Твой главный враг

      Сохранять спокойствие было трудно, но Чимин старался, видит бог, он очень старался не подавиться едой и не захлебнуться водой, когда попытался запить застрявший в горле кусок. Его будто разделило на части пополам, одна осталась за обеденным столом рядом с Джиа и Питером, обсуждавшими планы на следующие выходные, а другая вернулась в лесополосу за баром Эла к мертвецу в петле. Тетя немного запоздало услышала, что говорил телевизор, и прибавила, прервав их с мужем разговор.       — … сорок четыре года. По свидетельствам бармена и владельца бара, Эла Чейза, мужчина был частым посетителем в последние несколько месяцев. Сегодня с утра до четырех часов он провел время в баре, много пил и ни с кем не разговаривал, а потом вышел и больше не вернулся. Тело обнаружил один из других посетителей, возвращавшийся домой через лесополосу, он и вызвал полицию на место происшествия. Предварительная причина смерти — самоубийство.       Джиа вздохнула, Питер протянул задумчивое «мда», а Чимин с трудом справился с собственным телом, которое даже дышать нормально отказывалось.       — Слушай, — дрогнувшим голосом сказала тетя, — а ведь мы его знаем! Помнишь, Пит? Они с женой приходили в церковь, когда только переехали к нам, год назад, что ли?       — Это он? — Питер задумался припоминая. — И правда, надо же.       — Я слышала, вроде бы они с женой-то развелись и она детей забрала, — Джиа смотрела в пустоту перед собой, возила по тарелке оставшийся кусочек мяса и, похоже, забиралась очень глубоко в свою память, чтобы вытащить оттуда все, что связано с этим человеком. — Точно-точно! Саманта рассказывала! Боже мой, неужели так все плохо стало в жизни, чтобы такое сделать с собой?       — Милая, всякое бывает, — Питер вздохнул и убавил звук телевизора почти до нуля. — Некоторые просто сами по себе такие, чуть жизнь заденет, так и конец света.       — Не надо так говорить, Пит…       — Прости, дорогая, но уж как есть, что уж тут сделаешь.       Доесть ужин Чимин уже не смог, конечно, от разговора за столом вкупе с картинками на почти немом экране его затошнило, и ко всему прочему снова разболелась голова. Он ушел к себе сразу, как ужин был окончен, но перед этим все же попросил у тети что-нибудь для сна.       — Что, тоже плохо спится? — с сочувствием спросила она, копаясь в своей отдельной аптечке в виде подарочной коробки с принтом из желтых цветочков.       От этого «тоже» ему стало очень холодно, и он еле как сдержал внезапный и сильный порыв застонать и закричать: «Да что за херня тут происходит?!»       — Есть такое, — только и пробормотал себе под нос, держась руками за столешницу.       — Это все из-за жары, дорогой, не волнуйся, скоро похолодает и спать будет гораздо легче, — Джиа улыбнулась ему и протянула наполовину пустой блистер с маленькими розовыми таблетками. — За полчаса до сна одну штучку выпей, должно помочь, но, если что, не больше двух, ладно?       — Они такие сильные? — Чимин усмехнулся и покрутил блистер в руке. — Снотворное?       — Нет, просто успокаивает нервную систему, они на травах, полностью натуральные, но все равно не надо пить слишком много, договорились?       — Ладно, спасибо.       Он пожелал ей спокойной ночи, на что она немного удивилась, поцеловал в щеку и поднялся к себе. Там его ждала тишина, темнота и коробка на комоде, о которой он успел забыть и был этому рад, пока снова не увидел. В голову снова вцепился вопрос, какого черта она тут делает и зачем он ее притащил.       Вздохнув и чуть проехавшись спиной по закрытой двери, Чимин выдавил себе на ладонь две таблетки и проглотил их, не запивая, — они оказались скользкими сами по себе и проскочили по горлу легко, — и взял коробку в руки. Потряс, чтобы убедиться, что там все еще лежит то барахло, а потом, включив настольную лампу, лег с ней на заправленную кровать. Чего хотел и сам не знал. Полежал немного в тишине, рассматривая каждый облупившийся кусочек краски на ней, погладил, приподнял, чтобы рассмотреть снизу, а потом включил музыку и открыл ее.       Все там так и лежало, состаренное временем, и пахло пылью и сыростью. Чимин по-варварски выпотрошил содержимое коробки на покрывало и стал лениво рассматривать во второй раз, все думая, зачем ему это нужно и что он хотел в прошлый вечер найти среди этого хлама? Вещи не изменились за сутки, и ничего нового на первый взгляд в них не было. А вот на второй…        Чимин повертел в руках зажигалку, почеркал колесико, но пламя от искры так и не зажглось. Хотел было закрыть крышку и убрать в коробку, как заметил что-то в углублении корпуса. Он присмотрелся, подлез ногтем мизинца и потрогал какое-то пятно. Оно стерлось, но Чимин, пока не взялся рассматривать все остальное, не понял, что это было. Два пятна на обратной стороне фотографии девушки, совсем стершееся — на бейсбольном мяче, на листке бумаги — тоже, и вчера Чимин решил, что это расплывшиеся чернила, но теперь видел, что цвет отличается, и на некоторых картах таро несколько пятен, больше всего. Еще пару долгих мгновений, одно прикосновение к карте «смерть» — и он понял. Это была кровь.       Последними в руках Чимин держал карты, и как только до него дошло, резко сел на кровати и откинул их от себя. Они разлетелись веером, и несколько из них сложились в линию. Маг, повешенный, суд, смерть, влюбленные. И все с мелкими каплями крови. Чимина затошнило так сильно, что он зажал рот рукой и уже собрался бежать в туалет, но так и не сдвинулся с места. Гадкое чувство застряло на полпути, ему почудился какой-то отвратительный запах, как будто что-то сгнило у него прямо под кроватью. В открытое окно подул прохладный вечерний ветерок и развеял весь морок, хотя тело тряслось еще долго.       Не желая больше смотреть на всю эту жуть, не желая думать о ней ни минутой больше, Чимин скинул все вещи в коробку, закрыл ее и убрал глубоко в шкаф, спрятав за стопкой теплых кофт, а потом пошел в ванную. Время было еще раннее, но он очень надеялся на таблетки, которые дала ему Джиа, и собрался лечь спать сейчас и заставить себя уснуть. Хоть и боялся этого.       Пока умывался и чистил зубы, воспоминания о прошлых кошмарах начали выплывать из памяти. Сначала звуки: шорохи, хруст веток, гул ветра, рычание и волчий вой. Потом за ними сразу же и образы: темные, смазанные, пугающие до дрожи острые клыки в огромной пасти, кровь, заливающая все вокруг. Чимину казалось, что он увидит ее наяву, когда снял футболку и повернулся спиной к зеркалу, чтобы проверить раны и сменить пластыри, но там все оказалось настолько нормально, что он даже удивился. Всего-то покрасневшие царапины с тонкой корочкой свернувшейся крови. Чимин осторожно потрогал их, старательно отгоняя мысль, что они на самом деле похожи на следы от когтей, и решил, что нет смысла снова лепить пластыри, все и так уже зажило.       «Только почему так болело?» — подумал Чимин, возвращаясь в комнату, но закрывая дверь, оставил эту мысль за порогом. Он вознамерился хорошо поспать и всеми силами старался сосредоточиться на пустоте в голове, ведь она должна была помочь вкупе с таблетками. Забравшись под одеяло, он выключил лампу, но оставил музыку играть совсем тихо, включил самый спокойный плейлист из всех, какие у него были, и закрыл глаза. Мелодии были похожи на колыбельные, но мысли из головы все равно не уходили.       Чимин думал о Юнги. Заставлял себя представлять только его. Глаза, голос, нежные заботливые руки, едва уловимую улыбку и запах дерева и сигарет. Будто он был рядом, обнимал его, поглаживал, это были волшебные фантазии, приятные до невозможности, но даже они ничем ему не помогли. Потому что против собственной воли Чимин начал вспоминать сегодняшний день. Отрывками, разбросанными по мысленному пространству. Долго он блуждал между ними, цеплялся за одни, пытался обойти другие, и те цеплялись за него сами.       Это было мучительно долго, просто отвратительно, тем более, что в груди снова «кто-то копошился», причем с небывалым ранее усердием, и ко всему прочему ни в одной позе ему не было удобно лежать, шея заболела, поясницу тянуло невыносимо. Из-за этого всего мысли накалялись, бегали быстрее, и колючее, противное чувство скапливалось в груди и животе, вибрировало и гудело, подталкивая к горлу тошноту и отчаянный вымученный стон. Чимин тяжело дышал, стискивая зубы, кутался в одеяло с головой и вжимался лицом в подушки.       Ему казалось, что он вот-вот взорвется, а потом вдруг все исчезло, наступила тишина, в которой он слышал лишь свое громкое дыхание, и темнота обняла его руками Юнги.       — Юнги, мне холодно, — простонал Чимин, силясь открыть глаза и увидеть его, но не получалось.       — Иди ко мне, — шептал Юнги в ответ, хотя и так обнимал крепко, прижимал к своей груди и поглаживал по голове. — Я тебя согрею, все будет хорошо, мандаринка.       Но что-то было не так, Чимин дернулся, но руки его не отпустили и прижали так сильно, что стало больно, а вокруг все еще была густая, непроглядная тьма.       — Отпусти, Юнги, мне больно.       Страх схватил за горло, Чимин стал вырываться изо всех сил. Что-то загудело и зарычало у него за спиной, звук поднимался волной и  нарастал, превращаясь во что-то ужасающее и неразборчивое. Дернувшись в последний раз, Чимин все-таки смог выбраться, сделал шаг назад и упал на землю, усыпанную опавшими листьями.       Он открыл глаза, хватая ртом воздух, и увидел вокруг лесополосу, ту самую тропу за баром Эла, по которой ползло что-то черное и бесформенное. В метре от него в петле на дереве висел мужчина в костюме. Чимин поднял на него взгляд и замер. Тело покачивалось и медленно поворачивалось к нему. Сердце билось уже где-то в горле, очень быстро и больно. Лицо мужчины было бледным и посеревшим, но глаза посмотрели прямо на Чимина, они его видели. И тут его рот задергался, нижняя челюсть упала, открывая огромный беззубый рот, потом снова прыгнула вверх, смыкая губы. Он начал открывать и закрывать его все быстрее и быстрее, замычал и застонал, пытаясь что-то сказать.       Чимину хотелось закричать, убежать, но все из этого оказалось невозможным. Из горла не вырвалось ни звука, только тихий хрип, а мышцы окаменели, он даже не смог отвести взгляд от висельника, а тот уже дергался всем телом в жутких судорогах, и веревка жалобно скрипела, сдавливая сломанную шею все сильнее.       В последний раз мертвец дернулся, потянув к Чимину руки со скрюченными длинными пальцами.       — Мандаринка! — прохрипел он.       Веревка натянулась до предела, голова оторвалась и полетела в сторону, а тело — прямо на Чимина. Руки схватили за горло.       Чимин так сильно дергался в попытке откинуть от себя напавшее на него одеяло, что едва не свалился с кровати. Даже в реальности крик не вырвался из его горла, только протяжный стон и шумное тяжелое дыхание. Выпутавшись, он приподнялся на руках и огляделся. В комнате ничего не изменилось, все было на своих местах, только музыка больше не играла.       Так и не отдышавшись, Чимин встал и пошаркал, шатаясь, в ванную. Дважды за три метра пути чуть не упал, потому что ноги не держали, колени подгибались, а голова кружилась. Сон лип к нему, все еще цеплялся за воспаленное сознание, и ему было необходимо прогнать его. Завалившись в ванную, он тяжело оперся о раковину, включил холодную воду на всю и стал одной рукой умывать лицо.        Промелькнула мысль набрать глубокую раковину до краев и утопиться, но она прервалась на середине от боли, растекшейся расплавленным металлом по спине. Чимин кое-как выпрямился, стараясь не встречаться с собственным взглядом в отражении, и повернулся спиной, чтобы посмотреть, что с ней.        Лучше бы не делал этого, потому что увиденное заставило его задохнуться. Раны воспалились до безобразия, посинели, стали кровоточить и выделять какую-то черную слизь. Чимин дотянулся до одной из царапин, ставшей теперь огромной рытвиной на бледной коже, и прикоснулся к ней трясущимися пальцами. Боль молнией пронзила кожу и прошлась по всему позвоночнику, он поднес руку к лицу и стал рассматривать эту слизь. Она не могла быть настоящей, но холодила пальцы на самом деле. Чимин понюхал ее на свой страх и риск и тут же пожалел об этом. Вонь была как от мусорного бака, в котором отходы лежали несколько недель под палящим солнцем.       Приступ тошноты подкатил к горлу и уже сжал его желудок, как вдруг в дверь тихо постучали. Чимин вскинул взгляд на нее, а потом снова посмотрел на свою руку, и на ней ничего не было. Он обернулся на зеркало, и в нем на спине снова лишь чуть краснели обычные царапины.        «Твою мать, я сплю или что?!» — подумал Чимин и выключил воду, чтобы освободить ванную для того, кто ждал по ту сторону. Вот только, когда он вышел в коридор, там никого не оказалось. Свет из дверного проема лег искаженным прямоугольником на ковролин и часть стены около лестницы, осветил пространство и разогнал густые тени, стерев их не до конца, словно плохим ластиком. Дверь слева в конце коридора, ведущая в спальню Джиа и Питера, была закрыта, и ничьих шагов в доме не слышалось.        Чимину захотелось плакать. На секунду он почувствовал себя маленьким ребенком, впервые оказавшимся в чужом доме, ребенком, что боялся темноты до такой степени, что писался в штаны, не успевая ночью добежать до туалета. Когда-то таким Чимин и был, когда мама бросила его здесь, а теперь вдруг оказалось, что между ним тем и теперешним не такая уж и большая разница, потому что сейчас от полутьмы коридора и жуткой тишины ему надавило на мочевой пузырь точно так же.        Даже не закрыв дверь, он в два шага добежал до унитаза и едва успел поднять крышку. Его трясло все сильнее, в переносице защипало, и в мысли почти прорвалось детское умоляющее «мамочка!» Но он сдержался, потому что больше не был маленьким брошенным мальчиком. Теперь он был большим брошенным парнем, и спустив воду, сполоснув руки, вышел из ванной, выключил свет и пошел в свою комнату в кромешной темноте. Хотя все еще ее боялся, но по крайней мере научился притворяться, будто нет.        Все тело ломило, тянуло, и ему бы лечь спать снова, уснуть, чего бы это ни стоило, чтобы только проснуться живым утром и не опоздать в школу. Чимин сел на край кровати, уперся локтями в колени и уронил лицо в мокрые ладони. Его дергали конвульсии, будто кто-то бил со всех сторон, толкал, пытался уронить, и это не заканчивалось. «Кто-то копошился» в груди, и висельник захрипел в голове. Чимин схватил телефон с прикроватной тумбочки, быстро нашел номер и набрал. Был ли это сон или явь, стало совершенно без разницы, в любом случае ему нужен был Юнги.        Гудки шли долго, протяжно и ничего хорошего не обещали. Чимин уже начал немного приходить в себя и подумал, что делает какую-то несусветную глупость, пытаясь дозвониться человеку посреди ночи. Собрался бросить трубку и предпринять последнюю попытку уснуть, но в динамике щелкнуло, и послышался голос, от которого Чимина чуть не сложило пополам.       — Что-то случилось, мандаринка? — тихо и хрипло спросил Юнги, и Чимин поверил в бога.       — Пожалуйста, ты можешь приехать? — прошептал он и содрогнулся от напряженной тишины по ту сторону. — Прошу, хен, мне очень плохо и страшно, я не могу…       — Дай мне десять минут, только не выходи на улицу, пока я не подъеду, ладно?       — Да, хорошо… спасибо.       — Потерпи немного, малыш, я скоро.        Было тяжело не считать минуты, и Чимин не удержался от соблазна. Пялился на время на экране телефона, и это на удивление успокаивало, позволяло зацепиться за реальность и держаться в ней, пока минуты шли своим чередом. На восьмой Чимин встал и оделся в то, что валялось на полу с вечера, джинсы и футболку, но подойдя к окну и вдохнув полной грудью, понял, что там снаружи как-то по-странному холодно. Посмотрев на время, он быстро достал кофту, натянул ее через голову и вернулся к окну, чтобы прожигать улицу взглядом, пока не услышит и не увидит родной черный Форд Фалкон.        Это было так долго и мучительно, что начало казаться, будто ничего не случится, ничего не закончится, и это окажется самым долгим и ужасным сном всей его жизни, в котором он просто ждет и чувствует, как медленно умирают все его надежды и мечты, оставляя его одного на всем свете. Но вдали вдруг запрыгали круги света от фар, послышался рокот мотора, и, как только увидел передний бампер, Чимин сорвался с места и побежал к выходу, стараясь не упасть на лестнице, перескакивая через две ступени. Ему хватило самообладания, чтобы не хлопнуть дверью со всей силы, а прикрыть ее тихо и осторожно, но не хватило, чтобы не бежать к машине, сломя голову. Чья-то собака залаяла в конце улицы, а ему показалось, что это волки, которые вот-вот поймают его.       Чимин запрыгнул в машину, едва дыша, и кинулся Юнги на плечи, судорожно обнимая. Как будто тьма сейчас схватит его за шиворот, вытащит на улицу и растерзает.        — Все хорошо, Чимин, ну что ты, — Юнги прижал его к себе и стал гладить по спине. — Я рядом, не бойся, все в порядке.        Старался говорить спокойно, но в его глубоком низком голосе слышалась дрожь, и она вонзилась Чимину в сердце ржавым тупым лезвием. В груди сжало, тот, кто копошился там, закричал, а сам Чимин заплакал, как ребенок, цепляясь и сминая кофту Юнги. Рыдания рвались из самой глубины, выходили сдавленными всхлипами и ручьями горячих слез.       Юнги с трудом смог оторвать Чимина от себя, чтобы взять его зареванное лицо в свои теплые руки.       — Мандаринка, посмотри на меня! Что случилось? Скажи мне, прошу тебя.       Чимин увидел его полные тревоги глаза сквозь пелену слез и смог только мотнуть головой. Рыдания душили его, и Юнги позволил снова прижаться к себе, спрятаться, пока это не закончится. Прижавшись щекой к его груди, Чимин зажмурился и постарался взять себя в руки. Его просто захлестнуло огромной волной, и он не выдержал, поддавшись слезам впервые за много лет. Юнги ласково поглаживал его по спине, плечам и голове, шептал, что все хорошо, все в порядке и не надо бояться. Чимин отчаянно хотел в это верить, и постепенно слезы стихли, рыдания ослабили хватку на горле, и он тяжело вздохнул, расслабляясь в заботливых руках.        Когда все совсем закончилось, Юнги приподнял его, поцеловал в мокрую щеку и стал аккуратно стирать дорожки от слез. Не стал ничего спрашивать, просто был рядом и заботился о нем, достал салфетки из бардачка, дал ему сразу три, и Чимин высморкался. А когда Юнги достал еще и две сигареты, подумал, что сойдет с ума от любви к нему.       — Если ты не против здесь, — тихо сказал Юнги, передавая ему сигарету.        Чимин кивнул, взял ее трясущейся рукой и кое-как поднес к губам. Юнги достал зажигалку и помог ему прикурить, потом закурил сам. Через открытые окна в салон забирался стрекот сверчков и прохладный ветер, разбавлявший и забиравший густой сигаретный дым. Они курили молча, и все это время Чимин сильно сжимал руку Юнги.       Ночь и темнота клубились снаружи, шуршали по корпусу Форда, стойко охранявшего тех, кто спрятался в нем, словно в маленьком убежище. Время было три часа, и ненадолго оно замерло, прежде чем позволить утренним сумеркам слабо осветить ясное небо. Чимину было очень холодно, и, как только докурил, он снова вернулся к Юнги под крылышко. Маленький напуганный цыпленок, но теперь уже, к счастью, напуганный не до смерти.        — Юнги, посмотри мою спину, — сказал он наконец, не узнавая собственный голос.       Юнги нахмурился, не понимая причины, но спрашивать или отказываться не стал, и Чимин наклонился вперед, почти лег ему на колени. Юнги задрал кофту с футболкой, посмотрел пару секунд и вернулся все на место: одежду на Чимина, Чимина себе в объятия.        — Все в порядке, уже заживает.       — Слава богу… — вздохнул он и прижался теснее. — Мне такая жуть приснилась, а потом я вроде бы проснулся, но… как будто все еще спал, и… так больно было, я посмотрел в зеркало на спину, и она вся была в какой-то черной хрени и крови, а потом кто-то постучал в дверь, но когда я открыл, так никого не было. Думаешь, это тоже был сон?       — Скорее всего, малыш, просто плохой сон, — Юнги поцеловал его в макушку и прижался щекой. — С тобой все в порядке, не бойся, это все было не на самом деле.       — Не помню, когда мне было так страшно в последний раз, наверное, только в детстве, — Чимин невесело усмехнулся, но жутко обрадовался вернувшейся возможности улыбнуться хотя бы чуть-чуть.       — Мне тоже бывает страшно, когда снятся кошмары, такое со всеми бывает, не только с детьми. Главное, нужно понимать, что это всего лишь сон и он тебе ничего не сделает.        — Я понимаю, но… — Чимин приподнялся, чтобы встретиться с его теплым и спокойным взглядом, и вздохнул, не в силах договорить. — Спасибо, что приехал, я тебя разбудил, да?       — Нет, я не спал, не волнуйся.        Юнги сказал это с мягкой улыбкой, а у Чимина снова что-то зашевелилось в груди, хотя казалось, что затихло. Он не смог волноваться, только потому что у него банально не осталось на это сил.       — Тебе получше? — спросил Юнги и поправил ему волосы, убрав со лба и заправив прядь за ухо.        — Да, вроде.        — Как думаешь, сможешь сейчас вернуться в постель и уснуть?       Об этом страшно было думать, страшно представить, что висельник опять будет висеть и хрипеть, открывая свой беззубый рот и пытаясь что-то сказать, но Чимин кивнул.       — Попробую. — Выбора-то все равно особо не было. — Выпью еще таблеток, которые Джиа дала, наверное, усну. Сил нет вообще.        — Все получится, малыш, старайся не вспоминать тот сон, он не придет снова.        Чимин был готов сидеть в машине до самого утра и просто обнимать его, пока сознание плавало бы на грани реальности, но надо было отпустить Юнги домой, хотя бы потому что ему вставать уже меньше, чем через пять часов на работу. Поэтому, собрав по кусочкам всю свою смелость, Чимин слабо улыбнулся и поцеловал его на прощание. Дольше, чем обычно, но гораздо меньше, чем хотелось.        — Я позвоню тебе завтра, — сказал Юнги, отпуская его.        — Уже сегодня, — бросил Чимин.       Порывисто сжав его руку,  он вышел и быстрым шагом пошел домой. Форд заурчал мотором, уезжая, только когда дверь за ним закрылась. Еще с минуту его отзвуки слышались тихим шелестом, ползущим по улице, а потом все снова затихло. Снова одиночество сгустилось в темноте спящего дома. Чимин прислушался и не услышал ни храпа Питера, ни сопения Джиа. Спали они или мучились так же, как он? «Боже, в этом городе вообще кто-нибудь спит этой ночью?» — подумал Чимин и оттолкнулся от двери, к которой прижимался спиной.       Но он не пошел наверх в свою комнату, он пошел на кухню, открыл холодильник и взял с полки на дверце пустую на две трети бутылку виски. Это было какое-то наваждение, раньше Чимин так никогда не делал, но сейчас открыл ее и сделал несколько больших глотков. Уже от первого ему неприятно обожгло горло, а он все равно пил и пил, пока разница в бутылке с тем, сколько было, и тем, сколько осталось, не стала чересчур очевидна.       Это опять было то же самое, как прошлым утром дома у Юнги. Чимин не хотел, но что-то будто заставило его сделать это, а потом ушло и оставило одного наедине с чувством вины и сожаления. Пустому желудку сорокаградусный алкоголь тоже не особо понравился, и Чимин вернутся в комнату с тяжестью в животе и тянущим, неприятным чувством, которое, однако, соседствовало с терпким теплом, разливающимся по телу.       Он лег в постель, укрывшись одеялом с головой, закрыл глаза и спустя одну мучительную вечность  провалился в тяжелый сон. Висельника там, к счастью, не было, он не пытался сказать что-то, не пытался дотянуться и схватить, его голова не падала на землю с глухим ударом и треском, будто сгнивший арбуз. Зато была темнота, живая, подвижная, шепчущая ужасные вещи, от которых шли мурашки по коже как во сне, так и в реальности, и никуда от нее было не деться.       Чимин проснулся за полтора часа до своего первого будильника и пролежал, ворочаясь, еще половину, пока не сдался окончательно. Тело ломило, глаза, шея, спина, голова — все болело, и терпеть это было отвратительно, но пришлось. Кое-как он поднял себя с мокрой от пота постели и потащился в душ. Сначала попробовал расслабиться под горячей водой, почти кипятком, даже несмотря на жгучую боль на спине, потом понял, что сделал только хуже, и сонливости стало больше, поэтому дернул рычаг на холодную. От резкой смены температуры у него чуть сердце не встало, воздух выбило из легких, и на пару секунд они вовсе прикрыли свою лавочку, не собираясь работать. Такие русские горки слегка взбодрили, пусть не разум, но хотя бы тело, так что Чимин вышел и был относительно готов к долгому первому дню в школе, хотя так и не решился определить, сделал он себе сейчас хуже или лучше.       Примерно мог представить, что надо делать, и старался следовать всем этим правилам, взявшимся черт знает откуда, чтобы его жизнь не превратилась в хаос из боли и страдания по щелчку чьих-то жестоких пальцев. Он оделся поприличнее, не как в церковь, конечно, но и не в старые потертые джинсы и растянутую футболку, вытащил с дальней полки шкафа черные джинсы поуже и новый белый лонгслив без принта, а потом спустился вниз. Джиа уже варила кофе им с Питером, Чимин попросил и себе тоже.       — Только сначала позавтракай, — сказала тетя ласково, и ему пришлось буквально затолкать в себя одну венскую вафлю, чтобы потом понять, что одной маленькой кружки кофе ему категорически мало.       Есть ему не хотелось совершенно, хотелось только заливать себя кофе в жалкой попытке найти хоть немного бодрости и сил, а еще покурить. Черт, одно воспоминание о сигарете, выкуренной ночью в машине Юнги, и это желание заворошилось и зачесалось под ребрами, и Чимин думал только об этом до самого звонка на урок, прокатившегося так громко по коридорам, что у него чуть не лопнули барабанные перепонки.       Как же быстро закончилось лето! Чимин не мог поверить в это, весь первый урок пялился в пустоту и пытался осознать, что он снова здесь, сидит за самой последней в ряду партой и не может выйти в любой момент, когда захочет. Это казалось ему чудовищной несправедливостью, а голос учителя сливался с шумом с улицы, с воем поднявшегося ветра, несшего клубы пыли по дорогам, с шорохами шин проезжавших машин, ни одна из которых не была его любимым Фордом Фалкон. Ему так хотелось выйти, выбежать на улицу, вот только куда и зачем ему идти, он не знал. Просто бежать. Куда-то, от чего-то.       Тело болело от макушки до пяток, Чимин быстро пожалел, что не выпил обезболивающее, что не попросил еще одну кружку кофе, что все-таки съел ту чертову вафлю, которая теперь как будто не переваривалась совсем и осталась у него в животе огромным камнем. Так тяжело ему было, что первые два урока он почти лежал на парте, совершенно не слушая, что говорят учителя, на третьем уже не выдержал и лег. К счастью, это была литература, и ее вела молодая девушка, только-только вышедшая за порог университета, и ей было совершенно плевать, что происходит на последних партах, пока с первых на нее смотрели внимательные глаза отличников.       — Эй, ты как? — тихо спросил Тэхен, сидевший по соседству, и ткнул его ручкой в плечо.       Чимин с трудом и стрельнувшей в шею болью повернул к нему голову.       — А по мне не видно? — прохрипел он и скривился от еще одного приступа боли, теперь охватившего череп кольцом изнутри. Как будто мозг распух и собирался вылезти через уши и нос.       — Пойдешь на улицу с нами после этого урока?       — С кем?       — Джей Кей, я, Лэсси.       — Ладно.       Чимину было уже без разницы, где страдать, с друзьями или в одиночестве. Ему просто было плохо. Или даже не так, ему было ПЛОХО, и это состояние не вызывало ничего, кроме отчаяния. Единственное, что его слабо утешало, хоть одновременно и волновало, это то, что он в таком состоянии был не один — судя по лицу и сгорбленной, напряженной позе, Тэхен чувствовал себя ненамного лучше. А когда на большой перемене они встретились во дворе с остальными, Чимин увидел, что с ними происходит все то же самое, разве что только Лэсси выглядела чуть пободрее, по крайней мере, плотный макияж на ее лице искусно скрывал любые признаки усталости и недосыпа.       Когда они все собрались в тени высокого вяза в стороне от главного входа, она опоздала, но принесла им всем холодные напитки из столовой.       — Подумала, нам всем это пригодится, да? — с тяжелым вздохом сказала подруга, поставив шоппер на траву рядом с ними.       — Благослови тебя Господь, Лэсси! — простонал Чимин, когда она достала всем по банке холодного кофе.       — Да ладно, — она усмехнулась, и под слоем тонального крема ее щеки чуть зарумянились. — Правда, там только капучино был, извините, если кто-то хотел американо.       — Только Тэхен кофе у нас не пьет, — сказал Чимин, не замечая больше ничего вокруг, кроме запотевшей от холода банки в своих руках.       — Я знаю, ему Доктор Пеппер взяла.       — Спасибо, — тихо сказал ей Тэхен.       Четыре раза щелкнули ключики, открывая жестяные баночки, и на несколько секунд воцарилось мертвое молчание. Солнце все еще пыталось испепелить мир, но сегодня поднялся заметный ветер, и стало намного легче, и плохо им теперь было совсем не от погоды.       — У меня такое ощущение, — сказала Лэсси, — как будто меня пропустили через мясорубку.       — То же самое, — пробормотал Чонгук, — только дважды.       — А меня трижды, — вставил Тэхен, и все посмотрели на Чимина, ожидая, что он скажет «а меня четырежды», но тот только вымученно рассмеялся, мотая головой.       — Чимин, ты как себя чувствуешь? — спросила Лэсси и придвинулась к нему поближе. — Мне кажется, хуже всех выглядишь.       — Отвратительно себя чувствую, я не сплю нормально уже третьи сутки. Или четвертые… Никому все еще не кажется, что это все как-то странно, нет?       — Хочешь сказать, что это не совпадение? — спросил Чонгук, а по глазам было видно, что подозревает то же самое.       — Мне кажется, — сказал Тэхен, — это все из-за погоды. Жара, духота, жить вообще невозможно, так что неудивительно, что мы плохо спим.       Чимину  захотелось ударить его посильнее, но в таком состоянии он был способен только вздохнуть и закатить глаза.       — А я думаю, что это не совпадение, вот что вам снится? Какие кошмары?       Друзья ненадолго притихли, будто эти самые сны сейчас встали у них за спинами и обличали их в чем-то постыдном и ужасном. Чонгук закрывался все больше, судя по виду, Тэхен помрачнел, а Лэсси кусала губы, смотря на свои руки. Выглядела неувереннее всех, но начала первая:       — Ну, за мной постоянно кто-то гонится. И еще такие звуки постоянно, то ли рев, то ли рык какой-то. Всегда темно и холодно, но каждый раз я просыпаюсь до того, как меня ловят.       Замолчав, она посмотрела на Чимина, будто спрашивала, правильно ли все сказала, и он кивнул ей, а потом посмотрел на Тэхена. Тот долго смотрел в ответ, не желая в этом участвовать, но все-таки согласился с тяжелым вздохом, цокнул языком и быстро протараторил:       — Ничего особенного, просто на моих руках постоянно умирают близкие люди, и чаще всего это Джей Кей. Доволен?       — Спасибо, — ответил Чимин без капли сарказма, а друг заметно потеплел к нему.       Видимо, ему было трудно поделиться этим просто потому, что сны были слишком личными и сильно задевали его. Чимин сжал его руку и погладил ее, выражая сочувствие.        Следующий черед был за Чонгуком, и в отличие от Тэхена он говорил очень тихо и медленно.       — Я все время один, заперт то в одной комнате, то в другой. Но там всегда полутьма и жуткий холод, а в дверь кто-то ломится, царапает ее с другой стороны. Я пытался кричать, но не получалось, а потом стены начинали рушиться, и я просыпался, когда на меня что-нибудь падало. Ну и голоса все время, как будто далеко, почти неразборчивые, и на помощь тоже позвать не получалось, я все ждал, но никто не приходил.       «Интересно, что снится Хоби и Юнги?» — подумал Чимин, хотя уже догадывался кое о чем.       — Думаю, эти сны — наши самые большие страхи, — тихо сказал он и запил эти слова двумя большими глотками. Капучино был мягким и сладковатым, а ему хотелось горечи и сигаретного дыма рядом.        — Очевидно, это ж кошмары, — бросил Тэхен, но они встретились взглядами, и Чимин увидел, что друг понял, о чем речь и на что намек.        — А тебе что снится, Чимин? — спросила Лэсси.       Он мрачно усмехнулся. Рассказать или нет?        — То, что было накануне. Только с волками, которые раздирают меня на части или воют и рычат рядом. Сегодня… снился висельник за баром Эла.        — Ох, это же в новостях вчера показывали! — воскликнула Лэсси и прикрыла рот рукой.       — Ну такое и мне бы могло присниться, — сказал Тэхен уже не так небрежно, как говорил до этого, — я тоже новости смотрел.        — Я видел его там, — бросил Чимин, не глядя ни на кого из друзей, — когда шел от вас к Юнги на лесопилку. Почти врезался в него. И ночью он пытался что-то сказать мне во сне.       После секундной тишины начались пораженные вздохи, Лэсси вздохнула: «Боже мой!», а Тэхен уже собрался задать какой-то вопрос, но Чимин опередил его, сказав:       — Сейчас обед, может, Хоби и Юнги позвонить? Спросить, что им снилось?       — Зачем? — устало простонал Тэхен и упал на траву, чуть не пролив на себя газировку.        — Чтобы вы поняли, что это не совпадение! — Чимин все-таки не выдержал и пнул его в голень, на что друг шикнул, но ничего не сказал.        — Но я все еще не совсем понимаю, что это значит? — неуверенно спросила Лэсси, смотря то на Чимина, то на Чонгука. — То есть, к чему это все, почему нам всем снятся похожие кошмары?       — Это не просто кошмары, — тихо ответил Чонгук и встретился взглядом с Чимином.        — Ну хоть кто-то думает о том же, — слабо улыбнулся тот.        — А что тогда? — Лэсси нетерпеливо придвинулась еще ближе к ним, хотя в начале разговора сидела напротив тройки друзей почти за метр.        — Возможно, это из-за того, что мы… — начат Чонгук, но Тэхен оборвал его:       — Ой, не начинай опять про это!       — Но это же началось после того, как мы туда залезли и забрали эту коробку!        — И что?       — Не ври мне, что связи не видишь в этом! — встрял Чимин, и недовольство Тэхена перекинулось на него.        — Вы оба своих тупых хорроров насмотрелись, вот и все! Придумываете себе черт знает что и сами же пугаетесь! Что ты мне хочешь впарить, а? Призраки? Демоны? Сам дьявол? Это просто бред! Этого дерьма не существует!       Видимо, что-то подобное он уже говорил Чонгуку лично, потому что тот встал и ушел, бросив обиженно:       — Да пошел ты, осел, блять!        Чимин кинул на Тэхена злой взгляд и вскочил, чтобы догнать младшего, а Лэсси растерянно смотрела то на них, то на Тэхена, который сделал вид, будто ему плевать, хотя это точно было не так.        — Джей Кей, подожди! Не слушай его, он просто защищается, потому что самому страшно!       — Пошел он на хуй, я не хочу больше с ним разговаривать, — Чонгук шел очень быстро к главному входу школы, и Чимин никак не мог схватить его и остановить, потому что ноги с трудом двигались в принципе. — Пускай дальше сидит в своей раковине.       Друг скрылся за дверью, не обернувшись ни разу, и Чимин остановился на крыльце, чтобы отдышаться. Ему показалось, сейчас рухнет замертво. Он допил холодный кофе, и лучше ему не стало ни на йоту, а пока стоял там и пытался прийти в себя, думая о куче вещей одновременно, его уже догнала Лэсси с вопросом:       — Да что ж вы натворили такого? Раз даже ссоритесь из-за этого?       Чимин сделал еще несколько тяжелых вздохов, смотря на ее искреннее любопытство пополам с сочувствием, и ответил:       — Мы на днях вскрыли заколоченную шахту за городом. Там ничего не было, кроме коробки, в которой лежали чьи-то вещи. Странный набор, честно говоря.        — И вы думаете, что кошмары из-за этого?       — Честно, да. Хотя я не уверен, потому что все слишком странное, понимаешь? Все, что происходит.        — Типа как в "Сверхъестественном"?        Чимин помолчал, смотря в ее наивные глаза, а потом тихо засмеялся, отворачиваясь, и кивнул ей, чтобы шла за ним внутрь. Там, в широком людном коридоре, хотя бы солнце не жгло кожу. Чимин поискал взглядом в толпе и Чонгука не нашел.        — Может, как там, — ответил он Лэсси, и они пошли вместе вперед. — Тебе куда?       — Химия, третий этаж.       — Мне на второй, по пути, — Чимин постарался улыбнуться Лэсси, потому что она сама ему улыбалась, пусть и немного нервно.        — А ты правда веришь в это? Во всякие силы, там, типа того?       — Не верю, просто…        Объяснения у него, к сожалению, не было, хотя если бы и нашлось хоть мало-мальски адекватное, высказать его все равно не успел бы, потому что как из воздуха перед ними нарисовался Вэнс со своими дружками. Они стояли кружком вокруг черлидерши, что-то искавшей в своем шкафчике, и сразу заметили его среди потока других учеников.       — Привет, красавица! — крикнул Вэнс и махнул ему с удивительно лживой улыбкой.        Чимин бросил на него взгляд и ускорился.       — Эй, не игнорь меня, детка!        Убежать не получилось, Вэнс быстро догонял их широкими шагами.       — Ты чего это, с опытной красоткой сдружился? Вместе работаете? А за двоих сразу скидку даете?       Он схватил его за плечо и, грубо обняв за шею, прижал к себе.       — Ну поболтай со мной, мандаринка, — последнее слово он произнес растянуто и ужасно противно.       — Отвали от меня! — крикнул Чимин и скинул с себя его руку.        Вэнс тут же потянулся к нему снова, и Чимин ударил его в грудь, отталкивая.       — Я сказал, отвали!        Сальная улыбка искривилась на лице Вэнса, он начал злиться, но кто-то из его компании потянул его обратно, и Лэсси воспользовалась моментом, чтобы утянуть Чимина за собой. Хорошо, что сопротивляться ей у него не было сил. Зато почему-то они появились для драки с Вэнсом. Чимин представил на секунду, как разбивает о пол его голову, как кровь разбрызгивается по кафелю, и в груди у него занялся пожар.       — Забей, не надо, — тихо говорила Лэсси, уводя его к лестнице в конце коридора, — больно надо из-за него выговор получать.       — Он допиздится! Урод, блять.       Вспышка гнева задела и Лэсси — Чимин резко скинул ее руку со своего локтя, и девушка притихла, потупив взгляд. На пролете второго этажа они разошлись и даже не посмотрели друг на друга. Только уже в классе к началу урока Чимин остыл и ощутил едкое чувство вины за грубость к Лэсси, а ведь Вэнс и ее задел тоже. Решил, что извинится после уроков, но больше в этот день он ее не увидел, хоть и прождал минут двадцать на улице у входа, когда занятия почти у всех закончились.       В бурном потоке учеников удалось выцепить только Чонгука, вышедшего в числе последних, но и он тоже Чимину был нужен.        — Джей Кей! — позвал он и вздохнул с облегчением, потому что на этот раз друг остановился и дождался его. — Сходим в Шоуниз?       Чонгук немного завис без единой мысли в пустых глазах, а потом кивнул и упер взгляд в землю. Почти весь путь до кафешки так и шел, шаркал ногами и молчал.       — Слушай, ты не парься из-за Тэхена, — осторожно сказал Чимин, когда их молчание стало уже совсем мучительным, — он упрямый просто, но скоро сдастся.        — С чего ты взял? Да и пофиг мне, пусть не верит ни во что.       — По нему же видно, что он просто строит из себя, типа ему пофиг, но ты видел его глаза, когда он про свои сны говорил? — Чонгук едва заметно кивнул. — Тэхена это пугает, и я уверен, что он тоже чувствует, что в этом что-то есть.       — Знаешь, лучше бы он был прав. Лучше бы все это просто закончилось, и все, никакого тайного смысла. Я был бы рад оказаться идиотом в таком случае.       Чимин промолчал, поджав губы. Конечно, кто бы не хотел, чтобы все было нормально? Но они не могли спокойно спать уже несколько дней и понятия не имели, когда это все закончится. Тем более им уже становилось хуже, и если это затянется надолго, они просто умрут от усталости. Или от чего-то похуже, но об этом страшно было даже подумать.        Они дошли до Шоуниз и сели за самый дальний столик в самом углу. Виды там открывались невпечатляющие, но хотя бы никто не смотрел на двух замученных кошмарами друзей. Время было уже пятый час, вместо обеда они пили холодный капучино, и когда подошла официантка, стоило заказать что-нибудь съедобное, но парни посмотрели друг на друга и заказали простой кофе. Им нужны были силы, но они не могли заставить себя поесть.       — Мы с Юнги встретимся сегодня, — сказал Чимин, грея о кружку отчего-то ледяные руки. — Я спрошу, что ему снится, если Хоби будет с ним, у него тоже узнаю. Тебе это интересно или мне лучше вообще об этом не говорить тебе?       Чонгук очень шумно выдохнул и потер лицо.        — Просто напиши мне, как допьем кофе, я пойду домой и нажрусь таблеток, чтобы уснуть.       — Ты же не собираешься всю упаковку выпить?        — Господи, нет, — Чонгук криво усмехнулся, но глаза забегали.       — Не страшно спать ложиться? Мне вот пиздец как страшно.        — Мне тоже, но я так больше не могу, я хочу спать, у меня нет сил ни на что, и… это чувство…       — Кто-то копошится в груди?       — Ага.       — У меня тоже… — Они помолчали, попивая кофе, а у Чимина все крутилось в голове воспоминание, и он все же сказал о нем вслух: — Я вчера снова рассматривал те вещи из коробки, и там… мне кажется, на них кровь, на всех.        — Звучит стремно.       — Ну да.       Чонгук вдруг улыбнулся очень широко, будто вспомнил отличную шутку, и сказал, едва не смеясь:       — Знаешь, для чего кровь на вещи капают?       — Для чего?       — Для обрядов, — он начал посмеиваться, сначала тихо, потом громче. — Для темной магии.       Чимин испугался этого смеха, в нем было что-то жуткое, и он сильно сжал руку друга, заставляя его вернуться в реальность из спутанных мыслей, даже дернул на себя, и как по щелчку Чонгук замолчал. Улыбка быстро потерялась, а глаза затянула пелена. Он то ли засыпал, то ли наоборот просыпался.        — Мне казалось, — хрипло и тихо сказал он, — что я должен вернуть ее на место.       — Ты про тот вечер, когда мы тебя на дороге нашли?       Чонгук кивнул и допил кофе. Сказал, что пойдет сразу после этого, но даже не двинулся с места.        — А зачем возвращать ее?       — Не знаю, может, потому что она лежала там не просто так?        — Думаешь?       — Ага, и ты подумай: такой набор вещей, не связанных друг с другом, лежал в заколоченной шахте просто так? Они даже не были разбросаны, они лежали в железной коробке. Когда я ее открыл, там все было так… аккуратно сложено. Мне кажется, кто-то специально все это туда принес.        — Ну, допустим, что так, и была какая-то причина для этого, но возвращать зачем? Я имею в виду, если мы уже вскрыли шахту и забрали ее, вряд ли это что-то изменило бы.        — Наверное, нет, я не знаю, честно, — Чонгук расстроенно свел брови и посмотрел в свою кружку, убеждаясь, что в ней ничего не осталось. — Просто какое-то наваждение было, или черт знает что. Но я, пожалуй, не хочу знать. Хочу только спать, и все, так что… пойду домой.       И все равно не встал, ни на сантиметр не пошевелился.        — Мне проводить тебя?       Чонгук кивнул, смущенно опустив взгляд, и Чимин похлопал его по руке, улыбаясь.        — Пойду оплачу кофе и пойдем, ладно?       — Спасибо, — едва слышно отозвался он и дождался, пока Чимин не вернется и не заберет его.        Чонгук все время выглядел таким напряженным, как будто что-то давило на него со всех сторон и заставляло сжиматься. Чимин заметил это и попытался как-то приободрить словами Юнги, почти такими же, которые тот сказал ему этой ночью. Это было нелегко — успокоить человека, который не верил в то, что спокойствие вообще существует. Поэтому у скромной, но ухоженной лужайки перед домом Чонгука они разошлись, оставшись каждый при своей боли, и Чимин только взял с него обещание не пить целую упаковку таблеток и позвонить или написать, если что-то случится.        Друг пообещал, но почему-то все равно у Чимина в сердце засело предчувствие, что нет, не позвонит и не напишет, и с этим ничего нельзя было сделать. Чимин обнял его на прощание крепче и дольше обычного, а потом отпустил и дождался, пока дверь не закрылась.        Самому пока деться было еще некуда, он повертел головой в обе стороны улицы, вздохнул и пошел в сторону центра, не собираясь куда-то прийти. Ему надо было только дождаться примерно шести двадцати и к этому времени скинуть Юнги адрес, где его забрать. Оставалось минут сорок, и все они до одной прошли как во сне.       Чимин даже не шел, он плыл по улицам, рассматривая чужие дома, прохожих, деревья и цветочные кусты на клумбах, и не понимал, настоящее ли все это. Потому что казалось, что все искажается, мутнеет, плавится на солнце, как мороженое. Себя чувствовал так же, будто все его тело и душа стираются из мира, медленно исчезают. Все эти усталые, изможденные лица не замечали его, хотя, впрочем, они выглядели так, будто не видят вообще ничего, кроме пути до дома, кроме пыльной дороги под ногами.       «Черт, почему они все такие?» — спрашивал себя Чимин, искренне не понимая, что не так с людьми вокруг, а потом, проходя мимо одного из магазинов ближе к центру, увидел самого себя в большом окне с зеркальной пленкой. Он был точно таким же, как и все вокруг. Уставшим, вымотанным, пустым. Тенью жизни, ее грустными отголосками.       Ветер поднимался, жара уходила, но миру все еще было очень тяжело, и никого не радовали сгустившиеся темно-синие тучи вдалеке у линии горизонта. Люди шаркали ногами, машины ехали медленно и скрипели пружинами, вороны кружили вокруг ратуши без остановки. Чимин остановился посреди тротуара, засмотревшись на них, все думал, почему они не прекращают это делать? А потом оглянулся и заметил, что прохожие обходят его, словно дерево, но даже не смотрят. Будто он всю жизнь стоял здесь, и они все привыкли к этому.       «Я сплю, да? Боже, это просто сон…»       Но он потрогал свои руки, лицо, живот, и вроде бы был настоящим, целостным, до сих пор не прозрачным призраком и уж точно не деревом. Потом повертел головой, замечая, какие есть магазины рядом, какого цвета их вывески, и все были, как и раньше, он их знал, узнавал и мог прочитать названия. Хотелось бы еще закричать во весь голос и побежать со всех ног, чтобы точно убедиться, что это не кошмар, но Чимин сдержался. Пугать уставших, замученных людей ему не очень хотелось, да еще бы кто-нибудь вызвал полицию — так он день заканчивать не планировал совершенно.       Он хотел к Юнги, хотел провести с ним весь вечер допоздна и наверняка почувствовать, что жив, что они оба живы. Только с ним это казалось возможным в полной мере, по-особенному, и, глянув на время, Чимин улыбнулся экрану телефона, потому что цифры показали шесть часов ровно.       «Я на центральной, напротив ратуши, буду ждать у винного», — быстро напечатал он сообщение и так сжал телефон, отправив, что аж ладони стало больно. Сердце забилось быстрее, кровь прокатилась по телу волной, дыхание сбилось то ли от того, что воздух в преддверии грозы стал густым и тяжелым, то ли от мысли о том, что совсем скоро он сможет обнять его, поцеловать. Чимин спросит его, не сон ли все это, Юнги ответит, что нет, и он ему поверит безоговорочно, просто потому что захочет этого.       И осталось подождать совсем немного. Время шло, как и всегда, в отличие от застывающего мира и замедляющихся людей. Чимин прошелся вниз по улице в сторону винного магазина. Ему стало заметно полегче, хотя ощущение нереальности никуда не исчезло, надежда на скорую встречу добавляла ему чуть-чуть сил, чтобы хотя бы поднимать ноги над каменной мостовой, а не шаркать по ней, стирая подошву уставших кед. Мысли то блуждали по округе вместе с замутненным взглядом, то кружили в тяжелом воздухе вместе со стаей ворон. А потом ноги сами завели его в аптеку по соседству с винным магазином.       Там оказалось жутко холодно, видимо, хозяин не скупился на счета за электричество, позволив включать кондиционер на полную. Вся кожа сразу покрылась мурашками, и внутри все задрожало, но, раз уж зашел, Чимин двинулся вперед и прошелся между стеллажей. Не понимал, что хотел купить здесь, эта мысль убегала от него и вела в один из дальних рядов.        У стены стоял небольшой холодильник с водой и напитками с вычурными надписями, вроде того, что в одних содержалась вот такая куча полезных веществ, а в других — вот такая. Чимин взял обычную без газа и собрался было пойти к кассе, как вдруг взгляд зацепился за цветастые упаковки. Это был отдел товаров для взрослых, и на губах расплылась улыбка, хитрая и одновременно смущенная, а в груди защекотало от подкатившего к горлу смеха. Он мог бы быть, как у Чонгука, когда они сидели в Шоуниз, но Чимин прикусил губу и не позволил ему вырваться, чтобы не пугать других двоих посетителей и пожилого аптекаря. Но один маленький тюбик знакомой марки взял и понес свои скромные покупки на кассу. «Так вот чего мне хочется?» — усмехнулся он про себя, пока аптекарь пробивал ему товары и поглядывал исподлобья.       Только когда он снова оказался на улице, где дышать было почти нечем, показалось, что с этим желанием что-то не так. Не то чтобы было странным, но просто… как будто что-то еще за ним пряталось. Он кинул смазку в рюкзак и хотел посмеяться над тем, как забавно она там соседствует со школьными тетрадями, но смех так и застрял в горле комом. Чимин глотнул воды, и она не помогла, поэтому только сел на свободную лавочку в тени навеса винного магазина и стал ждать.       Выглядывал черный Форд со всех сторон, на широкой центральной, на смежных, за небольшим парком рядом с городской ратушей. Нога нервно тряслась, но в целом в душе было спокойно, точнее, там, скорее, образовалось плато, как долина смерти, даже перекати-поля не было, только мертвая сухая земля и песок, который ветер гнал куда-то вперед, как в реальности — пыль по улице мимо него. Там как будто что-то должно было быть, но нет. И в какой-то момент все вернулось, как было до того, как Чимин зашел в аптеку. Он снова засыпал, не закрывая глаз, и уже слышал гул и рев чудовища, что поджидало его во тьме грез.       Но это было не мифическое невидимое чудище, это была гроза, медленно ползущая по небу на город. Чимин поднял взгляд и присмотрелся к кусочку далекого неба у горизонта, видневшегося между невысоких домов на севере. Прикинул, сколько времени понадобится этой туче, чтобы дойти до них, представил, насколько она может быть большой. Ему бы хотелось, чтобы дождь лил всю ночь и наконец-то охладил изжаренный солнцем город, но что-то подсказывало, — хотя лучше бы обманывало, — что эта туча врет всему миру и ничего никому не даст. Ни прохлады, ни дождя, ни свежести и ярких вспышек.       Думая об этом, Чимин успел уже сам себя расстроить, так что Форд Фалкон замаячил вдалеке очень вовремя. Остановился на перекрестке за ратушей, урча двигателем на весь район, он казался самым живым и бодрым в засыпающем на ходу городе, и как только перед ним загорелся зеленый свет, рванул с места и с визгом завернул в проезд, ведущий к центральной улице. На нее свернул тоже резко и дергано и так же затормозил у обочины, аккурат напротив лавочки, с которой Чимин нетерпеливо вскочил, прижимая рюкзак к груди. Счастливая улыбка растянулась на его губах, и это правда был самый лучший момент за весь этот отвратительно долгий и душный день.       Не верилось, что он снова здесь, что до него снова можно дотронуться. Как только Форд остановился, Чимин обежал его по проезжей части и запрыгнул внутрь, сразу придвинулся к Юнги и прижался, целуя так, будто они не виделись несколько лет.        Однажды мы будем жить вместе, и жизнь станет лучше.       Да, эта мысль не выходит у меня из головы.       Музыка играла тихо и прокрадывалась в самое сердце, а оно было открыто настежь, и Чимин не сразу заметил, что Юнги смутился от такого внезапного и пылкого поцелуя. До него дошло, только когда сзади раздался смущенный кашель.       Чимин нехотя отпрянул и оглянулся. Хоби сидел на заднем и усердно делал вид, будто у него в телефоне происходит что-то катастрофически интересное.        — А ты чего его не выкинул? — спросил Чимин Юнги, потянувшись за ремнем, чтобы пристегнуться.       — Тебя спешил забрать, — вздохнул тот, но усмехнулся. — Сейчас выкинем у дома.       — Я для вас вещь, не понимаю? — Хоби спросил это совершенно серьезно, и Чимин тихо рассмеялся, ну насколько хватило сил.       — Прости, дорогой, — сказал он и кинул рюкзак к нему на заднее, — просто день такой, надо пошутить над кем-то.       — И обязательно надо мной, ну конечно. О, вишня!        Характерно щелкнула крышечка тюбика, и Чимин даже не стал оборачиваться, чтобы убедиться, что Хоби нашел купленную только что смазку. «Блять, я что, не закрыл рюкзак?»       — Вкусно пахнет, я запомню, — мурчал Хоби, а в голосе так и сквозили нотки смеха, который он сдерживал.       Чимин застыл краснея, а вот Юнги обернулся, глянул, что там, и усмехнулся.       — Вишня, говоришь? Дай-ка, — и протянул руку, в которую Хоби охотно вложил тюбик.       — Прикольно пахнет, и фирма, кстати, не тестируют на животных, натуральный состав, все дела.        — Да, знаю ее, — Юнги понюхал и улыбнулся. — И правда хорошо пахнет.       — Чимин будет вишенкой на торте сегодня?       — Не вижу торта.       — Ну ты, получается.        Чимин выхватил у Юнги тюбик, закрыл и закинул в бардачок.       — Хватит, — сказал строго и недовольно, но ему пришлось прикусывать щеку изнутри, чтобы не улыбаться, пока они говорили все это. — Хоби, ты лучше мне расскажи, какие кошмары тебе снятся?       — Кошмары? Тебе-то зачем их знать, ты не мой психолог.       — Я собираю статистику и пытаюсь найти связь.       — Связь в чем?        — В наших снах, не тупи! — Чимин повернулся к нему, сев боком, и увидел, что друг и правда мало что понимает. Выглядел он так себе, как и они все. — Тэхен, Чонгук и Лэсси свои рассказали, и мало того, что это началось с нами в одно и то же время, так они еще и похожи. Так что рассказывай свои.       — Ну… — он вздохнул и откинулся на спинку, устало съехав по ней. — Я постоянно убиваю своих родителей. Ладно бы я их ненавидел в жизни, но блин… я люблю их, но во сне каждый раз так жестоко убиваю, а потом весь в крови пытаюсь кричать, и не получается, пока из темноты кто-то на меня смотрит.        Хоби потер лицо и не сразу убрал дрожащие руки, хотя потом пожал плечами и сделал вид, будто его все это не так уж сильно волнует и пугает.        — Понятно…        — А вам остальным что снится?       Чимин прилег щекой на спинку дивана и задумчиво уставился в пустоту, кратко пересказывая все кошмары друзей и собственные. Параллельно попытался составить их в памяти рядом друг с другом, чтобы понять, что все это значит, но давалось очень тяжело, потому что мозг будто превратился в жижу, которая уже начинала тухнуть в черепной коробке.        Сменилось уже две песни, и машина остановилась в тени раскидистого дуба рядом с домом Хоби.       — Юнги, а тебе что снится? — спросил Чимин.        Честно говоря, не ждал честного ответа, думал, что опять услышит какие-то отговорки и пространные описания небрежным тоном, но Юнги ответил серьезно и даже немного грустно:       — Я убиваю себя.       — Что? — Чимин встрепенулся и посмотрел на него, не зная, что и думать теперь.        — Разными способами, и кто-то всегда наблюдает за этим, отец, ты, мама. Умираю и просыпаюсь.       — Жуть какая, — вздохнул Хоби.        У Чимина кожу обсыпало мурашками. Такие сны с остальными не очень вязались, не были похожи на обычные кошмары, но все равно звучали на самом деле страшно. Особенно когда Юнги сказал о них таким холодным тоном, будто смирился. Или был готов к такому исходу.       — Хен…        — Ладно, — нарочито громко сказал Хоби и прочистил горло, — я пойду, а то на ужин опоздаю.        Но чтобы выйти, ему пришлось немного толкнуть Чимина, чтобы отмер. Перед глазами у того уже ничего не было, кроме сцен самоубийства. Безмолвных, смиренных. В его голове Юнги делал это с тем же выражением лица, с каким сидел сейчас: спокойным, пустым — почти без эмоций, но с глазами, подернутыми дымкой тоски и болезненного сожаления. Нет, пожалуй, последнего даже нельзя было увидеть, лишь почувствовать в медленном движении его глаз, когда он посмотрел на него, в тихом неровном дыхании и молчании.        Чимин с трудом вернулся в момент «сейчас», где ему нужно было выпустить друга из этого неудобного трехдверного Форда. Неудобного, но такого родного и теплого, что даже полминуты снаружи хватило, чтобы больше всего на свете захотеть в него вернуться.       Хоби сдержанно попрощался с ними и поплелся домой, низко опустив голову. Шуток хватило им ненадолго, и усталость вместе с темневшим небом навалилась на их плечи. Чимин сел обратно и замер в нерешительности. Хотел придвинуться ближе, хотел прикоснуться хотя бы плечом к плечу, почувствовать на своей щеке его дыхание, но воздух между ними словно превращался в каменную стену, а взгляд упал на бардачок и застрял. Там лежала не только смазка, она пригодится позже, там еще лежали сигареты, и они нужны были прямо сейчас.        — Помнишь то место за кукурузным полем? Можем съездить туда, вряд ли там кто-то есть в радиусе пяти километров в такую-то погоду.       Он кивнул в ту сторону, где по небу расползалась огромная темная туча. Чимин кивнул, соглашаясь, но мысль о сигаретах застряла у него занозой в мозгу, и он высказал ее, боясь увидеть на лице Юнги осуждение.        — Можно покурить?        Тот уже тронул машину и вывел на дорогу, поэтому спросил в ответ:       — Теперь делать это в машине для тебя нормально?       — Ты против?       — Мандаринка, я делал это с тех пор, как купил ее и до нашей встречи, с чего мне быть против? — Юнги усмехнулся, и от его улыбки Чимину сразу стало легче.        — Ну да, точно.       Доставая пачку и зажигалку из бардачка, он тоже улыбался и продолжил, когда они закурили до конца опущенными стеклами, хотя она таяла вместе с сигаретой, пока дорога резко уводила их снова прочь из города. Столько раз уже они уезжали по этой дороге вместе и каждый раз возвращались. Чимин подумал, смогут ли они однажды вот так же уехать вдвоем, но навсегда, и ему вдруг стало очень грустно. Хотя, может быть, дело было лишь в песне, заигравшей на кассете. The Kills, он узнал их по немного грязному звуку и чистому женскому голосу.       Как я могу полагаться на свое сердце, если разбиваю его собственными руками? Я слышала все, что ты сказал, и я люблю тебя до смерти.        — Это последнее прощание, — сказал Юнги, глянув на него.       — Что?       — Название песни, тебе понравилась, как я вижу.        — Да, очень красивая.       На самом деле, сначала ему показалось, что Юнги сказал «последнее прощание» совсем в другом смысле, и даже успел испугаться. Его уставшему разуму не нужно было много причин и намеков, чтобы сделать ложный вывод, включить немой фильм в голове, в котором Юнги уходил, чтобы не вернуться никогда, а Чимин тянул к нему руку и не мог закричать, как ни пытался, совсем как в кошмарном сне. «Если мне это приснится сегодня, я разобью себе сердце», — подумал он и затянулся так сильно, что закружилась голова.        — Юнги, а ты… ты ведь не оставишь меня?       — Нет, не оставлю.        Город уже остался позади, Форд заурчал громче, прибавляя скорость, а вокруг все потемнело от надвигающейся грозы. Сильный ветер бил в окна, но они так и не закрывали их, а он все отвешивал хлесткие пощечины по лицу и отбирал возможность дышать.       — Мандаринка, о чем ты думаешь?       — О твоих снах.       — И боишься, что у меня были мысли сделать с собой нечто подобное в жизни?       Юнги говорил так спокойно, что Чимину даже стало стыдно, что он затеял этот разговор, ведь за холодом-ширмой скрывалось что-то пугающее и болезненное.        — Не знаю, я не думал раньше о таком, ты… не очень похож на самоубийцу.       — Потому что я не самоубийца. И никогда не думал убить себя, но хочешь узнать, почему мне такое снится?       — Почему?       Юнги бросил на него короткий взгляд, а Чимин почувствовал, как что-то ледяное и колючее проползло по спине.        — Однажды в одно солнечное воскресенье моя мама посадила меня в комнате смотреть мультфильм, а сама отошла в ванную за стенкой. Я услышал, как набирается вода, и подумал, что она редко делает это для себя, обычно в семье купали только меня, понимаешь? Но я решил, что она хочет отдохнуть, спокойно смотрел в телек и крутил в руках кубик Рубика. Так и не научился его собирать, если честно. А потом услышал что-то похожее на крик или стон. Я тогда уже понимал, что нельзя входить в ванную, когда там кто-то есть, тем более мама, но… я пошел проверить, вдруг она упала и ударилась. Постучал, позвал ее, ответа не было, и я вошел. Она лежала в одежде в красной от крови воде, посмотрела на меня, вздохнула и затихла навсегда. Так что, ты понимаешь, кошмары не берутся из пустоты, вопрос только в том, что их вытаскивает из твоей памяти наружу, и это всегда то, чего мы боимся, а не то, что хотели бы сделать, несмотря на страх перед этим. Это я и про сны Хоби тоже, хотя его истории я не знаю, он…       — Хен, перестань говорить, прошу…        Юнги уже понесло на волне откровения, и он еще никогда не говорил столько слов подряд, тем более таких тяжелых, а Чимин не мог его слушать дальше, пока предыдущее не улеглось у него на душе тяжелым камнем. Слезы лились по щекам сами по себе, он их не замечал, сжимал, комкал и рвал потухший окурок, смотря на сверкавшее вдали небо. Раскаты грома еще не доносились до ушей, но на сердце грохотало уже дай бог.       — Блин, мандаринка, прости, я заставил тебя плакать, я не хотел, — он заметил слезы и протянул руку, чтобы стереть с одной щеки мокрые дорожки.       Чимин глубоко вздохнул, шмыгнул носом и мягко вернул его руку на руль, потому что им уже нужно было сворачивать на старую проселочную дорогу без указателя.        — Спасибо, что рассказал, — он постарался улыбнуться и рукавами кофты сам стер с лица слезы. — Мне очень жаль, что с тобой случилось такое, правда…        — Не плачь за меня, пожалуйста, это было давно, я долго ходил к психологу, и мне уже не больно.        — Врешь.       — Ну, может быть, немного. Но я рассказал тебе это не для того, чтобы ты плакал.       — Просто к слову пришлось, да? — грустно усмехнулся Чимин, и Юнги тоже.        — Вроде того.        Дело, конечно, было не в этом, Чимин без лишних объяснений понял зачем и почувствовал тепло в груди от благодарности, что Юнги позволил ему узнать что-то настолько личное, и подумал, что тоже должен кое-что рассказать. У них обоих были глубокие шрамы на сердце, и показать их друг другу — это было такое трепетное доверие, какое Чимин еще ни с кем другим не ощущал раньше. Но сам пока не был готов говорить о своей боли, не сегодня.       Потому что тучи сгущались, тьма окутывала округу, стирала петлявшую между полями кукурузы проселочную дорогу, и чувство нереальности так никуда и не делось. Прилипло к коже, как воздух, когда они остановились на небольшом холме, поросшем редкими соснами.        Здесь когда-то давно стояла пожарная вышка, а теперь остались только ржавые опоры, увитые высохшим от жары вьюнком, и куски бетона, покрытые мхом. Тихое место, где редко можно кого-то встретить, с пригорка открывался вид на город, теперь уже мерцающий огнями, маленький, обычно шумный, но сегодня подозрительно притихший под медленно плывущим куполом грозовой тучи.        Юнги заглушил двигатель, и ленивый стрекот сверчков наполнил салон вместе с приторным запахом сухой травы и земли. Кассета закончилась, и магнитола грустно затихла, сочувствуя молчавшим влюбленным, одиноким в душе когда-то, но, возможно, теперь одиноким вместе.        — Музыка кончилась, — сказал Чимин тихо, а Юнги будто и не заметил этого.       — Выбери, какую хочешь, — сказал он и вздохнул, все смотря на небо вдали.        Чимин достал наугад кассету, сверкнула молния, и далекая холодная вспышка на секунду подсветила написанное от руки название на коробке: Placebo. Они ее слушали от начала и до конца уже раз сто, и Чимин называл ее «полтора часа страданий и желания покурить на краю мира». Сегодня она вполне подходила.        Чимин достал кассету из коробки, Юнги заменил на нее предыдущую в магнитоле, и первая песня заиграла после секундной тишины. Тяжелая, почти неподъемная Come Undone. Они молчали, смотря на сверкавшую,  еще безмолвную тучу, пока песня не закончилась, но следующая оказалась не легче. В салоне было жарко, липко, воздух стал очень густым. Это был тот самый момент перед грозой, когда небо замирает, будто набирает вдох, и все вокруг тоже недвижимо в ожидании первого раската, что сотрясет землю. Снаружи снова вспыхнула молния, выхватив из темноты искривленный силуэт молодой сосны, — на секунду показалось, будто она делает шаг к ним и тянет свои колючие ветви-руки.       — Ты это видел?.. — спросил Чимин.       — Нет. И не хочу, — Юнги повернул голову и посмотрел прямо на него.        Лицо было мрачным, с тенями под глазами. Несколько дней без нормального сна оставили след на них обоих, и все же кроме усталости в его взгляде еще оставалось что-то совсем другое. Теплое, нежное, откровенное.       — Знаешь… — продолжил Чимин, но не договорил и хватанул ртом воздух, когда небо снова вспыхнуло на короткое мгновение.       Взгляд вдруг стал ближе, будто между ними что-то сдвинулось — не физически, а в воздухе. Какая-то грань, которую невозможно увидеть, но можно ощутить кожей.       Чимин на секунду опустил глаза, хотел отвести их — но не смог. А потом медленно протянул руку, коснулся ладони Юнги, и он сжал его руку в ответ. У Чимина — холодная, у Юнги — горячая. Потому что один оставался здесь и сейчас, жил, дышал, еще мог думать складно, а другой медленно исчезал, терялся, пропадал, и все в голове у него покрывалось мутной пеленой. Чимин все еще не мог понять наверняка: так все-таки сон или нет? Ему так отчаянно хотелось узнать это, почувствовать.       — Мне кажется… — сказал он хрипло, — я больше не могу, Юнги. Все это. Эти сны. Жара. Это чувство, будто все съезжает с рельсов, а я не знаю, как это остановить… и мне все время кажется, что я до сих пор сплю, я так устал...       — Я знаю, — тихо сказал Юнги. — Я тоже.       Чимин тяжело вздохнул, прикрыв глаза, и воздух заколол его легкие. Юнги потянулся к нему, медленно, словно сквозь густую воду. Снова заиграла песня о прощании и резанула по сердцу. Они не собирались, но не могли знать, какие планы у судьбы на их маленькую, едва зародившуюся, но уже глубокую любовь. Когда их губы наконец встретились, это не было похоже на киношную сцену — это был будто глоток воздуха после долгого погружения.       В салоне все еще было душно, но это больше не имело значения. Гроза подходила ближе, уже накрыла собой город, воздух за окнами дрожал, и в небе затаился первый раскат грома.       Ни один из них не думал о том, что будет через минуту. Или через ночь. В этом мгновении они оба просто были. Вместе. Настоящие.       Юнги не говорил об этом, но в каждом его движении Чимин чувствовал собственное болезненное, колючее желание убедиться, что все это правда, что они на самом деле сейчас здесь и чувства их живы вместе с ними.       Поцелуи стали чуть смелее, но все еще были осторожными, будто каждый из них боялся нарушить что-то хрупкое. Ни капли грубости, только нежность, пронизанная напряжением — тем, что накапливается, когда ты слишком долго держишь все в себе.       Юнги провел пальцами по щеке Чимина, скользнул к затылку — задержался. Прижался лбом к его виску.       — Прошу, скажи, что мы здесь. Что это все не сон, — тихо выдохнул Чимин и зажмурился. Будь ответ другим, мир бы рухнул.        — Мы здесь, — шепнул Юнги, целуя его в висок, — мы настоящие. Ты не спишь, и я тоже.        Это звучало больно, но так нужно.        Резкий порыв ветра качнул машину. Где-то совсем рядом резко ударил гром, и гул прокатился по кукурузному полю. Мир снаружи будто начал трещать по швам, но внутри, даже с открытыми окнами, было глухо и спокойно, безопасно, как под одеялом. Только дыхание. Теплая кожа. Сердце, бьющееся в чужой груди, слышно почти так же ясно, как свое собственное.       Чимин осторожно забрался Юнги на колени и обнял его за плечи, прижался тесно, но не для страсти — для выживания. Как будто если отпустить — все рассыплется, исчезнет. Пальцы скользили по плечам, по спине, по волосам. Он шептал, а раскатистый гром и вой ветра забирали его слова и уносили прочь:        — Я просто хочу остаться здесь. С тобой. Хоть на час. Хоть на мгновение, если другого не будет. Если завтра никто не проснется, умерев во сне. Не отпускай меня, не отпускай.       И это было почти молитвой.       Чимин ерзал и жался к Юнги, чувствовал его горячие руки на своей спине под тонкой кофтой. Каждый поцелуй был ответным и с привкусом последнего. Что-то снаружи рушилось на самом деле, а они прижимались друг к другу и находили единственное, что сейчас казалось реальным. Без слов было понятно: им обоим не нужно было много. Только почувствовать, что они не одни. Что они все еще люди, все еще могут любить, касаться, дышать рядом. Даже если весь мир трещит по швам и на самом деле скоро придет нечто, что отберет у них не только сон.        В небе снова сверкнула молния, озарив салон мягким голубым светом. В это мгновение их глаза встретились — и больше Чимин не хотел отвести взгляд, ни на секунду. И, несмотря на жару, на страх, на все, что ползло по краю сознания, — на их лицах было нечто, похожее на покой. По крайней мере, сейчас они могли оставить все это снаружи, там, где ветер приминал траву и терзал кроны деревьев, где небо над городом шло трещинами молний, а гром заглушал стоны, и тяжелое дыхание звучало как самая важная и естественная часть мира, которому должен был прийти конец. Скоро, но не сейчас.        Сейчас они снимали с себя одежду, их руки нежно проходились по обнаженной разгоряченной коже, губы оставляли на ней влажные дорожки поцелуев.        Чимин потянулся к рычагу опускания спинки, нащупал его и дернул на себя, и под весом Юнги она медленно опустилась. Еще один маленький плюс старой колымаги, но Чимин его пробовал впервые и не вполне мог оценить по достоинству, просто потому что ничто уже не было важно, кроме тепла их тел и близости, похожей на побег от реальности, только одновременно удерживающей в ней.       И когда Юнги вошел в него, очень медленно, очень осторожно, придерживая и не позволяя ни одного резкого движения, Чимин полностью уверился, что жив и его «сейчас» самое настоящее из всех возможных. Гроза гремела уже почти над ними, ветер бушевал, и воздух наполнился запахом сырости. Там все куда-то неслось, спешило, и неведомый таймер вел обратный отсчет, но внутри черного Форда Фалкон время замирало, движения бедер были плавными и ритмичными, а стоны — несдержанными, томными, но тихими, будто они боялись, что их откровенные чувства услышит темнота, затаившаяся в лесу неподалеку, в ямах и рытвинах кукурузного поля, среди забытого всеми остова пожарной вышки.        Чимин уперся лбом Юнги в плечо, сжал его руку и переплел пальцы. Он чуть ускорился, не теряя ритма, так хотел дойти до конца, но не хотел, чтобы эта связь заканчивалась. Дыхание у обоих отяжелело, резкими порывами срывалось с пересохших и покрасневших от поцелуев губ, но они все равно тянулись друг к другу. Чтобы прижаться, чтобы чувствовать жизнь и любовь всем своим телом и стать единым целым.       — Чимин-и, — прохрипел Юнги, с трудом сдерживая его порыв двигаться глубже и быстрее.       — Да, — выдохнул он, и так сильно ему хотелось слышать, как Юнги вот так произносит его имя, что в переносице закололи подступившие слезы. — Скажи это еще раз.       — Чимин-и, — прошептал Юнги в его приоткрытые губы, — я люблю тебя, Чимин-и.        И он вдохнул его чувства с нежным, легким поцелуем, и видит бог, они зацвели в нем, как самые прекрасные цветы, такой красоты, какой этот грязный и пугающий мир никогда не знал.        — Сейчас, — Чимин просил, едва не умолял, и счастье смешалось с болью у него под ребрами.        Он направил руки Юнги на свою талию и выгнулся, приподнимаясь. Голова закружилась, движения стали похожи на мелкие и частые раскаты грома снаружи, гитара в колонках завывала вместе с ветром. Чимин зажмурился, задержал дыхание — еще несколько толчков — и ослепляющая молния разделила его сознание пополам.        На одной половине он чувствовал, как почти следом за ним Юнги судорожно выдыхает, как тепло разливается по ягодицам и затекшим бедрам, как их обоих берет последняя сладкая судорога. А на другой из тьмы на него смотрели чьи-то жестокие глаза и терпеливо ждали, когда он снова попытается уснуть, чтобы наброситься и забрать все, что было у них «сейчас».       — Я люблю тебя, Юнги, — шептал Чимин, падая ему на грудь без сил, а по щекам почему-то снова катились эти несчастные жгучие слезы. — Я так люблю тебя.       Юнги прижал его к себе, обнимая и поглаживая судорожно вздрагивающие плечи.       — Все хорошо, Чимин-и, все хорошо.        Так славно, что он не сказал «все будет». Музыка затихла, кассета закончилась, и в тишине, полной тяжелого прерывистого дыхания, раздались глухие удары первых капель дождя. Они становились все сильнее и быстрее с каждой секундой, и, чувствуя щекой быстрое биение сердца Юнги, Чимин подумал: умрут ли они оба в этом прекрасном моменте, когда он уснет?        Засыпать было страшно, но он так устал.