как Синнер в последний раз приходил в Оушен, и дела не было до этой умершей девушки. Как будто она исчезла для всех разом. — Нет, спасибо за беспокойство. — Одри делает шаг навстречу. — Это хорошо. Сейчас такая непредсказуемая погода. Кажется, что я начал заболевать! Непривычно было общаться с ним в таких спокойных, почти доверительных тонах, но это здорово разбавляло обстановку. Роб протянул Одри серую папку. Она быстро перехватила её и раскрыла прямо тут, на ветру. И правда, около пятидесяти листов с разными данными: заключения врачей, рапорты надзирателей, итоги анализов, протоколы осмотров, наблюдений, фотографии места преступления, снимки самой Эрики, и до заключения под стражу, и после. Но только последние пятнадцать страниц были посвящены тому, ради чего отдавали миллионы. Точнее, Синнер отдавал. Ночь пыток. Когда женщину выбрали подопытной для исследования мозговой активности у шизофреников в самой острой, разрушительной форме, когда человек буквально сходит с ума. Без какой-либо анестезии. Без предупреждения. Вживую, с криками, с агонией. И с фотографиями. Фотографиями каждого этапа. Одри прикрыла ладонью рот, потом зажмурилась так сильно, что в глазах запрыгали цветные круги. Но в темноте эти фото всё равно проступали перед ней, будто выжженные в память. Её недавний обед угрожающе подступал к горлу. Роб чуть нахмурился и понимающе кивнул. Он, конечно, всё это знал и раньше. Но сказать словами, значит остаться без доказательств. А тут всё, как на ладони: фамилии тех, кто исследовал Эрику, подписи ответственных, лабораторные помещения Оушена на заднем плане снимков, всё в мельчайших подробностях. Хоть теперь иди, поднимай это дело, заводи расследование, судись. Но что-то Робу подсказывало, что обычным судом здесь всё точно не закончится. — Вам стоит как можно скорее доехать до Синнера. У него безопаснее, чем у вас сейчас на руках. Одри кивает и открывает глаза, упираясь настойчивым, почти болезненным взглядом в мужчину. Жалость снова накатила неприятным тяжёлым комом. Хотелось расплакаться от неё, и одновременно ещё сильнее захотелось прижать Малека к себе, пожалеть его, хотя ей было ясно, что ему это, конечно, больше не нужно. Но она по правде хотела быть рядом, когда он будет смотреть это дело. Просто уйти не вариант. Если придётся вмазать ещё одну пощёчину, Одри вмажет. Она коротко кивает Робу на прощание и начинает поспешно спускаться с мостика. Роб не говорит ни слова. Он знает, что всю сумму она переведёт в ближайшие сутки, и не беспокоится об этом. А Одри уже достаёт телефон и набирает знакомый номер, сжимая папку так крепко, будто это ее дитя. — Ты где? — спрашивает она без приветствия. — Оу, что за тон, милая ле… — Да заебал строить из себя хуй пойми кого, не беси! Где ты? — на том конце слышится тяжелый вздох. — Дома. Что случилось? — Кидай адрес, я везу тебе дело.

***

Если бы Лувром можно было назвать что угодно, это был бы дом Синнера. Такой весь готический, с налётом старинной архитектуры, будто его реконструировали по одному кирпичу раз в год, чтобы ненароком не потревожить призраков с чердака. Сто пудов стоял здесь больше трёхсот лет. Не хватало только легенд о кровавых дамах и затерянных духах. Хотя какой там, матрёшечный гномик уже обосновался в его кабинете у окна, разглядывая небольшой жёлто-красный сад из деревьев и кустовых цветов, засыпающих на зиму. Они как-то скомканно поздоровались, оба стараясь не встречаться глазами. Но Малек всё равно позаботился о ней по-старому: пальто стянул, тапочки дал, чай налил. Видимо, уже понял, что она задержится тут до самого конца, что ей нужно будет увидеть всё, что отразится на его лице, когда он наконец решится открыть папку. Малек долго сидел с ней перед носом, так и не решаясь разжать подцепить край и откинуть вбок. Вот к чему он шёл несколько лет. Вот зачем копался в чужих архивах, шантажировал, платил, законно запрашивал. Но прийти к этому он смог только с той, что сейчас стояла у него за спиной и тяжело сопела, заламывая пальцы от волнения.

Эрика всегда была примером человека с сильным духом. Когда Малеку стукнуло три года, их мать умерла от тяжелейших увечий, полученных от папаши Карла, прямо на глазах у девчушки. Она прекрасно помнила, как сначала истошно кричала, а потом, под сдавленным приказом-криком матери, схватила маленького Малека и спряталась с ним в самой дальней комнате особняка.

Она всегда помнила тот момент, когда, уловив мёртвое затишье, вышла посмотреть, что произошло. Мама лежала в луже собственной крови, изрезанная и проколотая несколькими ударами ножа. А тот самый нож, которым она ещё недавно резала салат к ужину, валялся рядом с её головой. Открытые глаза, полные ужаса и какой-то немыслимой, застывшей тоски, навсегда впечатались в память, вытеснив всё хорошее, что когда-то связывало её с образом матери.

Эрика помнила, как спустя неделю отец вернулся домой, и под его тяжёлым взглядом, под страхом собственной смерти, под страхом оставить Малека одного, она согласилась заменить ему мать. Именно тогда, ещё совсем девочкой, она подписала себе приговор и перечеркнула всю свою жизнь.

Никакого нормального образования. Никаких друзей. Никакого развития. Только ребёнок, его воспитание, его жизнь. Сначала было страшно. Никаких нянь, никакой помощи со стороны. Спасали лишь почти забытые советы умершей матери да несколько потрёпанных книг о том, как ухаживать за младенцем.

Она вложила в Малека всё самое лучшее, что у неё оставалось. Стала мамой слишком рано. Именно она сделала его таким целеустремлённым и слишком самоуверенным. Именно она объяснила ему, что такое хорошо и что такое плохо. Терпя побои отца, его дурной нрав и деспотичность, она уговаривала папашу Карла сначала отправить Малека в интернат, чтобы он приезжал домой только на праздники и каникулы, а потом заслала его учиться за границу.

Она же, оставаясь под опекой отца, научила Синнера ненавидеть его до патологической степени и дала этой ненависти вырваться наружу.

Она приняла на себя весь удар, когда Карл понял, что никакого наследника из Синнера не выйдет. Тогда она чуть не умерла, но её вытащили обратно в этот мир. Эрика толком не помнила, как получилось, что её отпустили. Но когда Малек вернулся с учёбы, он смог забрать её к себе, в этот самый готический особняк.

И там она наконец жила той жизнью, о которой когда-то мечтала. В свои тридцать она выглядела на десяток лет старше, но в глазах, в точности таких же, как у их матери, всё ещё теплел огонь любви и нежности.

Она сумела вырастить Малека достойным человеком. И в этой исполненной смысла роли она незаметно потеряла себя.

Она отдала ему всё, что у неё было. Потому что двадцать лет её жизнь сводилась только к одному человеку — её брату. А куда идти, когда этот человек больше не нуждается в твоём спасении?

Эрика никогда ни к кому не обращалась за помощью. Даже к брату. И это сыграло с ней злую шутку.

Голоса в голове твердили, что она грешница, что все будут её судить, что она не имеет права на новую жизнь. Параноидальные идеи: будто брат следит за ней, контролирует каждый шаг. Бредовые мысли, что отец всё ещё имеет над ними власть, и никакой безопасности не существует. Безмерное чувство вины, которое она несла почти всю жизнь, что не смогла спасти мать и не дала Малеку счастливого детства.

Всё это свалилось в один огромный клубок, который Малек заметил слишком поздно.

Врач под боком так и не понял, как потерял сестру. Даже не сестру — мать.

Диагноз ей поставили, лечение назначили, и, чтобы Эрика не оставалась одна, Малек нанял профессиональных сиделок. Первую зарезали ножом — тем самым, который он когда-то купил как произведение искусства, стоявшее в гостиной. На пробу зарезали, чтобы проверить силы, с мотивами, что эта сиделка якобы была послана папашей Карлом.

Вторая сначала была задушена, но окончательная смерть наступила после многочисленных ударов тем же ножом. Эрика считала, что эта женщина втихую гнобила её и брата.

Третья сиделка сначала была избита руками, а потом тоже заколота. Та просто слишком походила на их мать, а Эрика знала, что мать уже давно мертва, значит, никто больше не имел права быть на неё похожей.

Соседи, услышав крики, вызвали полицию. И Малек приехал только в тот момент, когда его сестру уже повязали и запихивали в машину. Он запомнил до мельчайших деталей свою гостиную, ту самую, которую потом едва смог отмыть и привести в хоть какой-то порядок. В этой гостиной он больше никогда не принимал гостей. Просто не мог.

Первое настоящее осознание, что его сестра окончательно слетела с катушек, заставило Малека взять в руки лезвие. Зачем ему жить дальше, если его единственная опора больше не существует в привычном понимании? Тогда его остановил звонок адвоката.

Второй раз он хотел повеситься, потому что приговор оказался самым жестоким: «пожизненное заключение в Оушене без права на обжалование». И тогда его остановила Эвелина, будто почувствовала, позвонила, предложила встретиться и обсудить приговор.

Третий раз был после смерти Эрики, когда Малек чуть не свернул с моста, как раз ехал в Оушен, чтобы забрать тело сестры в закрытом гробу. Закрытом!

В тот день она была весёлой, что-то оживлённо обсуждала с такими же больными, как она сама. Но вечером её увели, связали, насильно уложили на кушетку, привязали к холодной металлической пластине. И вся лаборатория только и слышала крики агонии, только и видела слёзы. Кажется, на секунду Эрика вернулась к себе, из последних осколков сознания, из обманчиво нормального состояния, просто чтобы проводить своего брата в долгий и тернистый путь, но уже без неё. На миг в её глазах мелькнуло узнавание. А после маленькая пила опустилась на её череп.

Это были самые долгие минуты её жизни — жизни, принесённой в жертву во благо науки. И каждый этап этого «научного исследования» теперь зафиксирован на фотографиях, расписан сухими строчками отчёта и лежит прямо перед лицом Синнера. Одри видит, как по щеке мужчины медленно катится слеза. Он предполагал. Он много раз представлял себе худшее. Но всё равно до последнего не хотел верить, что всё было настолько отвратительно и жестоко. Девушка делает шаг к нему, опускается на колени и утыкается лбом в его плечо. Ему не нужны объятия, эту боль он должен пережить один. Но Одри всё равно не даст ему остаться в одиночестве, как бы эгоистично это ни звучало. Она просто будет рядом. Без слов поддержки, без комментариев. Малек всего лишь человек, который выстроил себе образ. И теперь Одри видит гораздо дальше за этот образ.

***

В ушах стоит гул, такой, будто он под толстой пучиной воды. Том смотрит в небо и не видит ни одной звезды, хотя звёздное небо он всегда любил. Особенно когда смотрел на него с Лиззи. И сейчас он ехал к Лиззи. Ехал, чтобы забрать её на их первое официальное свидание в небольшом ресторанчике. Он собирался наконец открыто признаться ей в своих чувствах. Но он не приедет. Не приедет, потому что из него течёт кровь. Потому что он лежит на асфальте, весь переломанный. Потому что какой-то тупой водитель влетел в него прямо на пешеходном переходе. Том закрывает глаза. Он просто хотел ещё раз увидеть Лиззи.