Твой главный враг

      Дождь закончился ночью, и, пожалуй, это было единственное, что могло порадовать, если бы кто-то из них на это был бы способен. Они не могли, кажется, теперь уже совсем ничего не осталось. Второй час ночи, Юнги вел машину медленно, с усилием вглядываясь в дорогу за окном и держа глаза открытыми, а Чимин почти лежал и болтался между сном и реальностью, которые, впрочем, не особо отличались. Держался разве что на ремне безопасности, который его душил, но в целом — пропадал, не слыша ни музыки, ни урчания двигателя. Ничего.        Выплыл, разве что только когда увидел две прижавшиеся друг к другу фигуры под теплым светом уличного фонаря. Проблесковые маячки полицейской машины отбрасывали на них яркие блики, а машина скорой стояла у тротуара, тихая и немая. В открытые двери грузили каталку с телом, накрытым белым покрывалом.        У Чимина внутри все похолодело. Он уже видел такие сцены раньше, и эта была точь-в-точь как одна из них. Когда он возвращался вечером с прогулки, а перед их домом стояла скорая. Тогда он испугался, что тело под простыней — это его мама, но она стояла в стороне и плакала в плечо своей временной, как и все в ее жизни, подруги. Телом был мужчина, которого она любила, а на его руке, что свесилась и выскользнула из-под простыни, зияла сине-черная дыра. Маленький Чимин не знал, что это все значит, для него было важно лишь, что его мама жива, и он бросился к ней, вцепился в ноги и заплакал. Мама на него даже не посмотрела, а через месяц после этого отвезла его к своей сестре и оставила навсегда.       Ощущение потерянного оказалось примерно такими же, с той лишь разницей, что он заранее знал, чье тело грузят в машину, знал, что его близкий человек, живущий в этом доме, еще жив. Пока еще жив.       Юнги остановил Форд в тени и подальше от служебных машин, чтобы не мешать им, но промахнулся с передачей, и двигатель заглох. Чимин не стал ждать, вышел из машины и пошел к друзьям.       Тэхен дрожал под сильным ветром в одной тонкой кофте, будто выбежал из дома в чем был, хотя, скорее всего, так и было. Он обнимал Чонгука, что-то шептал ему на ухо, но тому, кажется, было без разницы. На его лице ничего не было, ни скорби, ни боли, ни страха. Он дышал ровно и не двигался, и когда Чимин подошел и обнял его, никак не отреагировал. Тело его было теплым, а вот душа в нем — холодной.       Она уснула, и они не могли ее разбудить, ни крепкими объятиями, ни пустыми словами. Чимин увидел все это сразу и даже не стал пытаться утешать, уж от него это Чонгуку точно было не нужно, если и на заботу Тэхена он никак не реагировал.       — Врачи что-нибудь сказали? — тихо спросил Чимин у Тэхена.        — Сердце не выдержало, — ответил тот, пожав плечами.       Они оба вздрогнули, когда мужчина громко захлопнул двери скорой, и обернулись на звук. Юнги подошел и приобнял Чимина, а тот глянул на него с немой просьбой что-то сделать, что-нибудь сказать, но он тоже ничего не мог в этой ситуации. Так что они молчали в свете проблесковых маячков, мелькавшего по их лицам. Красный, синий, снова красный. Тихая улица молчала вместе с ними, пока не подошел полицейский в форме.       Ключи на его поясе звякнули и ударились о кобуру с табельным оружием.       — Чон Чонгук, — позвал он хрипло и тихо, — пройдите со мной на пару минут.       Мужчина выглядел так, будто его только выдернули из кровати и бросили в шторм, где его перемололо ужасом бытия. Растрепанные короткие волосы, мешки под глазами и глубокие морщины, а плечи ссутулены так, будто на них он тащил весь мир. Чонгук отмер и будто поплыл по воздуху, следуя за ним к машине, но такими неровными шагами, что попадись под его ногу хоть крохотный камешек — точно запнется и упадет.        Тэхен замялся в нерешительности, но все-таки пошел за ним, а Юнги с Чимином остались стоять в теплом свете фонаря, лишь наблюдая за всем со стороны.        — Его нельзя оставлять одного теперь, — прошептал Чимин.       — Думаю, что Тэхен не сможет отойти от него даже на пару шагов, — ответил Юнги и глубоко и протяжно вздохнул.       Полицейский, поговорив с Чонгуком, отошел в сторону и кому-то позвонил. Чимин наблюдал это как сцену немого кино и думал, что все это — не начало и не конец, почувствовал, что они лишь на середине фильма, в котором все должны умереть. Стая мурашек прошлась по спине, налетел ветер и забрался под кофту, царапая острыми когтями. Бежать или спрятаться? Ему хотелось и того и другого. Или провалиться на месте, чтобы исчезнуть.        «Если бы только это было сном», — подумал Чимин и отвернулся, не желая больше смотреть. Машина скорой уже уехала, увезла холодное тело, очередное, которое вот недавно было теплым и живым. Полным чувств и воспоминаний, они раз — и пропали в пустоте.        Смерти всегда так просто забирать людей, даже удивительно. Одно мгновение — достаточно.        — Юнги, отвезешь? — спросил Тэхен, вдруг оказавшись рядом.        Чимин вздрогнул и обернулся. Чонгук стоял с ним рядом тенью, в густой ночи будто карандашный набросок, а не живой человек.        — К тебе? — уточнил Юнги.        — Да, его родители должны приехать завтра, а пока он у меня побудет.        — Так разве можно? — спросил Чимин, пытался выгнать из голоса колкой намек на претензию и не смог.        К счастью, Тэхен пропустил интонацию мимо ушей.       — Не знаю, он согласился, — он кивнул на полицейского, севшего в машину. — Хотя у меня такое ощущение, что в этом городе уже никто не понимает ни хрена.       — Ну и ладно, — сказал Юнги. — Джей Кей, тебе нужно взять вещи какие?       Ответа не было, и Тэхен мотнул головой и махнул рукой.       — Тогда поехали, нечего мерзнуть тут.       Как в полусне, они все добрели до Форда и сели в него. Воспоминание о том, как они однажды ночью вот так вчетвером выбрались покататься по пустому ночному городу, резануло сознание Чимина и заставило поежиться. Он выключил музыку, потому что то, что заиграло, когда Юнги завел машину, было ужасным для этого момента. Чимин узнал песню с первых нот, и она бы разбила вдребезги остатки силы, те крохи, на которых они все держались.       Полицейский так и сидел в служебной машине, бездумно смотрел на тонувший в ночи дом, и они уехали, оставив их наедине. Уставшего человека и тьму, в которую он падал.       Юнги вел плавно, мягко, но теперь это была не нарочитая осторожность — иначе он не мог, у него закрывались глаза и голова норовила упасть на грудь. Он постоянно зевал и часто моргал, смотря на дорогу, которая, казалось, становилась ему ненавистна.        Доехав до дома Тэхена, Чимин вместе с Юнги проводили их до двери и попрощались. Хотя уходить не хотелось, оставлять их одних, но это все еще была ночь, а ночью всем нужно спать. Или пытаться, как теперь им приходилось.       — Ты позаботишься о нем? — шепотом спросил Чимин Тэхена.       — Конечно, — ответил тот.       Было ли это правдой, никто из них не знал. Точнее, сможет ли Тэхен позаботиться о Чонгуке так, как было нужно. И все же делать нечего — Чимин обнял обоих, и они с Юнги вернулись в машину.        Но домой не поехали. Улицы проплывали мимо, двигатель урчал, и ночной город, что не мог уснуть, в конце концов остался позади, а Форд поглотила тьма пустынных полей и лесов по разные стороны дороги. Юнги так ничего и не сказал, просто вел машину, так было нужно. Чимин так ничего и не спросил, просто смотрел в окно и ждал, чтобы узнать, где они откажутся. Так было нужно.        А потом смазанные виды сложились в красивую, темную и самую реалистичную картинку на свете: холмистый лес, река внизу и скромное небо над головой, на котором тучи расступались, открывая взору звездное небо. Они остановились на самом краю смотровой площадки, взяли по сигарете и закурили, открыв окна.       На часах уже начинался пятый час утра, вокруг светлело понемногу, и это был самый тихий час перед рассветом. Чимин потянулся к магнитоле и включил ее, позволяя той песне разорвать его душу на части, потому что время пришло.        Протяжное, тяжелое фортепиано плакало и скорбело. А потом вступил Трент Резнор, и в сердце что-то надломилось.        Я все еще помню вкус твоих слез,       Твой голос до сих пор звучит у меня в ушах.        Все мои любимые мечты лишь о тебе.       Они крутятся в голове, пока совсем не лишат меня сна.        Чимин поерзал и поежился от ветра и голоса, пробиравшегося в самую глубину души. Сильно затянулся, выдохнул в окно дым и нашел руку Юнги.        Ты покончил со всем этим,        Ты покончил со всем этим.       И теперь я хочу лишь одного…       В груди сжало, будто ударило изнутри.        Я начинаю бояться самого себя…       Ты покончил со всем этим.        …       Я всего лишь хочу то, что никогда не смогу иметь.        Чимин повернул голову и увидел, что Юнги все это время на него смотрел. Не хотел ничего сказать, просто рассматривал, любовался, чуть поглаживая его ладонь. А что было говорить? Чимин тоже молчал, сглатывая подступающие слезы. Они оказались на дне и даже не успели заметить как, жизнь их просто сбросила с обрыва, оставив им лишь один выбор — карабкаться наверх со сломанными ногами или умирать.        Чимин вздохнул. Хотел было сказать, что не хочет умирать, но передумал, лишь долго смотрел Юнги в глаза, встречая полное понимание, а потом отвернулся, посмотрев на небо над верхушками деревьев вдалеке. Там за ними проявлялась светлая полоса, но она была такой иллюзорной.       Это место выглядит таким пристыженным.       Хотя все это сейчас выглядит по-другому, я знаю, что все по-прежнему.        Не то чтобы в этой песне было много всего, словами она не давила. Больно было от мелодии, такой, будто на самом деле, везде и всюду, снаружи и внутри — все рушилось, а Чимин лишь смотрел на это и мог разве что курить и держать Юнги за руку. А хриплый голос Трента, особенно ближе к концу, просто растаптывал остатки разбившегося в дребезги мира и рыл для них могилу. Это была по-настоящему похоронная музыка, и кажется, Юнги и Чимин на самом деле что-то в себе похоронили, послушав ее от начала и до конца в полном молчании.        Когда затихли последние ноты, следующая песня не началась. Кассета закончилась. Снаружи все замерло в ожидании солнца.        — Юнги, у тебя все кассеты как для конца света, — хрипло прошептал Чимин и не выдержал — достал еще одну сигарету.        — Нет, у меня есть один сборник диско восьмидесятых, — легко ответил Юнги.       Чимин посмотрел на него, сначала не поверив своим ушам, а потом они оба друг другу улыбнулись и тихо рассмеялись. Чимин был так рад, что Юнги у него есть, именно такой. Простой, теплый, мягкий. И хотелось, чтобы таким он был всегда, чтобы прикосновение к нему ощущалось как дом, которого никогда не было, но который всегда хотелось иметь.        — И где она? — спросил Чимин, выдыхая дым.        — Где-то в багажнике, мне найти?       — Нет, включишь ее, когда все закончится.        — Договорились.       Чтобы скрепить уговор, они пожали руки. Вдалеке за деревьями забрезжил рассвет, но едва появившееся солнце тут же скрыли плотные тучи. Они обещали дождь, но пока еще застывший в утренней серости Форд терзали только порывы холодного ветра.        Докурив, Юнги завел его и неспешно направил обратно в город. Там у них еще оставались дела, но сначала нужно было отдохнуть. Полежать, погреться в объятиях друг друга и, может быть, немного поспать.        Чимин уже засыпал, когда они подъехали к дому. Мерный шум мотора и шелест шин по мокрому асфальту успокаивали и убаюкивали его, но это все равно было на грани, за которую он переступать боялся. Тело устало, болело, горела каждая мышца, каждая кость словно трещала, готовая сломаться от любого движения, голова кружилась, и все вокруг расплывалось пятнами.       Поспать получилось недолго. Сначала они лежали под одеялом и держались друг друга, потом сон утащил их в темноту, и в этой темноте все близкие люди умирали и кричали. Лилась кровь, ломались кости, органы вываливались наружу, а тьма их поедала и громко чавкала.        Чимин сходил с ума во сне как наяву и, проснувшись в холодном поту, вдруг понял, что помешательство никуда не делось. Он лежал, сжавшись калачиком, потирал и чесал грудь, потому что там «что-то копошилось», яростно и тревожно. Кажется, оно проело в нем целую нору и уже уютно обустроилось, а он все никак не мог это из себя прогнать.        Юнги спал, хмурясь и крепко сжимая подушку, тяжело дышал, но все же не дергался и не стонал от кошмаров, поэтому Чимин не решался его разбудить. Он только перевернулся, запутавшись в одеяле, и прижался к нему. «Не забирай его, — крутилась в мыслях мольба, словно обезумевшая, попавшая в ловушку пчела. — Прошу, только не забирай его».       Пока тьма еще только пробовала на вкус, но ей, кажется, очень нравилось, и отпускать она не хотела. Юнги был напряжен, как перетянутая тетива, или превратился в камень от страха, что завладел его снами. Но вдруг — дернулся, схватил Чимина, прижал к себе крепко до боли — и расслабился, шумно выдыхая. Он проснулся и тихо заплакал.       Чимин даже не услышал это, лишь почувствовал, поднял взгляд и увидел мокрые дорожки на его лице. Он осторожно их вытер и поцеловал его в уголок дрожащих губ.        — Ты поспал? — сломанным шепотом спросил Юнги.        — Немного, — так же тихо ответил Чимин, хотя не был уверен, все-таки это был сон или что-то другое, реальное и нет одновременно.        Юнги погладил его по голове, поцеловал в лоб и перевернулся, чтобы дотянуться до телефона. Время было семь утра, и вроде бы пора вставать, хотя можно поспать еще, если бы они только могли. Но об этом даже говорить нечего было, так что, полежав еще немного, они встали и пошли завтракать.       Скверно вышло, конечно, потому что на еду и смотреть-то не хотелось, зато кофе казался напитком богов, так что они скромно позавтракали и выпили по две кружки.        — А я еще думал, — сказал Юнги, подав Чимину вторую, — зачем он купил целую коробку? Как чувствовал.        — Ты созванивался с ним? У него все в порядке?       — Мы списываемся по вечерам, я вчера спросил, как ему спится, сказал, что отлично.        — Значит, оно пока только здесь…        Но надолго ли? Чимину неоткуда было узнать наверняка, что будет дальше, что случится, если он все не исправит, и все он же чувствовал — ничего хорошего. Разве тьма может насытиться? Будет ли ей достаточно одного, двух или трех городов, если она — бездонная пустота? Вывод напрашивался очевидный, только принимать его не хотелось.       Чимин малодушно отталкивал от себя все эти мысли о масштабе последствий своего любопытства, хотя кое-что все же оставалось. Маленькая заноза в мозгу, воспаленная и раздражающая, из-за нее он и сказал Юнги:       — Отвези меня в церковь, я поговорю с отцом Уилкинсом.        — Конечно, съездим, поболтаем, надеюсь, он скажет нам все, что нужно.        — Нет, Юнги, ты не понял, — Чимин вздохнул и посмотрел на него. Они сидели на террасе и курили. Солнца не было. — Я пойду один.       — Почему?       Чимин замялся и отвел взгляд. Знал, что Юнги скажет на эту причину, на эту занозу, и заранее не хотел говорить. Да и в целом что-то объяснять у него сил не было.        — Я должен… — и это все, что он смог сказать.       Юнги долго смотрел на него, прокручивая сигарету между пальцев, а потом вздохнул и кивнул будто собственным мыслям.        — Ладно, подожду в машине.        — Не надо, лучше поезжай к Тэхену и Чонгуку, я за них волнуюсь, мне кажется, за ними обоими лучше приглядывать.       — А за тобой мне приглядывать не нужно?       — Я справлюсь.        — Уверен?       — Да.       Юнги снова долго на него смотрел, о чем-то раздумывая. Возможно, хотел возразить, но не стал.        — Напиши мне, как закончите, я приеду за тобой, — сказал он мягко и без единого намека на недовольство.       — Спасибо, — Чимин ему слабо улыбнулся, а чувство вины паршивым червем начало проедать в нем новый ход.        Его было не остановить, молчал Юнги или говорил, смотрел на Чимина с любовью или только прикасался. Червю было плевать на все, что Чимин хотел, что он пытался делать и почему. Новые и новые ходы появлялись в нем, пока он смотрел в окно на город, с которым случилось что-то плохое, пока тихая и не такая уж грустная музыка играла в магнитоле. Скоро они испещрят его изнутри до того, что любому толчку тьмы хватит силы, чтобы превратить его в жалкие беспомощные обломки человека, которым он однажды был.       Болтался на краю и все равно шел и делал то, что должен был, хотя еще никогда в жизни вид церкви не вызывал у него такого сильного отторжения. Будто вместо человека он вдруг превратился лишь в сосуд, и тьма в нем сопротивлялась и кричала, когда они остановились на обочине у тротуара.       — Одно сообщение, и я сразу приеду, — сказал Юнги и взял его за руку.        — Я знаю, — прошептал Чимин на тяжелом выдохе.        Выйти из машины ему стало жутко страшно, будто волки уже ждали снаружи и готовились растерзать его, поэтому рука, которой он открывал дверь, дрогнула, соскользнула с ручки, и ногти больно проехались по пластику.       Чимин подумал: «Я не могу», а потом прижался к Юнги, поцеловал его, нежно и осторожно. Может быть, господь смотрел на них сейчас? И что бы он подумал? «Ему тебя не жаль, — сказала тьма, — он не спасет тебя», и крики ужаса застыли на задворках сознания. Чимин вышел и на ватных ногах пошел в церковь.        Тяжелые деревянные двери не поддались с первого раза, и он было подумал, что они закрыты, но со второго раза петли все же скрипнули. Чимин устал, вот и все, и его тело сдавалось все больше — с таким трудом открывать эти двери ему приходилось разве что в детстве, и тогда Питер всегда оказывался рядом, чтобы с этим помочь. Теперь они вместе с Джиа сидели перед телевизором и ничего перед собой не видели. Может, и сейчас тоже, только проверять Чимин, конечно, не собирался. В его голове осталась одна задача: найти способ запечатать в шахте то, что они выпустили, и вернуть все, как было.        Поэтому задерживаться Чимин не стал — пошел прямиком к кабинету пастора, потому что знал, что найдет его там в этот час. Постучать забыл, просто вошел, и слава богу, эта дверь была уже гораздо легче, а мужчина в черных брюках и рубашке сидел за своим столом.        Перед ним лежала раскрытая Библия, рядом — блокнот и ручка, но он ничего не писал и не читал, просто смотрел в текст, будто застрял в слове божьем. Чимин прошел, упал на стул напротив него и вздохнул так, будто пробежал спринт.        — Доброе утро, отец Уилкинс, — сказал Чимин, очень тихо, так что пришлось повторить.        Мужчина медленно поднял голову и посмотрел на него. Глаза казались незрячими в тусклом свете.        — Здравствуй, Чимин, — ответил пастор глухо и безжизненно.        — Вы знали Эвелин Марч, Лиана или Майло?        Чимину было трудно говорить, и он очень старался, чтобы его поняли. Отец Уилкинс прикрыл глаза рукой, потер их и вздохнул. Кажется, даже всхлипнул.       — Спать нынче стало нелегко, верно? — спросил он и невесело улыбнулся.        — Да, очень.       — Как у тебя дела, Чимин? Как дядя с тетей?       — Плохо, как и у всех в этом городе. Поэтому я и пришел к вам.       — Да, многие уже приходили ко мне за советом, в такое тяжелое время Господь часто становится поддержкой даже для тех, кто думает, что не верит в него.        — Мне не нужна поддержка, мне…       — Я тебя понимаю, Чимин, — отец Уилкинс перебил его и даже этого не заметил, задумчиво смотря в пустоту между ними. — Я знаю, что тебе не очень нравится ходить в церковь, это заметно, но ты все же приходишь, слушаешь проповеди, верно? Только ли потому что твоя тетя тебя заставляет?       Чимин задумался и не нашелся с ответом, заметив странное ощущение, что сила, которой он не может сопротивляться, отталкивает и уводит его в сторону.        — Ты ведь чувствуешь нечто особенное здесь, в церкви, правда? Чувствуешь силу Господа и поэтому приходишь?        «Я чувствую червей в своем теле», — раздраженно подумал Чимин, но ничего не сказал и все никак не мог поднять взгляд и посмотреть на отца Уилкинса, а тот продолжал говорить мягким доверительным тоном.       — Ты знаешь, что он есть, и полагаешься на него, а знаешь ли ты, что Господь не посылает нам больше испытаний, чем мы можем выдержать? И у всего, что с нами происходит, есть определенная цель: научиться, понять что-то, искупить вину, стать лучше или помочь кому-то. Ты понимаешь?        Так захотелось уйти. Нет, даже убежать сломя голову, тем более что мысли в голове превратились в болото. Чимин в нем тонул, но кивнул, а в груди уже не копошилось, там болело, тянуло, стонало и кричало. А его тело будто растягивало, как тянучку, чьими-то крепкими руками.       — Знаешь, когда я был мальчиком, мне казалось, что зло — это громкое и резкое. Оно рычит, кричит, ломает. Но со временем я понял: настоящее зло тихое. Оно шепчет. Оно растет внутри. И именно тогда, когда ты чувствуешь, что один, что тебя никто не слышит, — оно подкрадывается ближе.       Отец Уилкинс замолчал, будто прислушался к чему-то невидимому, а потом выдохнул, словно запыленный механизм.       — Но и Господь бывает рядом именно в такие минуты. «Будь тверд и мужествен, не страшись и не ужасайся, ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдешь».       Он положил руку на стол, как бы приглашая к доверию.       — Ты не один, Чимин. Это не твой груз, чтобы нести его одному. Иногда, чтобы справиться, нужно просто сложить оружие. Иногда — отдать борьбу в Его руки.       — Сложить оружие?! Мне нужна правда, а не божья помощь! — вдруг выкрикнул Чимин, вцепившись в край стола и наклонившись над ним. Его трясло, ломало, и он падал в пропасть, а отец Уилкинс как будто просто смотрел и обещал, что Господь, которого нет, поймает его!       Отец Уилкинс, вздрогнув от крика, опустил взгляд. Несколько секунд молчал, потом проговорил, слишком быстро, словно наизусть:       — «Придите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас… ибо иго Мое благо, и бремя Мое легко».       — ЛЕГКО?! — голос Чимина сорвался, он ударил ладонью по столу так, что на нем подпрыгнул пустой стакан и Библия вздрогнула, будто хотела упорхнуть подальше от праведного, отчаянного гнева. — Легко?! Когда люди гибнут, с ума сходят, дети видят смерть на улицах — это «легко»?!       Он задыхался, сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Напуганная до смерти.       — Не надо мне про бремя и покой! Вы знали Майло, знали Лиана и Эвелин! Вы знали, что тогда произошло — и молчите! Что вы прячете? Почему? Потому что вам было страшно и тогда? Или вы не помогли им, когда они вас умоляли?       Чимин склонился ближе, уже почти шепотом:       — Вы ведь должны были быть их опорой, не так ли? Вы — священник. А теперь просто смотрите, как все повторяется, и опять ничего не делаете.       — Я… я пытался… Я видел, как он ходил сюда, как... Сначала шутил, потом стал говорить, что чувствуют чью-то тень… А потом… Нет, нет, Господь милостив, он знает...       Чимин едва не схватил мужчину, смотревшего куда-то, где видел спасение, которого не было, едва не сорвал с него этот гадкий белый воротник. «Да чтоб он задушил тебя!» — зло подумал Чимин, а вслух сказал, прошипел не в силах разжать челюсть:       — Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, отец Уилкинс, Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла… Ваши любимые строки, разве нет? А вы зла боитесь, трясетесь, как дворняга. Кто из них приходил к вам, отвечайте!       Мужчина замер, посмотрел Чимину в глаза. Тишина сгустилась, как мед, вокруг них, и они застряли. А потом вдруг что-то сломалось, рухнуло. Отец Уилкинс простонал, закрыл лицо морщинистыми дрожащими руками и всхлипнул, склоняясь над библией.       — Майло… — едва слышно произнес он и заплакал. — И только его Господь уберег…        Чимин покачнулся и рухнул на стул. Он испугался того, как пастор, человек с вечной улыбкой на губах и непоколебимой верой в лучшее, задрожал от сухих рыданий. Испугался, что сломал его, открыл двери в сердце для тьмы, которая покончит с ним уже этим вечером. «Ты, глупый мальчишка, слабый мальчишка, — шептал голос в голове, — ты должен был бороться со злом! А стал его правой рукой!» И голос смеялся, заливался и переполнялся радостью.        — Как мне найти его? — спокойно спросил Чимин и улыбнулся, жестоко, криво, холодно. Но он хотел плакать как дитя.       Отец Уилкинс ответил не сразу, молчал, вздрагивал, будто кто-то толкал его в спину, наседал на плечи, что горбились все больше, а потом вздохнул, убрал руки от красного лица и сказал тихо, смотря в Библию невидящим взглядом:       — Он работает в часовой мастерской… живет в трейлерном парке… кажется, иногда сидит в баре Эла, я видел, как он выходил оттуда однажды… такой потерянный… Они были так близки, пятеро друзей и красавица Эвелин… а когда Господь забрал ее, все они… Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…       Мужчина бормотал молитву, сцепив руки перед лицом, упершись в них лбом. Чимин не стал ничего говорить, прерывать его, благодарить или посылать к черту, просто встал и пошел прочь из этого места.       — И вот, Я говорю тебе: когда разверзнется шестая печать, солнце почернеет, и луна станет, как кровь… — раздался чужой голос за спиной, глухой, низкий, и Чимин замер, не дыша, так и не коснувшись ручки двери. — …и звезды падут с неба, и каждый человек увидит свой страх лицом к лицу. Каждый — один.       Чимин медленно обернулся и увидел лишь тень отца Уилкинса, а его глаза смотрели прямиком во тьму.       — Беги, пока не поздно. Или ступай — навстречу.       Свет погас. Чимин отшатнулся и ударился спиной о дверь. Что-то закричало в нем: «Беги! Беги!» Он не мог вдохнуть, сердце забилось в горле и душило. Чимин дернул ручку двери и выбежал в пустой церковный зал. «Где все свечи?! — кричал он про себя. — Кто погасил чертовы свечи?!»       Тьма вышла наружу. Поздно. Чимин пробежал мимо рядов скамей, вырвался наружу, словно из клетки, но оказался в другой.       Небо было серым, когда он вошел, а теперь оно чернело, будто солнце исчезло вовсе из этого мира. Дул сильный ветер, и — никого вокруг. Гулкая тишина и могильный холод. Чимин остановился на крыльце, дрожащими руками достал телефон и начал печатать сообщение Юнги. Но пальцы не попадали, получалось что-то совсем бессвязное, и вдруг экран моргнул и погас. Чимин щелкнул боковую кнопку несколько раз. Бесполезно. «Я же заряжал ночью…»       Мысли оборвал звон колокола. Он зазвучал далеко, словно в небе, глухо, мерно, как раскаты грома или похоронный марш. Один, второй, третий. Город умирал, и небо оплакивало его. И тут Чимин опустил взгляд и увидел ее. Миссиз.       Трехцветный хвост мелькнул за угол.       —  Эй… — выдохнул Чимин, совсем тихо, почти по-детски.       Но кошка уже исчезла.       Он пошел за ней, не думая. Просто пошел. Во тьму. Где не было ни света, ни дороги назад. «Где ты была? Миссиз, красавица моя! Где ты?» Но ее нигде больше не было, а Чимин все шел и шел куда-то вперед, смотря по сторонам и не узнавая темные улицы.       Потусторонний звон колокола сменился детским плачем на грани крика. Чимин ускорил шаг, завернул на соседнюю улицу к рядам магазинчиков на первом этаже длинного здания и увидел молодую девушку с длинными светлыми волосами, всю в слезах, с растекшейся по щекам тушью, увидел мужчину, высокого и сильного, и мальчика рядом с ними. Маленький, он ревел изо всех сил, вцепившись в мамину юбку. А родители кричали друг на друга.       — Я так больше не могу! — хрипло простонала девушка, грубо ударила по рукам мужчины и завопила на всю улицу: — А ты! Ты ничего не сделаешь! Ты ничего не можешь!       Чимин зажал уши, чтобы не слышать, как на нее кричит ее муж, но не закрыл глаза и увидел, как он ударил ее так сильно, что и она, и ребенок упали на тротуар. Картинка перед глазами дрогнула, Чимин вздрогнул, опустил руки и ничего не услышал. «Это… нереально?»       Мужчина с девушкой словно растворялись, и Чимин развернулся и пошел обратно, но свернул на другую улицу. Церковь оставалась далеко позади, утонувшая во тьме, а он шел дальше, шаркая ногами по асфальту, тяжело дыша. Голова кружилась, или мир вокруг превращался в безумную карусель.        Из грязной двери бара вывалилась толпа мужчин. Они орали друг на друга матом, толкались, один другому заехал по лицу. Четверо, а кто с кем спорил — непонятно. У Чимина затянуло под ребрами. Каждый — один. Он остановился в нерешительности, не зная, как их обойти или вовсе перебежать дорогу, и тут самый низкий из них достал пистолет, дернул его, дослав патрон, и наставил на одного, потом на другого. Его трясло как в лихорадке, и кричал он что-то совершенно неразборчивое, верещал как свинья под ножом.       Чимин испугался и рванул на другую сторону улицы. Мимо пронеслась машина и просигналила, отчего он побежал только быстрее, будто дуло пистолета было направлено в его спину. Чимин остановился, только когда окончательно выдохся, когда его тело сдалось. Колени задрожали, и он рухнул на узкую полоску газона рядом с кованой оградкой. Она спасла его от падения на проезжую часть, по которой машины неслись на какой-то ужасно огромной скорости. Или это тоже было не по-настоящему? Но они сотрясали воздух так сильно, что его отталкивало в сторону, и он покачнулся и едва не упал навзничь.       Будто пьяный, не мог стоять, не мог думать. Во рту пересохло, дышать стало противно до тошноты. Чимин хотел закричать и позвать на помощь, потому что ему казалось, еще чуть-чуть — и он сойдет с ума! Но рядом никого не было, только девушка в порванном черном платье на той стороне шоссе.       Чимин поднял голову и встретился с ней взглядом. На скуле горел большой синяк с кровоподтеком, нижняя губа опухла, макияж размазан, а глаза и нос красные от слез. Незнакомка была так похожа на маму. Она улыбнулась Чимину, помахала рукой и пошла к нему навстречу. Через дорогу, по которой неслись машины.       — Мам, не надо… — прошептал Чимин и с трудом сглотнул.        Горло обожгло огнем и порезало, но какая разница? На пятой полосе шоссе удача покинула незнакомку в порванном платье, и огромная фура зацепила ее по касательной. Тело, точно мягкую игрушку, куколку, которую кто-то испачкал в луже, откинула прямо в ограду рядом с Чимином. Он увидел, как медленно вытекает на асфальт кровь, как торчат из плоти сломанные кости. Девушка подняла взгляд на него, прохрипела и затихла. Голова неестественно запрокинулась, платье задралось до пояса, босоножки слетели.        Никто не остановился,  машины продолжали пролетать мимо с мерным гудением, и подвижный воздух все еще порывисто толкал Чимина назад, пока он смотрел на сломанное тело.        А на другой стороне, чуть правее того места, где девушка стояла и улыбалась ему, на одиноком двухэтажном здании висела неприметная вывеска «Гринвич. Часовая мастерская». Чимин подумал, что название придумал ребенок или какой-то идиот, а потом снова взглянул на мертвое тело, до которого почему-то никому не было дела, и его сильно затрясло. Ужас пробрал до самых костей, сердце колотилось как бешеное, дыхание с присвистом вырывалось из легких мелкими толчками.        Чимин поднялся и побрел к переходу, перебрался на другую сторону шоссе и ввалился в тяжелую старую дверь мастерской. «Я сплю», — думал он каждую секунду снаружи, а потом тишина поглотила его, и полутьма сказала: «Последний шанс — и все кончено».        Внутри стоял запах дерева, почти такой же сильный, как на лесопилке, но его перебивал запах масла и железа. Это было так неправильно и мерзко. Тикали часы, десятки, если не чертова сотня. Везде: на каждой стене, в ящиках, под стеклом небольшого прилавка в дальнем конце, за которым в самом углу за столом сидел сгорбленный силуэт. Мужчина копошился под тусклой настольной лампой, и больше света здесь не было.       — Закрыто, — глухо и безжизненно произнес грубый, прокуренный и пропитый голос.        — Мы открыли, — сказал Чимин. Сломленный и раздавленный, и голос звучал точно также. — Шахту.       — Я уже понял, — пробормотал Майло. Обернулся, глянул секунду на Чимина и снова склонился над механизмом на своем столе. — И коробку тоже.       Не вопрос. Констатация факта.        — Я знаю… что вы были там… открывали ее… двадцать лет назад, — Чимину было трудно дышать, и говорил он медленно, кусками под надрывное биение своего сердца, под каждый неровный шаг вперед. — Скажите… как закрыть… это.       Майло тяжело вздохнул.       — Поздно, — бросил он. — Забей.       — Что?       — Что слышал. Вы уже ничего не исправите, можешь попрощаться с семьей, если у тебя кто-то есть.       Чимин дошел до прилавка и схватился за него, готовый упасть. Воздух, которым он дышал, не имел веса и смысла, не насыщал, проходя сквозь пустоту внутри незамеченным.       — Я понял, что мы натворили, — прошептал Чимин и зажмурился от боли, пронзившей голову. — Помоги нам. Вы же смогли! Просто скажи — как? Прошу…       — Это бессмысленно.       — Почему?! Ты что, хочешь, чтобы мы все просто умерли?! Весь город?!       — Все однажды умрут, парень, не делай из этого трагедию.       Его грубый голос не менялся, и, кажется, сердца у него не было вовсе, но все же он отложил инструменты, нервно выдохнул и уставился в стену.       — Однажды! Но не сейчас же! Если тебе плевать на себя, другие тут не при чем! — Чимин закричал, но его трясло и слезы душили, как пятилетку. Ему было обидно, ужасно обидно. — Я… я не хочу умирать! Я каждую ночь вижу, как умирает любимый человек, вижу, как медленно умирают мои друзья! Умоляю, просто скажи, как вы сделали это! Пожалуйста!       Майло цокнул языком, встал и подошел к прилавку. Только сейчас Чимин увидел его лицо, искаженное и состаренное годами пьянства и подобия жизни. Усталое лицо, изможденное. Однажды этот человек ходил в церковь, боролся, выжил, а теперь в нем не осталось ничего. Абсолютно.       — Я же сказал, что это бессмысленно. Если вы и сможете повторить то, что сделали мы, оно все равно снова выберется и возьмет свое. Так что уходи.       — Да как ты можешь… — прошептал Чимин. И заплакал. Две крупные слезы скатились по щекам и упали на темное дерево между ними.       — Знаешь, какая мысль дает мне покой? — это прозвучало как насмешка. — Что, может, если мы все умрем, тьма наконец остановится. Зло насытится. И больше не вернется.       — Тогда всему миру придется умереть…        — Да. И поделом ему.       — Ты… — Чимин всхлипнул, сжал кулаки и отшатнулся. — Ты просто трус.       — Ага, потому и выжил, — Майло усмехнулся, будто это все была шутка. Хренова шутка! — Но это одноразовая акция, иди домой, парень, и просто смирись.       — И никого никогда не любил, — Чимин говорил сквозь зубы, медленно отступая к выходу и прожигая мужчину взглядом. — А твои друзья боролись и умерли, чтобы другие жили. Приятной смерти, ничтожество. Надеюсь, ты не встретишь их на том свете. В долине смертной тени.       Чимин уперся спиной в дверь, толкнул ее и вывалился наружу. Легче дышать там не стало, даже хуже. Слезы лились по щекам, и он побрел куда-то, не замечая их. Не замечая, как тьма расползается по земле, тянется за ним, касается потрепанных Вэнсов.        Это был последний шанс, и свет в темноте оказался миражом. Надо же. Чимин остановился, закрыл лицо руками и надрывно всхлипнул. «Я не могу… я больше не могу…» Колокол не звенел, телефон молчал. Чимин не знал, где он, и странным образом ему вдруг стало так наплевать. Это все, это край, дно глубокого моря. Он готов был упасть в последний раз и больше никогда не подняться.       Но вдруг впереди пробежало что-то трехцветное.       — Миссиз… — простонал Чимин и поплелся за ней, шаркая обувью по сухой земле и расчесывая грудь под кофтой. — Пойдем домой…       Оттуда уже что-то вылезало, сожрало почти все, что было, и хотело еще. Кошка убегала, даже не оборачиваясь, но словно игралась, звала за собой. Появлялась то с одной стороны, то с другой. Чимин не понимал, реальна она или нет, такая же она, как черное облако, обвившее его ноги, или другая? Но все равно шел и звал ее, потому что им нужно было вернуться домой.       Только с каждым шагом от этого дома они становились все дальше, и в какой-то момент, почувствовав сильное жжение на груди, Чимин остановился и наконец-то оглянулся. Он не узнал место, не понимал, как вернуться обратно, и хуже всего — этот пустырь за обветшалым зданием с провалившейся крышей выглядел как забытое всеми кладбище. На котором рядом с мусором его скоро похоронят.       Он начинался незаметно — как продолжение города, но без жизни. Здесь воздух был густым и серым, будто пыль впиталась в него навсегда. Старое кирпичное здание вырастало впереди, как черная рана на теле улицы. Оно казалось слишком тихим, слишком большим и слишком мертвым. Окна зияли пустотой, стекла в рамах были разбиты, и в дырах что-то медленно шевелилось и шептало.       Под ногами хрустел мусор — обломки досок, сломанная мебель, клочья стекловаты, липкая бумага. Вокруг валялись старые шины, рваные пакеты цеплялись за ржавую проволоку. Все здесь было будто во сне: нечеткое, без цвета, как под мутной водой. Мир будто замедлился, и каждый шаг отдавался эхом где-то в затылке.       Подул сильный ветер, закрутил вихрем опавшие листья и мелкий мусор. Чимин вытер мокрое лицо рукавами кофты, шмыгнул носом и достал телефон. «Домой, я хочу домой, хочу домой», — вертелось в голове на повторе. Но телефон не реагировал, Чимин тыкал кнопку, вдавливал ее, и ничего. «Прошу тебя, пожалуйста!!!»       И вдруг экран очнулся и вспыхнул от входящего звонка. Белые буквы на сером фоне, что складывались в имя любви, — вот и все, что у него осталось. Чимин взял трубку в ту же секунду и заскулил:       — Юнги, прости меня… ничего не вышло.       — Чимин, где ты?       В трубке треснуло и зашумело.       — Я… я не знаю, Миссиз…       — Оглянись и скажи, что видишь, я найду тебя.       Голос Юнги было почти не слышно за шумом помех, он пропадал и… был чужим. Таким далеким, будто с того света, и Чимин по-настоящему испугался, не так, как во снах, что Юнги уже умер.       — Что-то заброшенное, — бормотал он, делая неровный шаг вперед, еще один, еще.        Запинался и почти падал. Вертел головой, да только все превращалось в картину, по которой кто-то провел рукой, пока краски еще не высохли. И стены двигались, превращаясь в узкий тоннель, куда дул ветер и утягивал за собой маленькое слабое тело.       — Я не знаю… крыша обвалилась, граффити, сетка… Хен, я больше не могу, забери меня…       Чимин не узнавал свой голос. Это был голос ребенка восьми лет, мальчика, который потерялся в незнакомом городе и решил, что его жизнь кончена и маму он больше никогда не увидит, хотя она стоит за углом.       — … ты… скоро… — обрывки жизни, не более, и уже не голос, а лишь грохот мира, что рассыпался на осколки.       Чимин прошел за угол, не дыша. Пространство сомкнулось. Глухой тупик. Кирпичная стена, покрытая облезшей краской, вплотную подходила к сломанному забору. Слева — обломки бетонных плит и сломанная лестница, справа — скособоченные сараи, на дверях которых болтались ржавые навесные замки. В луже у стены отражалось небо — темнеющий саван, укрывающий мир.       И в самом конце этой петли стоял пикап. Замызганный, запыленный красный, как кровь, смешанная с грязью, на теле девушки в черном платье. Он казался старым и мертвым, как и все тут, но мотор гудел ровно, глухо. Будто зверь рычал.        Волки пришли за ним, этот час настал.       Чимин остановился, не в силах повернуть обратно. Он чувствовал, как место сжимается, как воронка, в которую его затягивает. Где-то за спиной — переулок, едва заметный проезд, сдавленный между сараем и кривым контейнером. А впереди — стая волков скалилась, стая волков облизывалась. Она поймала Миссиз, трехцветную кошечку, которая всегда была сама по себе, но каждый вечер возвращалась домой, туда, где ее любили.       Теперь она кричала и вырывалась, шипела и выпускала когти, но ее маленькое тельце попало в ловушку больших жестоких рук. Двое прижали Миссиз к земле, а Вэнс крутанул биту в воздухе, ухмыляясь как шакал. Чимин замер, телефон выскользнул из руки и упал на пыльную землю.       — Что-то потерял, красавица? — бросил он, примеряясь к голове кошки. — Подружку, может? А дружки твои где, еще не померли? Или тебя больше не берут в групповушку?       Миссиз замерла, будто почувствовала, что сейчас произойдет нечто необратимое. Она быстро дышала и огромными глазами посмотрела на человека, чей запах помнила, на того, кто чесал ее за ушком каждый день и кормил, приговаривая, что она самая милая красавица на свете.       Вэнс замахнулся битой. Чимин закричал и кинулся на них, не слыша себя, не понимая, куда исчез мир и почему вокруг не осталось ничего, кроме отвратительной ухмылки и трехцветных пятен на мягкой шерсти.       — Ах ты, сука! — вскрикнул один из громил.        Чимин заехал коленом ему по лицу и вцепился в бомбер Вэнса, потянув на себя. Миссиз вскрикнула и убежала, и больше ничего не было важно.       Он не почувствовал боли сразу, только что-то завертелось вокруг, зашуршало, смялось и затрещало.       Кулак в живот — и воздух исчез. Спина ударилась о кирпичную стену. Кто-то схватил его за волосы, дернул вниз — грязь в лицо, мелкие камни в десны.       Железная бита. По боку. Хруст. Или нет? Тело просто согнулось.       — Тихо, сучка, — голос Вэнса звучал в висках, как отбивающийся в черепе звон. — Пора поиграть, мандаринка моя, я устал ждать.       Нога в лицо. Пыль на губах. Мелкие камушки на языке. Или это осколки зуба? Кто-то смеялся — далекий смех, как на кассете, перемотанной слишком быстро.       — Дай мне!       Плечо. Еще раз. В лицо. Коленом. Хрип. Ребра. Руки разъезжаются.       — Эй! Пошел ты, пидор! Слышишь? Ты никто!       Смех. Плевок. Шум крови в ушах.       — Ща, погоди, — Вэнс тяжело дышал и глухо смеялся.        Чимин слышал, как скребется кошка, где-то далеко. Или это когти по внутренней стороне его черепа? Бита по ногам. По рукам. Опять в живот.       Вэнс поднял его голову за волосы, провел грязным пальцем по губам, надавил и открыл рот. Вкус крови и машинного масла, вкус пыли и железа.       — Ты мусор, красавица. Ебаная шлюха.       Он харкнул ему в рот и ударил головой о землю. Из грязи торчал острый камень. Кажется.        Чимин лежал. Не мог сказать, давно ли. Просто лежал. Вэнс отдышался, снова наклонился, прошептал что-то на ухо. Слова пролетели мимо, как ветер, как шелест пролетевшего мимо старого пакета. Только гнилой запах. И чьи-то пальцы на шее. Потом — снова темнота.       — Давай сюда его… руку, да… сейчас, красавица, ты станешь еще красивее, я тебя чуток еще подправлю.       Рука Чимина оказалась подвешена, ладонь — прижата подошвой к старой покрышке.       — Крепче держи, блять!       Давление на пальцы, они сливались с резиной, они их пожирала. Грязный тяжелый ботинок над локтевым сгибом. Еще немного — опустится пяткой на предплечье, и кость треснет, сломается, окажется снаружи. Это будет громко? Это будет больно? Это… будет иметь значение? Чимин закрыл глаза и выдохнул.       Мир над ним плыл в серых мазках, как старое масло на воде. Кто-то говорил, кто-то ржал, потом закашлялся. Казалось, он уже где-то внизу, глубоко, а сверху — просто голосовые волны, не для него. Они его больше не касаются. Чимин подумал, что вот теперь — конец. Точно. Никто не придет.       И вдруг воздух взорвался светом.       Рев. Оглушающий, злой. В узком переулке проявилась тень зверя, которого разбудили слишком поздно. Передние шины юзом соскользнули по грязи, кузов чуть занесло, и Форд Фалкон влетел прямо в тупик, едва не наехав на ноги Чимина, и как молот — в лицо Вэнсу.       Тот не успел повернуться. Только развернул плечи — и его подбросило в воздух. Как мешок. Как щепку. Он перелетел через мусорные баки, врезался в металлическую сетку и затих.       — Блять!       — На хуй это все…       Форд застыл, вздохнул и продолжил рычать подстрекая. Юнги вышел из машины, нет, вырвался как ураган. В черном, с лицом, в котором не было ничего, что знал Чимин. Нежность? Забота? Любовь? «Ха! Черт возьми, чего ты ждал?» — голос в голове гоготал. Только злость, первородная ярость.       Тишина сгустилась, мир замер и задрожал, не дыша, — и раздался первый удар.       — Урод! — Юнги пнул Вэнса в грудь. — Мразь! Тварь!       Еще. Еще. Звук — мокрый, тяжелый, с треском. А тело на земле не двигалось, и никто больше не хотел помочь ему. Снова хлопнула дверь, и Тэхен выскочил из машины и бросился к Юнги. Тени двигались снизу вверх, так странно.       — Хватит! Ты убьешь его! — Тэхен схватил его за куртку.       Юнги обернулся, и он ничего не видел. Глаза его стали слепы. А руки жаждали крови.       — Отвали! — он замахнулся и ударил друга в челюсть. — Не трогай меня!       — Юнги… — хрип, похожий на скрип заржавевших петель, это был не голос Чимина.       Тэхен упал на колени и пополз прочь, держась за подбородок.       — Боже…        Но бога давно здесь нет. Тэхен добрался до Чимина, поднял его, закидывая руку через плечо, и мир перевернулся, снова стал горизонтальным. А Юнги продолжал, теперь склонившись, он бил руками, плечи вздрагивали, воздух вырывался из легких с хрипом и грязными словами.       — Чимин, пошли, — просил Тэхен, пытаясь отвести его к машине.       Но Чимин не мог уйти, туннель сузился, все вокруг потемнело, горела красным только кровь на руках Юнги. И капли на лице, искаженном ненавистью.       — Чимин, нет!       Тьма сожрала его, как и обещала. Чимин потянулся, шагнул, но руки держали его, и он их оттолкнул. Шаг. Еще шаг. Удар. Удар.       — Хен… — хриплый шепот.       Юнги не слышит. Юнги нет.       — Пожалуйста… — Чимин ковылял к нему и тянул руки. — Хватит… отпусти его…       Он прикоснулся к нему, а Юнги развернулся и попал локтем ему в грудь. Там внутри не «копошилось что-то», там это что-то ликовало. Воздух выбило из легких. Чимин пошатнулся, едва не упал и в последний раз сделал шаг, схватил Юнги за шею и повис на ней.       — Ты же обещал, что не оставишь меня!       Чимин не мог стоять, только держаться за него. Держать его и молиться. Господь — Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться… Юнги вцепился в сетку забора, вздрогнул, набирая воздух в легкие, которые будто только теперь раскрылись. Он закричал. Не на Вэнса, а в никуда, в пустоту, как раненый зверь. А потом схватил Чимина, сгреб в охапку, обнимая, ведь без него — утонет, и упал вместе с ним на колени.       Мир задышал. Город зашумел и ожил. Машины, шепот улиц, гудение проводов. И сбитое напрочь, тяжелое и прерывистое дыхание одно на двоих. Они застыли, и ветер обходил их стороной. Чимин уронил руки, обмяк, закрывая глаза, и Юнги подхватил его на руки.       Если конец неизбежен, они должны были встретить его вместе. Но конец еще не настал, ведь в темноте снова раздался рев двигателя, Форд Фалкон еще жил, и он вез их по грязным темным улицам, где люди — не люди больше — бродили, точно во сне, кричали и плакали, прижимаясь к стенам слепых домов. А может быть, там никого не было вовсе, и это сами пустые улицы стенали и молили о помощи.       — Мандаринка, прости меня, — шептал Юнги, — прости, прости меня.       Тэхен сидел между ними на широком переднем диване Форда, и лица Юнги Чимин увидеть не смог, когда с трудом открыл глаза, зато увидел руки, сжимавшие руль. Руки в крови, с ободранными, сбитыми костяшками, дрожащие руки, несущие смерть и любовь.       — Прости меня… — надломленный шепот человека, который понял, что значит потерять себя.       Чимин отвел взгляд, привалился на стекло лбом, оставляя смазанный кровавый след, и увидел себя в зеркале заднего вида. «А он был прав! — сказал голос в голове. — Сделал тебя красивее!» И смеялся, так гадко, противно. Чимин не думал ни о чем там, на пустыре, и о том, что с ним сделали, тем более, поэтому не знал, остался ли все еще человеком или превратился в кровавое заплывшее месиво. Его лицо почему-то не было сплошной опухшей гематомой, и глаза все еще видели, нос остался цел. Чимин провел языком по зубам и нащупал два небольших скола на дальних. Да, лицо отделалось испугом, если можно так сказать, но вот тело. Оно горело в огне, и только теперь боль начала подступать, заполняя каждую мышцу, заполняя все внутри.       Во рту скапливалась кровь, Чимин ее глотал. Он присмотрелся к улицам и понял, куда они едут. Снова нашелся, только путь вел не туда. Сердце закричало. Форд резко затормозил на перекрестке — горел красный, только больше ни одной машины нигде не было, а Юнги все стоял и пялился на цифры на светофоре. И тут вдалеке, справа за углом здания в подворотне Чимин увидел Чонгука. Тот смотрел на него, не моргая и не дыша.       Чимин тоже задержал дыхание, сжал челюсти до боли, десна воспалились и пульсировали. Теплая рука коснулась его колена, и он дернулся, впечатался в дверцу и вскрикнул.       — Прости! — Юнги почти плакал, убирая трясущуюся руку.       — Поехали домой, — прохрипел Чимин.       — Нет, в больницу, — спокойно ответил Юнги, будто не понял, будто они говорили на разных языках, и он услышал что-то другое.       — Домой! К Джей Кею!       — Нет!       Загорелся зеленый, и Юнги вдавил педаль газа. Форд зарычал, завизжал, устремляясь вперед. Чимина вжало в спинку сидения, и что-то треснуло внутри. Он сглотнул вязкую слюну с кровью и понял, что больше не может. Его замутило.       — Останови… — прошептал Чимин и зажал рот рукой, склоняясь вперед и хватаясь рукой за приборную панель.       — Юнги! — крикнул Тэхен. — Тормози, блять!       Тормоза взвизгнули, машина вильнула, остановилась и дернулась на месте. Чимин наощупь открыл дверь, вывалился наружу, отполз на метр, и его скрутило и вывернуло на траву. В желудке ничего не было, только сок, прожигающий глотку.       — Мандаринка…        — Отойди! — рявкнул Чимин, не понимая головы.       Но Тэхену помочь себе позволил, и друг придержал его, поглаживал по спине, пока желудок сжимался и извергал из себя едкую кислоту вперемешку со сгустками крови. Как долго это продолжалось, было плевать, только когда закончилось и тело вновь обмякло, Чимин задышал, хватая ртом воздух. Он вытер рот рукавом кофты, отполз чуть в сторону и сел на холодную землю, привалившись на Тэхена.       Юнги сидел на дороге, прижавшись спиной к Форду, замершему чуть ли не поперек узкой пустынной улицы. Смотрел на свои руки в крови и шептал, словно мантру: «Прости, прости, прости».       — Это не ты… — сказал Чимин. — Это был не ты.       Юнги вскинул на него горящий взгляд, провел ладонью по лицу и посмотрел на нее так, будто только сейчас вдруг понял, в чем она, и стал нервно вытирать руки о джинсы. Не помогло. Кровь уже засохла.       — Воды? — спросил Тэхен на ухо.       Чимин кивнул, но когда друг вернулся от машины с бутылкой, открыл и протянул ее — удивился. Такое лицо у Тэхена было, как будто все в порядке! Ну просто друга укачало в машине, бывает… Чимин взял бутылку и сначала прополоскал рот дважды, сплюнув на траву, а потом выпил все, что осталось. Он все время неотрывно смотрел на Юнги и — может быть, Господь все еще существовал — начинал снова узнавать его. Любимого, любящего, нежного, того Юнги, который сам был домом.       — Хен, — тихо позвал Чимин.       И Юнги вскочил и бросился к нему, чтобы обнять, коротко и осторожно.       — Мандаринка, — шептал он, едва прикасаясь трясущимися руками к его лицу, убирая волосы, боясь сделать больнее, — поехали в больницу.       — К Джей Кею, — твердо ответил Чимин, смотря ему в глаза, но не заставляя. Умоляя.       — Ладно, — сокрушенно выдохнул Юнги и прижался своим лбом к его. — Ладно, поехали.       Он поднял его и вернул в машину. Теперь Чимин оказался с ним рядом и весь путь прижимался, дрожал вместо него. Юнги не плакал, но слезы стояли в глазах пеленой и не двигались ни туда, ни обратно. Тэхен же превратился в немую статую, невидящим взглядом смотрел вперед. И кажется, все они уже знали, что в больнице все равно скоро окажутся. Просто им нужно было забрать попутчика.       Дом стоял среди пышной поздней зелени тихий, безмолвный, как гробница, а дверь — открыта. Они вошли, Юнги крикнул:       — Джей Кей!        Голос дрожал, но сам Юнги оставался спокойным. Зверь замер, прежде чем рвануть дальше, спасаясь от неминуемой гибели. Тэхен болтался позади, будто и не его это был дом, будто не его любовь где-то здесь стала тенью. Чимин прошел по коридору мимо лестницы и увидел полоску света под дверью ванной.       — Джей Кей, ты здесь? — он дернул ручку, она не поддалась.       Там шумела вода, и больше ничего. Чимин дернул ручку снова, сильнее, нервно толкнул дверь. Закрыто. Тэхен протянул руку к белому дереву, вздохнул, и все сломалось. Тогда Юнги аккуратно отодвинул их обоих, ударился несколько раз плечом в дверь и открыл ее, выломав слабый замок. Ввалился в ванную, но тут же отшатнулся и попятился назад.       Чонгук лежал на полу, лицом в кофейного цвета пушистый коврик. Одна рука вывернулась, другая — протянута к выходу, а рядом с ней пустая оранжевая баночка. Несколько таблеток потерялись в длинном ворсе коврика. Остальные, похоже, он выпил.       Вода шумела в раковине. И где-то в темноте, Чимин услышал, затикали часы.