Хакер, значит BEAST

Страшно. Но не так, чтобы рвать на себе волосы и кричать, захлёбываясь в истерике. Страх больше не въедался в кору мозга, не разрывал грудь на части, не затмевал сознание. Теперь он был тягучим, вязким, оседая легкой болью в солнечном сплетении. Комната на двадцатом этаже, с видом на медленно просыпающийся город, весь в блекло-розовом рассвете. За дверью люди с оружием, готовые в любую минуту зайти и приставить дуло ко лбу. Весь этаж оцеплен, гостей не пускают, и все ради нее. Это она услышала случайно, когда пыталась оправиться от принудительного сна, полученного вследствие удара по голове. Связаться с внешним миром невозможно. Ни одной лазейки. И теперь страшно не столько за себя, сколько за будущее. Может, судьба всё же окажется хоть чуть-чуть милостивой, не такой сукой как сейчас, и даст ей возможность сбежать отсюда. Отель Малека она прежде видела только на фотографиях. Мимо не проходила, мимо не проезжала. Вживую он казался ещё более величественным. Двадцать этажей античности, адаптированной к современности: колонны, лепнина, скульптуры, витиеватые узоры, перетекающие в панорамные окна, стекло, позолоту. Здесь собираются первые лица страны: политики, актеры, певцы, бизнесмены. Здесь один из лучших ресторанов, претендующий на звезды Мишлена. А на самом деле обычный блядушник, где спаивают молодых девчушек, где торчки через номер закидываются препаратами, и, не дай бог, продают эскортниц как рабынь, и так профессия не особо благородная. Грустно усмехнулась. Слишком круто закручено, даже она, с её навыками и знаниями, вряд ли могла бы нарыть хоть что-то про здешних гостей. Личности, которых защищает не государственная власть, а власть, разлитая в крови. Она помнила только, как Энтони запихнул её в чёрный минивэн, а потом резкая боль и темнота. Их не волновало её согласие, которое она и так могла дать, жить-то хотелось. Чтобы лишний раз не брыкалась было проще вырубить. Когда очнулась уже в номере, первое, что сделала, стала искать телефоны. Ни одного. Всё, конечно, изъяли. Обессиленным взглядом обвела комнату: роскошную, вылизанную, с дизайнерской мебелью и тем не менее как тюрьма. И вот тогда Одри увидела камеры. Четыре не спрятанные малышки, и их даже не маскировали. Папаша Карл и его свита не играли в доверие. Зачем? Им незачем было делать вид, что им до неё есть дело. Они не уговаривают, не манипулируют лаской, слежку не скрывают, потому что им это не нужно. Хотя… не без капли чести, ведь в ванной была только прослушка. Маленький жест, так сказать, подачка, или просто привычка соблюдать видимость благородства. На прикроватной тумбочке стояли две бутылки воды: прозрачные, минималистичные, видимо, стоят бешеных денег. Рядом лежали две блистерные пластины с таблетками. Одри провела рукой по виску, кожа под пальцами отзывалась лёгкой, но тупой болью, и только тогда она нащупала аккуратно наклеенный белый квадратный пластырь. Поморщилась больше от отвращения, чем от боли. Черти, не могли аккуратнее? Она потянулась к бутылкам. Запах как у обычной воды, да и вкус тоже. Сделав пару глотков, Одри на секунду позволила себе поверить, что эти добрые похитители хотя бы дали ей обезболивающее. Но стоило взять в руки пластины, как ощущение хотя какой-то безопасности рухнуло. Таблетки без маркировок, без названий, выглядели почти безобидно, если не знать, где ты находишься. Её всё ещё больную голову, сквозь затуманенное сознание, наконец прорезалась мысль. Наркота, мать его… В первое мгновение включилось почти комичное гражданское мышление: «Я же могла оставить отпечатки на этих блистерах». Но здравый смысл тут же выломал дверь и с размаху ебанул по лбу кувалдой: «Тут не полиция, дуру из себя не строй» Одри аккуратно села на кровать. Тело ещё ныло, но уже слушалось. В комнате было тепло, не душно. Позволила себе стянуть худи и осталась в одной тонкой майке поверх белья. Хотелось умыться и поесть. Хотя бы горячий тост с маслом. Но второй пункт был пока из области фантастики. Поднялась, нетвёрдо переступая ногами, и побрела в ванную. Зеркало, холодный свет и удар под дых. Из отражения на неё смотрело нечто: смятая, запуганная, усталая. Несколько часов назад она была другой. Пахла пороком, демонстрировала сексуальность, ухоженность, казалась себе раскрепощённой. А теперь… Теперь в зеркале испуганное животное: загнанное и беззащитное. На секунду сжалось всё внутри. Если она выживет, вот правда, если выйдет из всего этого пиздеца живой, она завяжет с хакерством, с махинациями, с подделками. Максимум для близких аннулировать кредит, выбить скидку или бесплатно отправить в отпуск. Без вот этого: людей в масках, отелей с двадцатиэтажными фасадами, тайных заговоров и крестов, приклеенных к лбу. Она хотела бы спокойной жизни. Впервые по-настоящему. Прослушка стояла на небольшой полке над унитазом. И единственное, что Одри выдала — тяжёлый, едва слышный вздох. Ну… хотят слушать, как она ходит в туалет? Только не давайте это слушать Энтони, он, походу, с ебанцой… Одри не была гением, но дурой себя тоже не считала. Поэтому, скрывая под естественными звуками осторожное копошение, она аккуратно отсоединила прокладку от белья и дотянулась до тайника, плотно спрятанной флешки, утопленной глубоко под ластовицей. Флешка — ее страховка и крошечный шанс на свободу. Своя осталась в кармане джинс, которую вытянули при обыске. А вот эта — Рино. Она спрятала её там специально. Энтони фанат креста и молитвы, но вряд ли фанат заглядывать в окровавленную женскую анатомию, особенно если не планировал гинекологическую практику. Не каждый мужик решится лезть в вагину, которая протекает. Теперь можно было чуть выдохнуть: обыск, скорее всего, не повторят. Одри аккуратно спрятала флешку в чашку лифчика, поправила лямки, умылась и вышла в комнату. Снова никого: ни шагов за дверью, ни голосов в коридоре. Она позволила себе шаркать по полу босыми ступнями, как когда-то любила делать в детстве. Такая плохая привычка, от которой ее пытались отучить. Подошла к огромному окну, немного шире распахнула штору, поставила напротив стул и села. Села молча смотреть, как по улицам медленно растекается рассвет. Одри надеялась, что этот не последний. И от этого минутного умиротворения в голове всплывает образ Малека. Если бы только не вся эта катастрофа, не клубок тайн и старых грехов, как бы могло быть всё иначе? Она — обычная студентка. Немного запоздалая по возрасту, но жадная до знаний. Он — взрослый, прошедший многое. Человек, который когда-то не успел вовремя стать отцом, и теперь смотрел на чужую боль чуть дольше, чем нужно, с кресла своей небольшой психологической клиники. У них бы не было секретов. Не было бы недомолвок. Они были бы просто… людьми. Со своими тараканами и вечным вопросом что на ужин. Он бы ждал её у подъезда, дарил цветы с близлежащего цветочного, он бы ставил ей пятёрки на зачетах и экзаменах. Он бы украдкой смотрел на неё с кафедры, а она делала вид, что не замечает. Потом бы съехались. Начались бы первые бытовые ссоры: кто не вынес мусор, кто забыл купить молоко. Но были бы вместе. Рука об руку. А спустя несколько лет — предложение. С кольцом, с волнением в голосе, с дрожащими руками. Уехали бы в Италию, сыграли камерную свадьбу под кипарисами, устроили себе вторую жизнь именно там. И Одри даже могла бы родить. Малеку подошёл бы сын, такой же упрямый, с мрачными серыми глазами и тихим голосом. Хотя говорят, настоящая любовь отца раскрывается только рядом с дочерью. Кто знает? По щеке скатывается одинокая слеза. Одри прижимает колени к груди и шепчет в стекло: — Пожалуйста, найди меня… Где-то там, за горизонтом, среди пуль, интриг, лжи и криков, он, наверное, ищет. Он — её Шрек. Она — его Фиона. А Рино… ну, Рино — точно Осёл. — Не помешаю? Одри так глубоко утонула в собственных мыслях, что даже не услышала, как в дверь щёлкнула ключ-карта, и в номер вошёл тот, чьего появления она страшилась сильнее любой пытки, хотя никогда прежде его не видела. Он был тем, кто стоял над всем этим: над кражей ее в больнице, отелем, людьми с оружием, и, возможно, даже над самой судьбой. Он — Папаша Карл. На удивление расслабленный, он зашёл без спешки, почти по-домашнему, ловко стянув с плеч пиджак и оставшись в жилете поверх тёмной, почти бархатной на вид рубашки. Цвет, глубокий бордовый, подчёркивал его вкус к власти и умение держать себя с тем хищным изяществом, которое свойственно только тем, кто не просто уверен в себе, но привык, что всё и все склоняются под его тяжестью. Одри резко вздрогнула, услышав низкий, глухо катящийся по комнате голос, и обернулась через плечо. Сначала она даже опешила. Было в нём нечто до боли знакомое: в повороте головы, в линиях скул, в осанке. Если бы Малеку накинуть добрых тридцать лет, добавить несколько черт времени, тяжёлых решений и ещё более тяжёлых побед, то перед ней мог бы стоять он. Но сходство заканчивалось на глазах. Глаза у Карла были иные: холодные, почти чёрные, как выжженная земля, как тьма, в которой можно потеряться и никогда не выбраться. У Малека же они были серыми, более подвижными, живыми, а сегодня она увидела в них человечность. Он пошёл в мать. А этот рождён был Сатаной, не меньше… Карл стоял в центре комнаты и смотрел на Одри вроде бы заинтересованно, но все еще очень холодно. То был интерес не плотский, не романтический — стратегический. Он смотрел, как смотрят на шахматную доску: выжидающе, без торопливости, продумывая наперед десяток шагов. Она для него не человек, а комбинация, возможно, последний ход, который либо обрушит всё, либо даст ещё немного времени его империи. Одри сидела молча, не шевелясь, пытаясь вообще не дышать, чтобы не нагнать лишней смуты. Но все же сдалась, ведь мужчина ждал ответа. — Кто я такая, чтобы отказывать вам в аудиенции? — тихо говорит она. Папаша Карл медленно берёт стул и ставит его немного в стороне от Одри, строго по правую руку и, не проронив ни слова, опускается на сиденье, скрестив ладони на колене. Его взгляд упирается в ту же самую панораму. Город просыпается, мирный, живой, даже красивый, будто бы ничего дурного в нём никогда и не происходило. И всё же от этого безмолвного созерцания веет чем-то жутким: здесь не два человека любуются пейзажем, здесь охотник и пойманная в силки добыча. Он внешне расслаблен, даже излишне. Казалось бы никакой угрозы. Но Одри слишком хорошо начала чувствовать людей, а особенно тех, в ком зреет угроза. Она не раз замечала это у Малека. То, как внешнее спокойствие является не покоем, а лишь напряжённым контролем над яростью. Похожее состояние Одри считывала и в Карле, только у него это была уже не черта характера, а выработанная годами необходимость. И оттого пугающая вдвойне. Он достаёт из внутреннего кармана пачку сигарет, будто бы ни к чему не обязывающим жестом, не глядя, протягивает одну Одри. И та, не посмев даже мотнуть головой в отказ, принимает. Надеется лишь, что курение на голодный желудок не вывернет её наизнанку прямо здесь, на глазах у человека, перед которым нельзя показывать ни слабости, ни отвращения, ни страха. Только смирение, пока это выгодно. Огонёк сигареты вспыхивает у лица Карла, он делает первую затяжку с ленивым изяществом. Одри следует за ним, едва уловимо сжимая губами фильтр. Горечь проникает в лёгкие, обжигает, и ей приходится приложить усилия, чтобы не закашляться, резко, шумно, с предательским всхлипом. Она не курила уже так давно, но приятное расслабление все равно патокой растекается по телу. — Очень долгая и запутанная игра, в которой даже я не всё знаю. Интересно было бы собрать воедино всю картину, чтобы видеть свои проколы и в дальнейшем их не совершать, — начал мужчина. — К примеру, как с Рино. Хороший был парнишка, умный не по годам. Ты его так натаскала? Гнида… Одри хочет молчать. Закрыться, отвести взгляд, не отвечать, потому что каждое слово может быть использовано против нее. Сердце сжимается от ненависти, и теперь она знает точно: этот человек виновен. Он убил её лучшего друга. Своими руками или чужими, не важно. И он заплатит. Позже, не здесь. Пусть даже не в этой жизни. Если где-то там есть хоть какой-то суд, он предстанет перед ним. Молчание — риск. Оно может раздражать. А её задача не раздражать. Поэтому приходится отвечать. Спокойно, ровно, так, чтобы не показать, как хочется вцепиться ногтями ему в лицо и кричать от боли. — Да, он был слишком зеленым. Но, видимо, теперь зеленая я. — хрипло отвечает девушка, делая неглубокую затяжку. — Он сопротивлялся, поэтому умер быстро. Энтони до него не добрался. — смешок слетает с губ мужчины. Разговор не клеился, и вряд ли мог. Никто из них не пришёл обсуждать жизнь, философствовать о судьбах мира или делиться мыслями. Это было бы глупо. Папаша Карл, при всей своей выверенной вежливости, был слишком занятой человек, чтобы тратить время впустую. Чудо, что он вообще появился лично. Обычно такие, как он, отправляют других, тех, у кого руки по локоть в чужой крови и кто не задаёт вопросов. — Хотел бы я знать, что в голове у моего сына, да он извращенней, чем я. Однако его слабость сейчас в моих руках, о чем я узнал лишь по воле случая. Убивать тебя пока не резонно, иначе Малек делов натворит. Пока у него есть надежда на твое спасение, он будет скакать под мою дудку. Но и без дела я тебя оставить не могу, сама же знаешь. Я лишился очень хорошего хакера. Одри сжимает руки в кулаки, ногтями впиваясь в ладони. Взгляд остаётся прикован к окну, сквозь которое медленно светлеет небо. Лишь бы не смотреть на него, не встречаться глазами с тем, кто теперь определяет ее часы. Отказ — это почти приговор. Если не смерть, то что-то близкое по оттенку: боль, унижение, крик. А боль, нет, её Одри боится. Потому и подчинится, сделает то, что прикажут. — Сынишка мой, жертвуя собой, хотел вывести меня на чистую воду. Если так оно и будет, то империя падет. По своей глупости молодой выстроил всё это, — он обвел пальцем помещение. — вокруг себя, сделал себя ключевым лицом, не смог автоматизировать процессы. Моя слабость, которую Малек нашел. А я-то думал, что после смерти Эрики он примет неизбежность своей судьбы и просто продолжит жить. Так вот, есть у меня работенка, несложная. Просто уронить все новостные сайты, все каналы, через которые может пройти анонс. Мне популярность не нужна, я и так слишком известен. Справишься? — А ноут дадут? — тихо шепчет Одри. — Даже флешку для системы твоей дадут, вдруг база знаний понадобится. Вот только камеры тут везде, так что просто выйти в интернет и связаться с кем-то ты не сможешь. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Думаю, такое определение будет исчерпывающим. А Одри и не собиралась ни с кем связываться, в этом не было нужды. Она знала: её уже ищут, и обязательно найдут. В том была стойкая уверенность. Они могут внимательно отслеживать каждое движение, видеть, что она делает за ноутбуком, выданным по милости Папаши Карла, могут запускать всевозможные программы отслеживания, строить цифровые клетки, хрен что засекут. Настоящей сути происходящего им не увидеть. Потому что система, с которой она работает не её. Это не её привычный инструментарий, немного не её интерфейс. Ровно три дня, Одри. Отсчет пойдет с момента, как на стол положат ноутбук. Но просто так играть мы не можем, скучно, поэтому немного хочу тебе помочь. Мужчина встаёт и делает несколько шагов к прикроватной тумбочке, и в этот момент сердце Одри, будто забыв, как должно биться, срывается куда-то в пустоту, падает камнем в пятки. Всё в ней сжимается в предчувствии того, что должно случиться. Она знает. Чувствует на уровне инстинкта, хотя таковых-то быть у нее не должно. Понимает, что сейчас будет. И страшится этого так, как не страшилась ещё ничего в жизни. Папаша Карл возвращается, неся то, что могло стать её приговором: две блистеры таблеток и пластиковая бутылка воды. Он снова садится рядом, так же спокойно, как и прежде, словно предлагает ей повторно закурить. Но то, что он протягивает, вовсе не похоже на милость. Одри дрожащими пальцами принимает таблетки. Глаза её полны ужаса, животного, бездонного страха. Она никогда не хотела прикасаться к наркотикам, даже не думала об этом. Всегда держалась подальше от всего, что могло лишить её разума, контроля, возможности ясно мыслить, хоть и алкоголь не в счет. А теперь ей предстоит проглотить то, что может стереть её сознание и личность. И больше всего она боится не даже зависимости, нет, хуже. Передозировки. — Одна пластинка с ЛСД, вторая с амфетамином. Что-то заставит тебя глючить, что-то поможет работать. Что-то тебя затормозит на несколько часов, а что-то поможет быстрее выполнить свою работу. — Это обязательно? Идиотка ебучая. Одри не успевает даже моргнуть, как тяжёлая, железная хватка врезается ей в лицо, сдавливая щёки так сильно, что скулы мгновенно начинают отдавать ноющей болью, а в глазах мелькнуло предательское отражение слёз. Боль была не самой страшной, куда сильнее испугала внезапность, хищный контроль, с которым Папаша Карл без слов напомнил, кто здесь главный. Его взгляд потемнел, стал тяжелым и злым. В нём больше не было ни тени фальшивой вежливости, ни показной сдержанности. Он не терпел ни возражений, ни пауз, ни бесполезных вопросов. С ним не торговались, не спорили, не пытались тянуть время. Этого короткого, но жесткого касания было вполне достаточно, чтобы Одри всё поняла без слов. Следующие трое суток станут бесконечным кошмаром: она будет пить то, что ей дадут, сжимая зубы от отвращения и страха, будет пытаться работать, даже если экран двоится перед глазами, будет отключаться прямо за столом и приходить в себя от озноба и тошноты, чтобы продолжать. И всё по кругу. Раз за разом, пока не пройдут эти проклятые три дня. Или пока не сдохнет от переутомления. — Давай не будем заниматься такими глупыми препирательствами, ладно, милая? По коже Одри пробежали мурашки. Так теперь ее мог называть только один человек, и имя его — Малек. В том голосе было что-то обжигающе родное, тревожно-близкое. А здесь то, от чего уже хотелось вздернуться. — Ты пьешь, я смотрю и проверяю. Как только я уйду, тебе занесут всё то, что требуется для работы. Одри резко кивает, не осмеливаясь поднять глаз, и почти сразу ощущает, как его рука, жесткая и властная, отпускает лицо, и сам он возвращается на прежнее место. Она замирает на несколько секунд, будто давая себе последний шанс смириться. С трясущимися руками она тянется к таблетке, аккуратно вынимает ее из пластинки. Вода кажется слишком холодной, неприятно обжигает горло и отдается тупой болью в зубы, но другого варианта нет. Одри закрывает глаза, давит в себе рвотный рефлекс, делает решительный глоток, и, наконец, проглатывает. Карл рядом тянет уголки губ в довольную, слишком спокойную для ситуации улыбку. Он не говорит ни слова, просто встает, отряхивая рукава, и медленно покидает комнату. Всё, что нужно, он увидит через камеры. Здесь ему больше делать нечего. А вот Одри осталась. Наедине с собой, с чужими демонами и с тем, что впервые предстоит пережить: медленное и вязкое знакомство с ЛСД.

***

Малек смог выкроить на сон лишь пару часов, и те оказались не столько отдыхом, сколько кратким бегством от действительности. Тело, измотанное до предела, просто отключилось, проигнорировав возмущённую Эвелину, которая металась по комнате, раздавая команды и периодически бросая в его сторону сухие замечания. Он не возражал, не из вежливости, а от банального бессилия. Сон его был беспокойным, без образов и смысла, он буквально повис где-то между явью и небытием, слыша то, как по полу цокают каблуки, как перекликаются голоса, как шуршат документы в чужих руках. Он знал, сколько усилий вложила Эвелина. План, к которому она вела их, стал для неё личным полем боя. Да и Малек честно заплатил втрое больше, чем стоила работа Одри. Эвелина никогда не позволяла себе слабости, но к нему всегда относилась чуть теплее, чем требовал контракт. Одри не выходила у него из головы. Он и раньше был человеком закрытым, апатичным, без острой потребности делить жизнь с кем-либо, а уж тем более позволять кому-то влезать в его личное пространство без его желания. Сначала она казалась слишком простой, даже неинтересной, но потом… что-то изменилось. Эта её странная отстранённость, желание остаться в тени, неловкая независимость — всё это начало обрастать глубиной. Малек чувствовал, что почти её раскрыл, но какие-то вещи, вроде осознанного отказа от семьи, всё равно смыслом ускользали. И всё же, в эту ночь, когда они остались вдвоём, в том коротком, но прекрасном соединении тел и желаний, он понял: больше всего он хотел дать ей не только физическое удовольствие — он хотел видеть, как ей хорошо. Именно ей, не просто женщине. Если бы не внезапный поворот событий, которого он, впрочем, ожидал, просто не в этот день, не в этот час, он бы с радостью задержал её у себя. Не как гостью, не как тело на одну ночь, а как ту, с кем, быть может, и стоит попробовать хоть что-то построить. Через два часа его мягко, но настойчиво разбудили. Команды были чёткие: умыться, привести себя в порядок. Он не спорил. Эвелина, как всегда, всё подготовила до мелочей. Уже войдя в небольшой кабинет, с влажными волосами, в расстёгнутой на шее рубашке и усталыми, но сосредоточенными глазами, Малек остановился на мгновение и не смог скрыть удивления. За огромным панорамным окном бушевал ливень, будто кто-то выключил яркое утро и на всю врубил слезливый Скорпионс. Комната же была залита светом ламп, среди которых двигались оператор и гримёр. А в центре — Эвелина, с папкой в руках, сосредоточенная и собранная. Всё, что нужно было сказать она уже придумала за него. Ему оставалось лишь следовать по её сценарию. — Люси, гримируй. — подает приказ Эвелина. Малек резко поднимает руку, будто отсекая любые дальнейшие действия, и покачивает головой. Он не позволит им замазать правду косметикой, не станет притворяться лощёным, бодрым и собранным. Он не герой с рекламного плаката. Пусть камера ловит каждый синий мешок под глазами, каждую морщину, которую оставили бессонные ночи, каждый след от его боли. Люди должны знать, чем на самом деле пахнет эта война. Он не станет говорить ради сочувствия. Пусть видят: он не мессия и не жертва. Он тот, кто отдал. Отдал слишком много, чтобы теперь играть по чужому сценарию. Он не берёт бумаги. Просто встаёт перед камерой. Прямо, жёстко, с тем выжженным взглядом, в котором уже нет страха, но и света почти не осталось. Этот взгляд говорит больше слов: он потерял семью. Отказался от нормальной жизни. Он не ждёт понимания. Он расскажет только то, что имеет значение: кто он. Кто его отец. Всё остальное уже неважно. Спасение? Возможно, оно где-то ещё теплится в глубине души, как слабое дыхание, но разум давно перестал верить в чудо. — Постараемся одним дублем, мне еще нужно узнать, где они держат Одри. — прокашливаясь, говорит Малек. — Мы активно ищем по камерам, но они знали, какие выбирать улицы для объезда, так что с этим чуть сложнее. — тараторит обеспокоенно Эвелина. — Точно не нужен сценарий? Суфлер можем включить для помощи. — Нет, начинаем.

Эрика не знала, что ещё будучи студентом, я сам вышел на отца. Из интереса. Что он мог мне предложить? Я и так рос среди сильных мира сего, но никогда не был своим, почитаемый, но чужой. Он ответил. Предложил встречу. Тогда и родилась идея с отелем. Центр его торговли, его личная империя в миниатюре.

Эрика думала, всё моё — результат связей, как она сама меня учила. Но нет. Всё выстроено руками людей моего отца. Я — лишь лицо. Да, у меня есть клиника, да, я в профессии по зову. Но первые годы она держалась исключительно на прибыли отеля. Отеля, где я был всем: и управляющим, и директивной рукой, и гарантом безнаказанности.

Это место процветало на боли. Наркотики, проституция, сделки. Люди приходили блестящие снаружи и гнилые внутри, и оставались, пока не исчезали. Иногда буквально.

Такая жизнь рано или поздно надоедает. Не знаю, как отец так долго держался. Я же не выдержал. Захотел большего. Захотел… сыграть. И, как видите, не прогадал. Я хуже, чем он. И ради собственных амбиций готов сжечь всё, что он строил десятилетиями.

Почему я говорю это вслух…? Да потому что скучно жить!

То была всего лишь вырезка, короткий отрывок из утверждённого сценария, который Эвелина выстрадала вместе со своей командой. Малек всё же произнёс несколько фраз из написанного, чтобы не зря пропали часы подготовки, но большая часть монолога была его личной. Он сбрасывал с плеч один груз, чтобы тут же принять другой — ярость общественности, требующей публичной казни, чтобы повесить его, как старого пирата, на глазах у Короля. Но странным образом становилось легче. Он знал: все документы уже скопированы десятки раз, а курьеры разносят дубликаты по редакциям. Это видео выйдет в сеть за час до официального эфира, чтобы удар был громче, так он действовал на опережение. Папаша Карл думает, что материалы всплывут через три дня ровно в момент эфира. Он не знает, что его сын выложит признание до начала обвала, до конца его империи, чтоб. Он может уронить эфиры, взорвать редакционные сайты, заткнуть журналистов. Но его, Малека, он уже не заткнет. Три часа и несколько попыток спустя, несмотря на усталость, Малек выдал материал. После съёмок он молча отошёл к дивану, грузно опустился на него, запрокинул голову и закрыл глаза. Эвелина мельтешила рядом, снова сыпала командами, проверяла записи, но ему было плевать. Всё, что нужно, он уже сказал. Он почти не следил за телефоном, забыл о нём, пока не увидел уведомление. Один знакомый номер, тот самый, что он держал в голове больше десяти лет. Внутри — фото. Одна подпись: «У тебя есть три дня». Удар ниже пояса. Рука дрогнула. Он попытался удержать себя, что выходило откровенно хуево. На снимке — Одри. Разбитая, ослабевшая, почти безжизненная. Сидит на полу, прижавшись к кровати, вцепившись в одеяло, как будто оно могло спасти ее. Другую руку прижимает к груди, будто не может вдохнуть. Картинка с камеры наблюдения. И главное — это его отель. Его особый номер. Один-единственный такой. Малек сам его оформлял. И на тумбе таблетки. Не успокоительные. Не витамины. Он знал, что это. Его же оружие, обернувшееся против него. Орудие войны с отцом, которое теперь разрывает Одри. Три дня. Всего три.

***

Одри трясёт от липкого, отвратительного страха. Не смертельная доза, она это понимала, но тело предательски подсказывало обратное: её тошнит, выворачивает, внутри всё пульсирует болезненным жаром, как будто её вот-вот найдут мёртвой в собственных испражнениях. ЛСД был для неё тёмным лесом. Никогда не интересовалась, даже по работе, а уж попробовать и мысли не допускала. Сначала её бросает в озноб. Она кутается в одеяло, как в спасательный круг, пытается зацепиться взглядом за одну точку, выровнять дыхание. Не выходит. Не столько из-за действия вещества, сколько из-за паники. Щелчок двери. И в комнату входит Энтони, знакомое лицо с улыбкой, в которой скользит что-то омерзительное. В руках ноутбук, зарядка, флешка. Он ставит технику на стол, скользит по Одри взглядом: масляным, с ленивым интересом. Она смотрит на него с страхом, и с трудом удерживает себя, чтобы не расплакаться, но Энтони, как ни в чём не бывало, уходит. Сколько времени прошло Одри не знает. Тело начинает лихорадить, лицо пылает, в груди поднимается ком, распирающий изнутри. Сознание то мутнеет, то проясняется. Единственное, что ей кажется возможным, заснуть. Но вместо долгожданной дремоты приходит волна тревоги. Этот внутренний ужас, лишённый причины. Заставляющий рвать волосы на голове и выть беззвучно. Она закрывает глаза и тут же распахивает. Зрительные образы накатили. Пока ещё не чёткие: спирали, извивающиеся в глубине. Они расползаются, вспыхивают, давят. Одри резко замирает. Стены темнеют, теснятся ближе, потом отступают, снова приближаются. Ковер на полу становится не бордовым, а кроваво-красным. Она стирает ладонями слёзы и пытается отогнать наваждение, но видения только крепнут. А это только начало. Ей предстоит провести в этом аду почти десять часов. Десять часов пиздеца.

***

Утро второго дня началось с рвоты. Не от наркотика, а от мерзости. От отвращения к себе, к происходящему. Одри корчится на полу, вцепившись в холодный унитаз, захлёбывается слюной и горечью, глотает слёзы и старается не всхлипывать. Она почти вслух молится, чтобы Синнер её спас. Просто пришёл, забрал, спрятал. Но молитвы остаются в горле несказанными. Вместо них приходит усилие заставить себя встать. Медленно, цепляясь за стену, Одри поднимается, смывает за собой и смотрит в зеркало. Там не она. Под глазами темные мешки, лицо бледное, нос и глаза покраснели и распухли, губы искусаны до крови. Одри подрагивает мелкой дрожью, ссутулилась, выглядит как существо, которое за кольцо будет пиздиться. И ведь её никто не бил. Никто не кричал. Просто дали таблетку и оставили одну. Она знает: если начнут задавать вопросы, она всё расскажет. Если дотронутся — сдастся. Одри включает душ, сразу горячий, почти обжигающий. Нужно смыть с себя этот ужас и липкость. Тщательно, почти с ненавистью, она натирает каждую часть тела, как будто пытается выскрести из себя остатки наркотиков. Несколько раз оглядывается на дверь, рефлекторно, в тревоге. Когда она выходит в комнату — всё вычищено до блеска. Постель перестелена, на столе сервировано на двоих. Аккуратно, сдержанно, как будто здесь живёт турист-богач, а не заложница. Одри с усилием сглатывает, и как раз в этот момент открывается дверь. Входит Папаша Карл. На нём серая тройка. Схожа с тем, что носит Малек. Такая попытка сыграть на привычном, немного ее успокоить после агонии. Только без этих блядских армбендов на рукавах, которые так полюбила Одри. — Доброе утро, Одри. Как спалось? — с легкой улыбкой спросил мужчина, проходя мимо нее и садясь за стол. — Думаю, после такого точно нужно хорошо позавтракать. Одри ничего не говорит. Просто проходит вперёд, садится напротив, не глядя на мужчину. Есть хотелось невыносимо, поэтому она сразу принимается за еду — торопливо, почти жадно впихивая в себя тосты с лососем и запивая их крепким, горьким кофе. Задача всё ещё на ней, ответственность давит на плечи тяжёлым грузом, и думать о провале она не хочет. Карл ест медленно, словно аристократ, наблюдая за ней с каменным лицом. Он не понимает, что Малек нашёл в этой девушке. В его памяти сын никогда не привязывался к людям, а когда и привязывался, результат был плачевным. Эрику он, считай, сам и убрал, надоела. Была обузой. Когда она умерла, Карл выдохнул спокойно: наконец-то можно было вести дела без тени прошлого. Да, она была его дочерью. Да, когда-то он любил её мать. Но любовь — неблагодарная вещь. А любовь Малека к этой… девушке раздражала. Ещё и потому, что перед ним сейчас сидела обычная, по его мнению, ебанутая пацанка, которая при случае не постесняется ударить предплечьем по сгибу локтя и послать его нахуй. Такие не должны быть рядом с его сыном. Не имеют права. Если и быть у Малека женщине, то только для рождения наследника. И чтобы рос он по всем правилам. Как воспитывался сам Малек. Без поблажек. Без чувств. Без таких, как Одри. — И что же такого в тебе? — тихо спрашивает мужчина. — Я могу послать нахуй. — тут же прилетает в ответ, и Карл тянет ухмылку. Слишком легко читать таких, как она, хотя Малек нашел в этом какую-то сложность. — Ты хорошо справилась сегодня. Надеюсь, поняла, какой блистер лучше не стоит трогать. Я дам тебе время оклематься, приступить к работе, и часа через три зайдет Энтони, чтобы проконтролировать новую дозу. Надеюсь, амфетамин тебе понравится больше. — Идите нахуй. Говорить это было опасно. Одри видела, как у Карла на секунду свело челюсть, губы вытянулись в тонкую линию. Но он не сказал ни слова. Он знал, как и она: у Одри просто. Нет. Выбора. Они доели в тишине. Как только за ним закрылась дверь, девушка пересела за ноутбук. Он был чистым, новым, не её, но той же марки и модели, чтобы ей было проще сориентироваться. Маленькая деталь, но в ней чувствовался тонкий расчёт. Она встряхнула волосами, откидывая их назад, будто случайно, будто просто неудобно, но на самом деле, чтобы прикрыть плечи. Камера стояла строго за спиной, фиксируя каждое её движение. Одри достала флешку. Поднесла к груди, опустила взгляд, будто проверяя та ли это. И в этот момент, пока крутила её в руках, ловким движением заменила на другую, ту, что была припрятана в бюстгальтере. Она вставила флешку в разъём и быстро вошла в систему. Пароль от доступа к внутренней платформе Рино она знала, он сам когда-то доверил ей его, с тем своим ленивым: «если что — разберёшься, не тупица же.» Первым, что она увидела, был список заказов — не завершённых, не отменённых, просто висящих. Рино, в своём духе, брался за всё подряд, а выполнять забывал. Или не хотел. Одри стиснула зубы. Если бы он был жив, она бы прописала ему таких пиздюлей, что тот ещё неделю в коде ошибался бы. Но… его нет. И всё, что осталось — этот цифровой след. Его работа, почерк и беспечность. Это не впервые в её практике. В Красной линии такое бывало, когда умирал хакер, а кто-то из близких знал его профессию и пароли. Они просто вписывали строчку в профиль: «Ушёл кодить.» И всё. Те, кто знал, понимали сразу: минус один. На памяти Одри таких случаев было всего два. Теперь третий. Этот она должна будет вписать сама. Позже, если выживет. А если нет… значит, навсегда они с Рино останутся теми, кем были — коммерческий и государственный хакеры. Пропустив все заказы, Одри направилась во внутренний облачный архив. Там была только одна единственная папка с лаконичным названием «ИИ». Внутри десятки документов: фрагменты кода, технические схемы, что-то вроде чернового гитхаба, а рядом набросанные инструкции, замечания, таблицы с недоработками. Она быстро пробежалась по структуре кода. Косяки были видны сразу, особенно в тех местах, где требовалось глубокое понимание логики машинного обучения и защиты данных. Не то чтобы Рино был плох, просто его знаний в каких-то зонах не хватало. Одри вздохнула: по-хорошему, тут нужна неделя, а у неё, от силы, пара суток. Карла ничему жизнь, кажется, не учит. Он может думать, что держит её в клетке, но даже с забитой головой, с липкой тревогой и бессонницей, она успевает мыслить. И мыслить чётко. В голове начал складываться незамысловатый план. Если ей всё-таки придётся умереть, она не уйдёт тихо. Она бросит в огонь империи Карла ещё один кусок горючего. А может, и сожжёт всё к чёрту, если успеет. Мы — Мстители, чувак… Для начала самое простое — ее работа на данный момент. Подготовка DDoS-атак. Мелочь, но для новостных порталов это станет настоящим ударом. С большими ресурсами придётся повозиться, да. Но пробить можно. Главное, заранее составить список приоритетных целей. Никто из надзирателей и близко не понимал, чем она тут занимается, так что время у неё было. Пока не накачали снова. К моменту, когда дверь щёлкнула, а в комнату вальяжно вошёл Энтони, Одри уже успела закрыть часть уязвимостей в модуле взлома паролей. Даже провела тест, использовала одну из своих старых почт. Успеха не вышло, но это был важный шаг. По её подсчётам, на доработку уйдёт ещё часов десять. Энтони беззаботно рухнул в кресло, вытянул ноги, стянул очки с носа одним движением, и уставился на неё. Спокойно, с интересом, и с лёгким, едва уловимым предвкушением. Одри не повела и бровью. Её пальцы всё так же лежали на клавиатуре, а за спиной продолжала работать камера. — Ну что за женщина. Понимаю, почему Синнер засмотрелся на тебя. Умных не так много. — Че надо? — не поднимая взгляда на Энтони, Одри продолжает клацать по клавиатуре. — Как успехи? По наблюдениям, ты только и делаешь, что, как мы поняли, ставишь на обратный отсчет атак, да что-то строчишь в системе. — Там делаю набросок кода, потому что на каждый ресурс нужно подгонку делать. — откровенно врет девушка. — Знаешь ли, уронить за раз сотню простых сайтов — это тоже не так-то и просто. Тем более потом возиться с крупными. — Тебя просто как-то надо было занять. Вдруг повезет, и жива останешься. Тонкий, даже не так, прозрачный намек на то, что Одри хотят убрать. Но она пропустила эту фразу мимо ушей, чтобы сильно не переживать, и подняла свой вымученный взгляд на Энтони. — Ты правда священник? — Когда-то был. Просто не тем увлекся потом, вот и сижу тут под прикрытием, чтобы мне давали возможность раскрывать свой пыточный потенциал. Жаль, пока тебя трогать запрещают. — Так что нужно-то? Список на бумажке написать? Или…? — Пей, Одри. Мы дали тебе время выдохнуть, но становится слишком скучно. Одри тяжело вздыхает, проводит взглядом по нетронутому блистеру на столе. Уже какое-то извращённое издевательство, знать, что сейчас тебя снова забьют в клетку своего сознания, где ты не хозяин себе. Но время пока есть. Пока вещество не подействовало, она успеет немного поработать. Папаша Карл говорил, что амфетамин может помочь. Враньё. Сама мысль о том, что от этого может стать лучше, казалась отвратительной. Она не верила ни слову. Но она подчиняется. Не сводя взгляда с Энтони, Одри аккуратно берёт таблетку не с края, а с середины блистера, чтобы не перепутать потом с ЛСД. Она ощущает, как внутри начинает подниматься отвращение. Тем не менее, она запивает таблетку водой, и, глотнув, едва не наклоняется вперёд, все же рвотный рефлекс молниеносен. Желание сунуть два пальца в рот и вытащить из себя это сейчас почти непреодолимое. Но она сдерживается. Если вырвет, будет вторая. А ей достаточно одной. Энтони медленно встаёт со своего кресла. Движется, как будто просто разминается, но в его походке есть что-то демонстративное. Он подходит к Одри вразвалку, останавливается у стула и склоняется чуть ближе, чем позволено. Его ладонь неспешно поднимается к её лицу. Одри вздрагивает, но молчит. Инстинктивно открывает рот, высовывает язык чтобы доказать, что таблетка проглочена. Энтони довольно хмыкает. Его пальцы сжимаются на её щеках не больно, но мерзко. Движение унизительное, лишённое всякого такта. Он наклоняется ближе, слишком близко, так, что его дыхание касается её губ. На секунду в воздухе повисает тишина. Слишком насыщенная. Слишком многозначительная. Одри не дёргается. Просто смотрит на него снизу вверх с ледяной ненавистью. И в этом взгляде обещание: если представится шанс, она уж решится на убийство. — Умничка, Одри. Люлю покладистых. А после, таким же вальяжным шагом, мужчина вышел из номера, оставляя Одри одну с кодом и грозящей бурей наркотического опьянения.

***

Малек стоял у входа в отель и докуривал сигарету. Пришлось заехать домой чтобы переодеться, принять душ, хоть как-то привести себя в порядок. Он знал, что его здесь ждали. По-другому и быть не могло, иначе бы просто не показали, где находится Одри. В голове всё ещё крутилась та чёртова фотография: её изломанное наркотиком, болезненное лицо. Сердце предательски сжималось. Теперь отель, что стоял перед ним, казался чужим. Не тем детищем, которое он годами растил, развивал, строил чуть ли не с нуля. Было тяжело даже просто сделать шаг вперёд, шаг в здание, которое когда-то казалось почти домом. По периметру, в квартирах в домах напротив, уже расставлены люди с винтовками. На подъезде шесть грузовиков с отборными бойцами. Они ждали этого приказа долго и наконец-то могли делать то, для чего их, по сути, и нанимали — безжалостно убивать. Малек тяжело выдохнул, швырнул сигарету на асфальт и пошёл вперёд. На лице холодная маска отрешённости. Он всё сильнее становился похожим на отца. Внутри кипела жизнь. Гости сновали туда-сюда, сотрудники, многие из которых лично его знали, улыбались, здоровались, кто-то даже пожал руку. Кейт, девушка с ресепшена, работающая здесь уже четвёртый год, мило улыбнулась и было открыла рот, чтобы что-то сказать, но Малек махнул рукой, не до этого. Сразу свернул в сторону лифтов. Возможно, отец что-то хотел передать через нее, похуй. Сначала он должен был увидеть Одри. Лифт, к счастью, оказался пустым. Малек нажал на двадцатый этаж и замер, собирая по кускам мысли, которые второй день не желали складываться в что-то внятное. Не мог он просто взять себя в руки и по привычке продолжать работать. Двери лифта открылись. Малек сделал шаг и тут же наткнулся на двух мужчин в чёрных масках. Одеты во всё чёрное, оружие в руках, взгляды холодные, оценивающие, будто смотрят на дерьмо. Впрочем, и он не лучше на них глядел. Они знали его в лицо. Не могли не знать второго по значимости человека в этом месте. Но даже не шелохнулись. Просто встали, перегородив путь, и молча уставились на него. Малек сжал челюсть, пальцы нервно дёрнулись, но он пока держался. Ключевое слово «пока». — Разошлись. Пока меня в должности не понизили, так что нехер стоять тут и глаза пучить. — бросает недовольно. Мужчины переглядываются, один кивает, и они всё же отходят в сторону. Папаша, наверное, уже ждёт, всё разложил и красиво уселся. Ну подождёт ещё. Синнер идёт вдоль коридора, ворчит себе под нос, и у двери в номер замечает знакомое лицо. Мистер Энтони Лойд. В простонародье Тони Старк. Один из самых отбитых прислужников отца. Стоит в очках, с дежурной ухмылкой, будто всё ещё играет роль харизматичного персонажа. И ведь получается, чертовски яркий, неприятно запоминающийся. Он даже руку тянет поздароваться, то ли для показухи, то ли от наглости. Но Синнер даже не утруждает себя: руки из карманов не достаёт, только смотрит. Так, что Энтони невольно стискивает губы. Он понимает, кто перед ним. Понимает своё место. Потому просто молча прикладывает карту к замку, открывает дверь и отходит в сторону, не заходя внутрь. Всё и так видно через камеры, этого достаточно. А сам скрывается в соседнем номере. Малек медленно входит. Он боится не людей по периметру, не отца, а того, что увидит. Того, в каком состоянии будет Одри. В комнате несколько светильников. За окном сгущаются сумерки, город заливают разноцветные огни, а дождь всё ещё не унимается: мелкий, неприятный, бьёт в стекло будто в такт тревоге внутри. Одри лежит на кровати, закрыв лицо руками. Плачет. На столе стоит ноутбук. Экран открыт, виден код. Малек подходит ближе. Он в этом не силён, но сразу замечает: интерфейс другой. Не та система, что была у Одри. Он помнит её, черная, тёмно-красными элементами. А здесь всё наглухо чёрное. Может, конечно, она поменяла оформление, но что-то подсказывает, что она бы не стала таким заниматься в этих стенах. Он решает не копаться в этом сейчас. Пальто аккуратно снимает и вешает на спинку кресла. В комнате тихо, только слышно, как Одри всхлипывает: прерывисто, болезненно. Скулит, не отрывая рук от лица. Она боится. Ей мерзко. Она под действием препарата, скорее всего, проглотила под чужим взглядом. Под взглядом отца. Или Энтони. Может, обоих. Малек делает несколько шагов вперёд, осторожно. — Я… еще не все… не надо вторую… — сглатывая и пытаясь поймать хоть капельку самообладания скрипит Одри. — Пожалуйста… Малек сжимает кулаки, но молчит. Если заговорит сейчас, кажется, только хуже будет. Напугает. Да и хрен знает, что сказать, чтобы стало хоть чуть полегче. Он подходит ближе, осторожно садится на край кровати. Ладонь медленно опускает ей на солнечное сплетение, чуть касается, легко проводит пальцами по ткани. А в глазах у него боль. Не такая громкая и театральная, а тихая, внутренняя. Он знает, что такое быть под кайфом. Когда всё дерьмо, что было в башке, вырывается наружу и сжирает живьем. Сам был в таком состоянии, пытаясь найти утешение в таблетках. Одри дёргается резко, рефлекторно, будто ждёт, что Энтони пришёл заталкивать ей новую дозу. Сейчас схватит, прижмёт, и она уже ничего не сможет сделать. Она пытается отодвинуться, но, приоткрыв глаза, отнимает руки от лица и замирает. Перед ней знакомое лицо. Настолько родное, что кажется простым наваждением. Глюк, очередная иллюзия, которую подкинул препарат. Она щурится, пытается хоть немного сфокусировать взгляд: стены двигаются, всё плывёт, а он… он остаётся. Настоящий. Она тянется рукой, чтобы убедиться, и Малек, наклонившись, позволяет ей коснуться его щеки. Кожа настоящая, тёплая. Он не растворяется. Он здесь. Слёзы снова застилают глаза, и его лицо расплывается уже не от галлюцинаций, а от боли и облегчения. Она всё ещё не верит, но мужчина остаётся рядом, даря своё тепло. — Галлюцинации? Это они? — продолжает она хрипеть, но старается ощутимее ухватиться за мужчину, чтобы прочувствовать его, узнать. — Нет, милая, это я, Малек… — Малек… Её нагло обманули. Она до последнего верила, что во втором блистере действительно амфетамин. Хоть что-то, что поможет собраться, сосредоточиться, вытянуть себя из болота. Но, конечно же, снова ЛСД. Им не нужно было, чтобы она работала. Им было нужно смотреть, как она разваливается. Как её выворачивает наизнанку от собственных мыслей и страхов. Особая форма извращённой пытки: без крови, без ударов. Только ты, твоя голова и ебаная химия. Она пыталась заснуть. Пыталась, сквозь дрожь и панику, продолжить работу, но не могла. Малек не хотел её оставлять. Она цеплялась за него, как испуганный ребёнок: тянулась, липла, пыталась встать, лишь бы он не ушёл. А он смотрел на неё растрёпанную, потерянную, под откровенно большой для ее организма дозой и понимал, что не может больше просто сидеть рядом и наблюдать. Все, баста… Отец может делать что угодно. Пусть пялится через свои камеры, пусть видит, кто она для него, пусть, блядь, поймёт, что со второго раза тот же фокус не пройдёт. Это не Эрика. Он не позволит это повторить. Он будет драться за неё, и не только за неё. За Рут, за Давида, за Тома и Лиззи. За всех, кто заслуживает жить. Пусть горит его ебаная империя. Пусть рушится до последнего кирпича. Он устал быть плохим парнем. Он тоже человек. Молча он скидывает туфли, перелезает через кровать и ложится рядом. Осторожно тянет Одри к себе и заключает в объятия. Она сразу хватается за него, будто боится, что он исчезнет. Одной рукой за спину, второй назад, чтобы обнять крепче. Утыкается носом в его шею, вдыхает глубоко и замирает, чтобы окончательно осознать — он не галлюцинация. Малек крепко прижимает её хрупкое, мягкое тело к себе. Упирается носом в макушку. Закрывает глаза. Пусть хоть на эти пять минут она будет в безопасности. Пусть знает: он рядом, не забыл, не бросил. Пока не спас, да, но не оставил. Время летит чертовски быстро. На часах уже почти десять. Малек открывает глаза и видит, как Одри, чуть успокоившись, всё ещё крепко держится за него. ЛСД продолжает бить, но теперь она не одна, и переживать этот ад ей становится проще. Малек знает: скоро она вырубится, просто отключится и проспит до утра. И ему станет легче. На самом деле он ожидал другого. Думал, что Одри, со всей своей эмоциональной натурой, устроит тотальный разъеб, будет метаться по номеру, кричать, вырываться, цепляться за стены и за воздух. Но либо она ему так слепо доверяла, либо просто уже потеряла смысл в попытках вырваться, что даже его встретила с каким-то странным, болезненным достоинством. Не сдавалась, не разрывалась на крики, просто тихо скулила и тянулась как котенок к нему. Малек медленно поднимается, и она не останавливает, потому что почти отключилась. Тело всё ещё реагирует, но разум где-то между снами и остаточными глюками. Его внимание переключается на ноутбук. Если она не заблокировала доступ, значит, может и посмотреть. Всё равно толком ничего не поймёт, но черт побери, любопытно. Он садится за стол, вводит ноутбук из спящего режима. Экран оживает, перед глазами бегут строки кода, команды, какая-то система. Понятное дело, что ему нихрена не понятно, но он замечает кнопку сохранения, жмёт на неё и закрывает окно. Кликает пару раз по экрану и выходит в личный кабинет, мысленно молясь, чтобы ее работа была успешно сохранена. И вот тут его лицо, всегда каменное, сыграло на руку. Потому что вместо привычного логина BEAST на экране горит имя RIVER. Он ничего не говорит. Ни мускул не дёрнулся. Он помнит, что говорил Рино про искусственный интеллект, и теперь он почти уверен, что Одри втихаря занята именно тем, что добивает работу паренька. Что в её голове был план. Пусть и не особо хитрый, но достаточно продуманный, чтобы попробовать внести свою лепту мести. Он спокойно возвращается в окно с кодом, быстро пролистывает последние изменения, возвращая экран в исходное положение, и встает. Натягивает туфли, бросает последний взгляд на Одри, берёт пальто и бесшумно выходит из номера. — Ну семейная идиллия, пиздец! — и снова эта довольная улыбка Энтони перед лицом. — Еще один писк, и своими руками тебя прикончу. Чтобы ноги твоей в этом номере больше не было. — холодно произносит мужчина. — Но я подчиняюсь… — Мне. Ты все еще подчиняешься мне. И, напомню, пока мои приказы по важности не уступают отцу. Ты сейчас в моем отеле и находишься здесь по моим правилам. — Малек делает один уверенный шаг вперед, почти вплотную прижимаясь к мужчине. — Тронешь хоть пальцем, я тебе его буду по фаланге ломать. Энтони молчит, потому что Синнер прав. В этом отеле, да и вообще в их мире, он прислуживает двоим. Здесь нет чёткой иерархии, особенно внутри этих стен. По факту, приказ Папаши Карла может быть приоритетнее, если он касается самого Малека. Но таких распоряжений не было. А Одри не Малек. Значит, приказы по ней могут давать оба. Один — приказать отпустить, второй — тут же убить. Малек не тратит времени. Он не остаётся возле Энтони ни секунды лишней, тут же уходит в вбок, направляясь к номеру отца. Найти его просто: у двери уже стоят охранники. Отец всегда умел создавать пафос, но заставить ждать его больше не получится. В номере царит полумрак. Карл сидит у окна, лениво покачивая в руке бокал с виски и молча наблюдая за городом. Когда он позволял себе такое спокойствие, это всегда означало одно, он абсолютно уверен в своём положении, считает себя победителем. Именно это слегка тревожило Малека, хоть он и не показал ни тени сомнения. Скинув пальто в сторону, он неспешно прошёл вглубь комнаты и сел неподалёку от отца, не сводя с него внимательного взгляда. — До сих пор не понимаю, чего ты в ней такого нашел. Обычная же… — чуть играя с тональностью, произнес Карл. — Вот твоя мать была шикарной… — Пока ты ее не грохнул. Шикарной женщину делает мужчина, а сейчас у меня такой возможности нет, уж прости, разбираюсь тут с некоторыми проблемами, — парирует Малек. — Возможно. Всё равно убью её. Она будет только тебе мешать. — Приехали. Что же тебя так тянет убивать женщин? Особенно тех, что слишком близко ко мне. — Малек закатывает глаза и сжимает губы в тонкую полоску. — Ты должен быть сил… — Ты любил мою мать! И скрывать этого не нужно! Ты любил ее, и Эрика была рождена в любви! Почему ты убил-то ее? Карл замолкает. Он уже не в первый раз слышит от сына попытку докопаться до истины, не официальной, не приукрашенной, а той, что лежит глубже, на самом дне той ночи. Малек хочет знать, что именно тогда произошло. Почему отец, обычно холодный и сдержанный даже с женой, в тот вечер вёз ей цветы с какой-то почти юношеской улыбкой на лице. Почему заранее распорядился, чтобы детей оставили с нянями, а сам собирался увезти жену куда-то просто на ночь, вдвоём, вырваться из рутинной суеты. Он действительно чувствовал в тот вечер что-то особенное. Было тепло, по-настоящему, как бывает только с тем, кого любишь без оговорок. А потом всё оборвалось. Карл помнил до деталей, как распахнул дверь спальни и увидел свою жену. Любовь всей жизни на кухонном гарнитуре объятиях слуги. Она просто нарезала салат к ужину, а тот распускал свои руки. И его жена не сопротивлялась, а просто умиротворенно улыбалась. Он мог бы простить многое. Истерики, обвинения, даже отвращение — всё, что обычно ранит, но поддаётся логике. Но предательство? Предательство с тем, кого он пускал в свой дом, кому доверял? Нет. Это было выше любых сил. Это он не мог и не хотел прощать. Карл не желал, чтобы Малек прошёл через ту же боль. Через ту же пустоту. Лучше быть разочарованным в подчинённой, в друге, в партнёре, чем однажды оказаться растоптанным тем, кого считал своим сердцем. И он был слепо уверен: он прав. — Так распорядилась жизнь, Малек. Больше я этого вопроса не потерплю. Разрушишь мою империю, я разрушу твою жизнь. Око за око. Ты свободен.

***

Одри открывает глаза и переводит взгляд на окно. За стеклом пасмурно, дождь монотонно стучит по стеклу. Взгляд цепляется за небольшие часы — три часа дня. Она была в отключке с вечера, который помнит отчетливо. Малек помог ей уснуть, и аромат его одеколона всё ещё витает в комнате, а вещи небрежно сброшены на край кровати. Одри, словно пьяная, шатаясь, с трудом держась на ногах, поднимается и почти бросается в ванную. Ей нужно убедиться, увидеть, дотронуться, почувствовать. Неважно, как она выглядит, что её тошнит, что тело ватное, что может упасть и разбиться. Она резко дёргает ручку и влетает внутрь ванной комнаты, сталкиваясь с жарким паром. И тут же взгляд находит мужчину, что стоял в душевой и резко обернулся на звук. — Блять, напугала. Проснулась? Одри молчит несколько секунд. За запотевшим стеклом душа двигается знакомая фигура, и вот появляется лицо. Гладко выбритое, с мокрыми прядями, липнущими ко лбу, с потемневшими от усталости глазами и всё той же ехидной, родной улыбкой. Он выглядывает из-за стекла по плечи, и у неё подкашиваются ноги. То ли от счастья, что он действительно пришёл за ней. То ли от страха, что он может оказаться в опасности. То ли от жгучего желания наброситься на него прямо сейчас. Но всё это моментально рушится. Тяжесть падает на солнечное сплетение, а потом ком подступает к горлу. И вместо того чтобы броситься в его объятия, Одри резко разворачивается и оседает на колени перед унитазом, выворачивая из себя всё. Малек быстро смывает с себя остатки пены, натягивает полотенце на бёдра и, стараясь не поскользнуться, подходит. Собирает её волосы в ладонь, чтобы не мешались. Он хотел бы, чтобы это была другая сцена. Чтобы она, смеясь, забежала к нему в душ, чтобы он утянул её под струи воды. Но вместо этого только горечь. Горечь в глазах, во взгляде. Боль за то, что позволил довести её до такого состояния. — Это нормально. Сейчас сходишь в душ, поешь, и всё придёт в норму. Одри медленно кивает, вытирает губы ладонью и поднимается, смывая за собой. Желание наброситься на мужчину заметно поутихло — тошнота выжгла остатки возбуждения, да и состояние было не то. Вместо того чтобы прижаться к его мокрой груди, как ей так хотелось минуту назад, она аккуратно направляется в сторону душевой, на ходу стягивая с себя мятую одежду. Момент был потерян и нагло испорчен, как и настроение. В какой бы пизде она ни оказалась, но она всё ещё женщина, а у женщин настроение штука тонкая и нестабильная. Теперь за столом в номере её ждал Малек. Всё ещё в одном полотенце на голое тело, с чашкой кофе в руке, он лениво листал что-то в телефоне. Одри чуть поправила своё полотенце на груди, сделала несколько неуверенных шагов вперёд. Малек поднял на неё взгляд, отложил телефон и просто поманил пальцем. Одри было плевать на камеры. Она подошла, обошла стул и медленно, боком, села ему на колени, прижимаясь к торсу, обвивая одной рукой его шею. Он держал её за талию, второй рукой скользил по бедру, с легкой ноткой похоти, чтобы жизнь малиной не казалась. Она смотрит в его серые глаза, те самые, в которых хочется утонуть. И не сопротивляется. Просто наклоняется ближе и накрывает его губы своими. Он со вкусом горького кофе, она с мятной свежестью зубной пасты. Целуются без спешки, без языка, просто плавно сминают губы друг друга, будто нагоняют несколько часов разлуки. Она скучала, ждала, и дождалась. Хотелось бы улыбнуться, глупо пошутить, сказать что-то нелепое, но вместо этого просто утыкается лбом в его лоб. Несколько слез скатываются по щеке. — Ты заберешь меня? — совсем тихо шепчет она, чтобы камеры не услышали всех слов. — Эвелина тебя заберет, — шепчет он в ответ, прикрывая глаза. — Не делай глупостей, ладно? А когда все закончится, отвезу вас всех в Италию… — Я о ней как раз мечтала, когда приехала сюда. Всех — это кого? — Наших детей, Одри, — легко улыбнувшись, ответил Малек. — Давида, Рут, Лиззи и Тома. Кстати, он пришел в себя. — Слава богам… Одри не слезала с Малека даже во время завтрака. Сидела всё так же боком, вполоборота, иногда неуклюже тянулась за чашкой, крошки падали то на неё, то на него, но ей было так спокойнее, безопаснее. Малек не делал ни единого замечания. Чем бы не тешилось дите, лишь бы не плакало. Только после завтрака, обняв его за шею, она всё же прошептала, что им, кажется, пора собираться. Сама не до конца понимала, куда и зачем, потому что мозг до сих пор проваливался в легкую дымку. Осознание пришло внезапно, когда она увидела его уже собранного: рубашка, часы, армбенды, чёткий и собранный силуэт на фоне размытого дождём окна. — Когда мы увидимся? — дрожащим голосом спросила Одри. Она подходит к нему медленно, будто бы боится спугнуть, тянет руки к его плечам, бережно касается армбендов, поправляет их, едва ощутимо скользя подушечками пальцев по коже. Это личный фетиш. Малек тянет в уголках губ ухмылку. Свободной рукой он медленно поднимает ладонь и кладёт её на её щеку, проводит пальцем по ровной коже, от скулы к подбородку. Аккуратно, как делает всегда влюбленный человек. — Надеюсь, не в следующей жизни, драгоценная моя. Он не скажет ей, что её хотят убить в глаза. Не скажет, что совсем скоро за ней придет Энтони. Слишком мало времени, слишком много камер, слишком большой риск, что она сорвётся, и тогда ее жизнь сократится до секунд. В голове одна надежда: что Эвелина успеет, что Одри поймёт быстро и без истерик, что сработает инстинкт, а не эмоция, что она не сломя голову побежит на выход, а сделает так, как делают хакеры: тихо наблюдают, незаметно делают и молчаливо торжествуют. Единственное, что ей останется — это схватить что-то тяжёлое и вдарить настолько сильно, чтобы выбежать из номера и скрыться. — В коридоре налево и до конца. По правую руку черный выход. Будь умницей, я хотел бы попробовать эти армбенды на тебе. — шепчет он, даря последний поцелуй. — Увидимся, скажу самые глупые слова. — Опять твои дохуя крутые речи. — Ты их любишь, не увиливай. Малек не берёт с собой пальто, просто выходит из номера, оставляя Одри в одиночестве. Она не может смириться с тем, что может больше никогда не увидеть его, но старается сильно не отвлекаться. Она чувствовала, как он был напряжён, почему-то и чувствовала, как резко накалилась обстановка в самом отеле, будто стало слишком тихо. И пока у неё есть время, хоть она и не знает, сколько, она садится за работу. Теперь приходилось работать чуть ли не в спартанских условиях. Тестовая попытка на взлом не прошла проверку, требовалось сделать выборку уже, гадать определённые алгоритмы подбора, основываясь на более личных данных. Одри заходит в систему и листает завершённые заказы, чтобы найти определённого заказчика, и быстро находит, почта Карла личная, сразу понятно по логину. У Одри есть только один шанс. Она берёт эту почту за основу, лезет в свои наработки и сужает аудиторию подбора пароля. На чём может основываться Карл при выборе пароля для почты? У Одри не так много вводных данных, и пока она забивает просто всё, что может быть с ним связано: все личные данные Малека, всё, что могла найти на самого Карла, всю информацию на Эрику, вот только одного не хватает. Одри сделает сейчас ошибку, за ней в ту же минуту могут прийти и надавать по голове, но она это сделает. Всплывает поисковая строка, и Одри быстро вбивает запрос: «Убийство жены Карла Слейера». Отсчёт идёт на минуты, и большинство крупных статей хоть и продолжают индексироваться, но сайт выдаёт либо 301 ошибку, либо 404. Но есть парочка статей, которые больше концентрируются не на убийстве, а на самой матери Малека — Астрее, с таким необычным именем, с не особо обширной биографией, повязанной на вере в Бога. Красивая женщина, но больно закрытая от внешнего мира. Одри находит дату её рождения, вытягивает какие-то даты из её жизни, по типу окончания школы и университета, а потом вбивает и дату смерти. Запускает программу и начинает подбор. Закрывает окно, как только видит, что на подбор нужно около тридцати минут, так как совсем немного вводных данных, и возвращается к DDoS-атакам, как в комнату влетает Энтони, строя недовольную гримасу. Конечно, ему до безумия интересно, какого чёрта искала Одри об Астрее, поэтому он быстро подходит к ноутбуку и молча кивает на него рукой, мол «покажи систему». Одри тяжело вздыхает и открывает систему, показывая файлы, которые специально расписала для атак, которые правила из раза в раз. Энтони ничего не поймёт, даже не обратит внимание на тонкую полоску текста, где указан не её логин. — И что ты делаешь? Зачем тебе информация о ней? — с легкой злостью спрашивает мужчина. — Интересно стало. Запрета на поиск информации по ней не было. Что пристал-то? — Вот знаю я ваши эти уловки. Что ты делаешь? — Свою работу. — Вот только не надо пиздеть. Я знаю, что ты воды мутишь. Мы слышали, что вы там шептались с Синнером. — А что, интересно слушать, как влюбленные перекидываются пошлостями? Конечно, не тебе же это говорят… Энтони хочет поднять руку, да прошибить Одри по щеке, чтобы знала своё место. Но приказ-то был вообще не ходить сюда, пальцем её не трогать. Он знает: стоит ему дотронуться, Малек всё узнает, и тогда точно своими руками его придушит. По-хорошему, ему бы здесь и сидеть, смотреть, что она делает. Да не может, снова все упирается в хуево выстроенную иерархию и двойные приказы. — Сука. — рычит он и вылетает из номера. А Одри тянет довольную ухмылку, возвращается к системе и проверяет, как идёт работа. Пока никаких результатов, но время ещё есть. И пока это время есть, Одри встаёт и медленно подходит к окну. Хотелось выскочить в мир, вдохнуть свежего морозного воздуха. Она смотрит на улочки и видит, как из-за угла выныривает несколько чёрных минивэнов. А в нескольких окнах соседних домов появляются красные точки, направленные на двадцатый этаж. Но точно не на неё. Сердце пробивает удар. Кажется, это тот самый знак. Одри резко выдыхает, поворачивается и бежит к ноутбуку. Забив на камеры и на слежку, она закрывает крышку и откладывает ноутбук на диван, флешку не вынимает, чтобы работа не прервалась. В коридоре начинается копошение, но выходить она пока не планирует. Быстро оглядывает комнату, глазами ловит дорогую вазу с цветами. Цветы вылетают на пол, следом остатки воды. Одри аккуратно встаёт за угол. Она знает: скорее всего, сейчас за ней войдут. И не для того, чтобы увести. Дверь щёлкает через несколько минут, и в комнату ступают быстрые тяжёлые шаги. Как только голова Энтони показывается из-за угла, Одри пускает в него вазу, попадая по виску и заставляя его на секунду потерять координацию. Если сейчас побежит, точно словит пулю в спину. Единственное, на что хватает ума — это шагнуть вперёд и вырвать из рук Энтони пистолет, неумело выставляя его вперёд. Руки дрожат дико, она просто боится сделать то, что должна. Ей кажется, что под дулом Энтони сдастся, что ему не плевать на свою жизнь. Но как только мужчина немного приходит в себя, тут же набрасывается на девушку и валит ту на спину, что-то рыча себе под нос, пытаясь вырвать оружие. Одри больно ударяется спиной и головой, но крепко зажимается, удерживая пистолет в руках. Как будто не чувствует боли, зажимает спусковой крючок. Мужчина резко замирает. Одри, не открывая глаз, делает второй зажим, пуская уже вторую пулю. Благо глушитель спасает от лишнего внимания. Она чувствует, как тело мужчины тяжело наваливается на неё. Открывает глаза и видит его потухший взгляд, опущенный вниз, пробивающий сквозь жёлтые линзы очков. Он тяжёлый, крепкий, и Одри прикладывает немалые усилия, чтобы стянуть его с себя. На руках его кровь, красная, яркая. А рядом убитый Энтони. Одри резко и шумно, чуть ли не с криком, выдыхает. На дрожащих ногах поднимается с места и кидает взгляд на приоткрытую дверь номера. Бежать или нет? Бежать. Ещё как бежать. Одри, еле передвигая ногами, подходит к кровати, берёт ноутбук и смотрит на пистолет в руках. Повезло, что Энтони был к ней в упор, но пристрелить кого-то с расстояния она не сможет. Она тихонько выглядывает из-за угла, видя, как по коридору снуют бугаи, но в этот коридор не заходят. Их главная цель сейчас на другом конце, и ей практически плевать на неё. Карл понадеялся, что Энтони сам с ней разберётся и теперь просто ожидает плоды своей ошибки. Одри поворачивается на труп. Энтони был в тёмно-коричневой вязаной кофте, на которой не так сильно видно пятна крови. Секунда, и Одри срывается с места, снова кидает ноутбук на кровать, а сама пытается стянуть с Энтони кофту. Каждая минута на счету, но тело ещё тёплое, и она успевает. Кофта снята, худи с неё, и переодевается. Бугаи хотя бы увидят силуэт, чтобы лишний раз не обращать внимание. Как только кофта оказывается на ней, Одри прячет часть волос в ворот и натягивает очки мужчины на нос. Ноутбук снова в руках. Она выглядывает из-за угла, слышит, как где-то далеко снуют бугаи, а потом и шаги относительно недалеко. Она аккуратно выплывает в коридор, но делает это зря: кто-то тут же начинает бежать в её сторону. Дверь от её комнаты быстро захлопывается, без ключа туда не войти обратно. Единственное, что она успевает — это забежать в соседнюю, открытую. Там, где был сам Энтони и следил за ней. Она прячется за входной дверью и перестаёт дышать. Мужские шаги останавливаются рядом. — Энтони, ты где? — бас разливается по коридору, а потом отдается в комнате номера. — Блять, скорее всего, эту девку уводит. Не прошло и минуты, а Одри казалось она уже попрощалась с жизнью. Дождавшись, пока шаги завернули за угол, она аккуратно вышла в коридор, двигаясь плавно, не привлекая внимания, но твёрдо, в ту же сторону, куда приказал Малек. Сердце бешено колотилось, но адреналин бил в виски так сильно, что она едва ли осознавала: только что чуть не умерла, убила человека и буквально обманула саму смерть. Не было времени чувствовать ужас, всё работало на инстинктах. Она подходит к двери, осторожно толкает её и выходит на лестничный пролёт. Где-то внизу слышится копошение, глухие голоса, тяжёлые шаги. Одри аккуратно выглядывает вниз через перила. В голове метались вопросы, стоит ли закрывать дверь за собой? Бежать вниз? Искать другой путь? Но следующая фраза, прозвучавшая с нижнего этажа, развеяла все сомнения. — Госпожа Адамс, это Грюм, мы за вами от Эвелины. Госпожа Адамс, это вы? Одри хочется плакать. Грюма она знает не просто понаслышке. Именно с ним она чаще всего сталкивалась, когда нужно было передать что-то для Эвелины или забрать от неё. Какое-то время он даже следил за ней. — Д-да, Грюм, это я. — Одри тут же хватается за перекладину и легко закрывает железную дверь. — Грюм, сколько вас там? — Со мной трое, наша задача — забрать только вас. Остальные входят через другие черные ходы. Скорее, по камерам группа людей направится в эту сторону через несколько секунд. И тут же срывается на бег, почти перескакивая через ступени. Пять этажей вниз сломя голову, не закрывая за собой черных выходов. Как только в поле зрения появляются знакомые зеленые глаза Грюма, она чуть не бросается ему на шею. Он ловит её за талию, бегло осматривает её встревоженным взглядом, уже открывая рот, чтобы спросить о ранении, но Одри тут же жестко обрывает: — Не моя, не моя. Скорее! Двое с подстраховки двигаются чуть выше по лестнице, прикрывая спину. Одри с Грюмом почти вылетают в коридор, когда за спиной раздаются крики, а следом автоматная очередь. Стены сотрясает гул выстрелов, воздух становится тяжелым от звука пороха и вибраций. Одри рефлекторно тянется прикрыть уши, но Грюм удерживает её, резко разворачивая в сторону выхода и подталкивая вперед. Она поскальзывается на ступени, но не падает, адреналин не дает остановиться. Шаги за спиной становятся ближе, но они не замедляются, лавируя через поворот и срываясь в бег по бетонному полу. — Скорее, вам надо уезжать! Одри просто слушается, выбора снова нет, жить хочется. Последним взглядом провожает Грюма, уходящего обратно в перестрелку, и бежит вперёд. Тяжёлая дверь с трудом поддаётся, и как только её тело оказывается на улице, кто-то тут же хватается за ее локоть и резко толкает в сторону машины. — Давай, Одри, еще чуть-чуть. До боли знакомый, но встревоженный голос. Одри оборачивается и замирает. Давид. Чёртов Давид, живой, настоящий, сейчас тащит её к машине. Шок парализует на секунду, но парень не даёт остановиться, просто крепче сжимает её руку и ведёт дальше. — Какого, блять, хуя? — кричит она, срывая голос. — Давид?! — Закройся, все потом! Одри, словно мешок, кидают на пассажирское сиденье. Она видит, как Давид садится за руль и мгновенно даёт по газам, выруливая на главную дорогу. Машина быстро исчезает за серыми зданиями, вылетает на оживлённую трассу и не сбавляя скорости летит загород. Одри пытается держать себя в руках, но осознание безопасности расшатывает её, и она не выдерживает. Крепко прижимает ноутбук к себе, смотрит на Давида затуманенным взглядом, полным слёз, и не знает, что спросить. Хочет узнать всё: что происходит, какие планы, что будет дальше. Но Давид только кивает на ноутбук. — Открывай Ютуб, главный канал SNBS, сейчас будет дроп. И Одри слушается.

***

Как только Эвелина сообщила, что Давид забрал Одри, Малек на мгновение прикрыл глаза. Сейчас или никогда. Он сделал шаг в номер, сталкиваясь с холодным и яростным взглядом отца, взглядом, который редко видел, и обычно его злость не была направлена на него. Но теперь всё внимание отца было приковано к сыну. Отец сидел, перебирая бумаги, занимаясь своей работой, но по легкой дрожи в руках Малек чувствовал, что в любой момент тот готов выстрелить в него. Страшно уже не было. Малек вошёл внутрь, сел в кресло, а после взял пульт и включил телевизор на канал, где должно было показаться его признание. Отец пока ничего толком не понимал, просто внимательно смотрел на крутящуюся рекламную заставку. Империя падет вместе с ее войнами… — Добрый вечер! Срочное включение, я — Ребекка Уилсон, корреспондент канала SNBS, и сейчас мы покажем признание Малека Синнера. Видео было получено пару часов назад, прошло все проверки и подтверждения. Сейчас мы вам покажем неприятную правду про этого человека и про его отца — Карла Слейера. Папаша Карл удивлённо приподнял брови, когда на экране появился его сын — измученный, уставший, но с холодной уверенностью в глазах. Пока он смотрел это видео, в сеть сливались тысячи копий его грязной работы, системы рушились, разрушаясь изнутри руками собственного сына. Малек не отводил взгляда от отца, внимательно читая каждую его эмоцию: сначала непонимание, затем осознание, злость и ярость, а после глубокую грусть. Он видел в его глазах печаль, ощущение потерянного времени и приближающейся кончины. Карл уже не молод, смерть для него не враг, а близкая подруга, но он знал, что умрёт не в тюрьме и не на скамье государственного суда. Его казнят теми, кто стоит за пределами закона. — Ты убил мою мать, убил Эрику и хотел убить Одри. Я убил твою империю и убью тебя. — так просто слетело с губ Синнера. Мужчина молча слушал историю сына с экрана телевизора. Малек тем временем, неторопливо, вытащил из пиджака пистолет, медленно встал боком, чтобы было удобнее, и направил ствол на отца. Стрелять он умел прекрасно, промахнуться не мог. Карл скривил губы, потянулся под стол, достал оттуда свой пистолет и аккуратно положил его перед собой. Он не будет стрелять в сына. Никогда в своей жизни не сделает этого. Каким бы подлым ни был, сколько бы жизней ни погубил — жизнь сына для него дороже всего. Точно не своими руками он её погубит. Он презирал сентиментальность и любовь, но именно эти чувства сейчас заставили его опустить руки. — Раз такова моя судьба, значит, я приму ее с гордостью от своего сына. — тихо говорит Карл, поднимая глаза на Малека. — Прощения просить не буду, все еще считаю, что все сделал правильно. — А я и не жду его. Выстрел в самое сердце. Лёгкий толчок и мужчина полностью оседает на спинку кресла. Несколько секунд в его глазах ещё таится тепло, а потом взгляд становится стеклянным. Казалось бы, всё так просто, Малек сбросил огромный груз со своих плеч, но облегчения пока не приходит. Через несколько секунд он подходит к телу отца, проверяет пульс и кривит скорбную гримасу. Следующий шаг гораздо сложнее, чем убить другого. Малек садится в кресло, вытягивает ноги, полностью расслабляется, запрокидывает голову и приставляет дуло пистолета к подбородку, чтобы пройтись разом по всему. Он не собирается нести ответственность за дела отца. В какой-то степени он признаёт себя трусом. Хорошо, что он вывел Одри. Если бы не это, он бы не смог. Решение согласиться на условия Давида и позволить тому забрать её оказалось верным, так он смог переключить её внимание на друга, которого здесь не должно было быть. Руки дрожат, сердце бешено стучит в груди, но он держится относительно уверенно. Время приближается к началу новостей, и как только звучит вступительная музыка, Малек замирает, почти не дышит, внимая каждому слову. Сначала идут деловые переговоры в другой стране, новости о потеплении, выставках, и вот камера переключается на репортёра. Теперь остаётся только молиться. — В сеть были опубликованы сотни листов с доказательствами вины Карла Слейера и Малека Синнера. По нашим данным, в отеле Sacra Terra происходит перестрелка, там предположительно находятся отец и сын. Отряды перехвата направлены на урегулирование вопроса, а мы находимся у здания компании Колфилд. — девушка на экране видит, как из дверей выходит мистер Колфилд, и тут же подбегает к нему. — Скажите, почему к документам было прикреплено указание обратиться к вам за разъяснениями? Малек задерживает дыхание, медленно опуская палец на курок. Осталось всего несколько секунд… Он понимает, что так и не скажет Одри, что впервые в жизни по-настоящему влюбился. — Потому что мистер Синнер с этого самого момента мой клиент, клиент Колфилд. Выдох вырывается слишком громко, почти отчаянно. Малек сильно кусает губу и скользит стволом прочь от подбородка. Его тело дрожит, и он вдруг понимает — судьба, кажется, всё же любит его.