Твой главный враг

      Так шумно было внутри. И холодно. Чонгука, без сознания, забрали сразу, прямо из машины — на каталку, и нутро больницы поглотило его. На Чимина посмотрела загнанная медсестра, бегло оценила состояние и сказала ждать. Втроем они с трудом нашли свободные места, сели и стали ждать. Сколько? Никто не сказал. В маленьком зале ожидания все шумело: говорило, кричало, вздыхало и стонало. Не протолкнуться, и лучше всего было не двигаться вовсе. Ничего не искать, не просить, не задавать вопросов.       Город сошел с ума, и весь он, казалось, оказался здесь вечером восьмого дня. Свет мигал и все еще бил по глазам, ослеплял. Воняло антисептиком и потом, немного пахло кровью, хотя Чимин уже не различал, это вокруг или все внутри него.        Кто-то закричал, полный ярости и негодования, кто-то надрывно заплакал, кто-то застывал так же, как трое друзей в самом углу, зажатые между белой пустой стеной и хаосом бессонного мира. Напротив сидела пожилая дама, боком на пластиковом сиденье, вязала что-то из ярко-фиолетовых нитей, дрожащими руками накидывала впустую петли на спицы и смотрела в стену, будто там был телевизор с чертовски интересным шоу. Рядом с ней хныкала маленькая девочка, теребила и сжимала в руках куклу с оторванной рукой.       Рассадник агонии. Не клиника, а эпицентр тления, и даже стены дышали здесь, кашляли и стонали от боли. Чимин прикрыл глаза, и все завертелось под веками, яркие цветные вспышки ослепляли. Он привалился плечом к стене, и голова заболела еще сильнее. Все его тело пульсировало, но он думал только: «Живи, Джей Кей».       Время шло мимо, голоса сплетались в один. Страх, ужас, боль, отчаяние, слезы. Чимина колотило, стало жарко, будто в самое пекло бросили, а впрочем, как-то так примерно и было. Персонал сновал туда-сюда, пытался разобраться в толпе, у кого что, кто следующий, кто умирает, а кто еще может потерпеть. Это был ураган, и Чимин не выдерживал слушать его, потому что звуки резали и буравили его голову. Он открыл глаза, оглянулся — и стало только хуже.       Искаженные лица, зареванные красные глаза, нахмуренные брови. Везде. Либо пустота, либо бесконтрольные эмоции, которые все, казалось, говорили Чимину: «Ты что натворил?! Что ты сделал с нами?!» Среди мелькавших силуэтов показалась грузная, будто смятая, фигура одной из медсестер. Волосы, забранные в пучок на затылке, растрепались и повисли на лоб. Она посмотрела на Чимина пустыми глазами, и он отвернулся. Что было время в этом месте? Сколько прошло? Чимин мечтал раствориться в нем, исчезнуть, и все его тело кричало — хватит! И все продолжалось.       Тэхен сидел со стороны Юнги, смотрел в пустоту, молчал, не моргал. Похоже, его здесь не было, он был где-то там, где Чонгука вытаскивали на свет или паковали в черный мешок. Юнги держал руку у Чимина на колене, нежно поглаживал, успокаивая, а сам кусал губы, вздрагивал от каждого звука, бегал взглядом по залу, будто кого-то искал и боялся найти.       Когда две девушки медсестры и долговязый медбрат сорвались с места и куда-то побежали, Юнги застыл, слушая каждое слово вокруг. Буря пронеслась мимо них, и снова все затихло, снова мерный шум, ставший уже фоновым. Чимин хотел глубоко вздохнуть, но тут же пожалел об этом — боль обхватила грудную клетку и сжала. Больше он не пытался, чуть съехал по неудобному сиденью и уставился на свои руки. Левая уже отказывалась шевелиться, просто лежала на бедре, правая еще была подвижной, но обе они и сам он — в грязи и крови. Сухая корочка стягивала кожу при малейшем движении, только сделать с этим что-то у него сил не было.       Через несколько минут толпа снова задвигалась, кто-то вышел на улицу, кого-то забрали в палату оказания экстренной помощи. Молодая невысокая девушка в помятой форме просунулась в проход между рядов сидений, подошла к Чимину и всучила ему планшет с формой регистрации и ручкой на веревке.       — Заполните, — выдохнула она, даже не посмотрев на него, развернулась и побежала обратно. — Следующий!       Чимин опустил взгляд на бумагу, и рядом с вопросами линии для ответов были волнами. Он медленно умирает, а они суют ему хреновы бумажки! Но он положил планшет на колени и, склонившись над ним, взял ручку. Ну, то есть попытался. Господи, он не смог бы написать даже собственное имя! «Я просто хочу домой», — простонал Чимин то ли вслух, то ли нет, черт знает. Провел короткую неровную линию по бумаге, авторучка была даже не открыта.       — Чимин-и, — прошептал Юнги, мягко забирая все у него, — я заполню.       Так было делать нельзя, но никому не было до этого дела. Никто на них не смотрел, никто не замечал. Юнги тяжело дышал, пока заполнял форму, вздыхал, пропуская неважные вопросы, а писал очень ровно и аккуратно, все буквы как по линейке, чуть округлые, немного скромные. Чимин засмотрелся, и движения ручки по бумаге его немного успокоили. Задумываясь над вопросом, Юнги прокручивал ручку в руке. Джиа делала так же, однажды, когда Чимин заболел.        Ее не было, где она? Что с ней? Что с Питером? И где сейчас мама? Колючая пустота одиночества ползала по полу больницы среди ног уставших врачей и медсестер, измотанных и запуганных пациентов. Чимин прикрыл глаза всего на одну секунду и едва не сошел с ума от мысли, что вот сейчас никого не останется, кто был бы для него.       Но открыл глаза и снова увидел — еще был рядом человек, способный сказать: «Я сделаю это за тебя», способный помочь и снять часть груза с плеч. Без него Чимин, вероятно, просто схоронился бы здесь в углу и дождался, пока умрет или кто-нибудь из персонала сам перетащит его в палату.       — Телефон для экстренной связи, — буднично пробормотал Юнги и глянул на Чимина. — Напишу свой, пожалуй.       Записал, поставил несколько размашистых галочек, потом снова спросил:       — Номер страховки не помнишь?       Чимин посмотрел ему в глаза и чуть не заплакал.       — Да, прости… Ладно, сможешь поставить подпись, вот здесь?        Юнги вложил ручку ему в руку и подержал планшет. Чимин с трудом разглядел прямоугольник, внутри которого чиркнул что-то отдаленно похожее на свою подпись и тяжело со стоном выдохнул. Юнги забрал у него ручку за секунду до того, как та выскользнула и упала.       — Тут состариться можно, пока нас кто-то осмотрит… — совсем тихо вздохнул Юнги.       Он держал заполненную форму, готовый отдать ее тут же, как одна из медсестер пройдет мимо, но никого не было. Пять минут, десять, пятнадцать. Чимин их не считал, только один раз пригляделся к часам и распознал на них начало седьмого, а потом просто пытался не отключиться и не умереть. Юнги в какой-то момент не выдержал и встал.        — Я скоро, сидите тут, — бросил он и ушел.       Стало как-то пусто без него. Снова холодно. Тэхен сидел недвижимо, почти не дышал вовсе, смотрел в одну точку. Декорация, напоминание о том, что дом и счастье где-то однажды существовали на самом деле, и не более. Чимин вздохнул и снова закрыл глаза. Внутри все сжалось, тело как одна бесконечная пульсирующая и воспаленная гематома, сгорало в огне, но руки трясло от холода. Он чувствовал себя ужасно, разваливался как обгоревший остов здания, как тлеющий мусор. Даже старался не дышать носом слишком часто, потому что его тошнило от самого себя.       Вэнс не просто избил его, покалечил, измарал кровью. Он втоптал его в грязь и выбил все человеческое. «Ты никто! — эхом раздавалось в голове, отскакивало от стенок черепа. — Ты мусор! Ебаная шлюха!» Хренов Вэнс Тэннер добился своего, сделал все, о чем так долго грезил, и мог бы сказать спасибо тьме, что она преподнесла ему такой подарок — привела к нему маленького, ослабшего мальчишку на растерзание. Да только… мог ли он сказать сейчас хоть что-то? Чимин не помнил, дышал ли Вэнс, когда они уезжали.       В душе, конечно, мечтал о том, чтобы нет. «Эта тварь заслужила, да? — ехидно шептал голос в голове. — Туда ему и дорога? Плохие парни получают свое наказание?» Но Чимину было страшно, что Вэнс Тэннер мертв, потому что его убил Юнги. Когда город очнется, когда они все вернут, как было, разве копы не узнают? Просмотрят камеры, увидят следы шин, допросят сбежавших дружков Вэнса. Им будет достаточно сказать «Форд Фалкон», единственный в городе, и каждая блоха знает в лицо парня, которому он принадлежит. Тогда место на пластиковом сиденье слева останется пустым надолго, если не навсегда.       Чимин зажал рот рукой, чтобы не закричать, открыл глаза и увидел перед собой другие — теплые, добрые лисьи глаза. Юнги казался посвежевшим, чуть более живым, чем все вокруг, и крови на его лице и руках больше не было. Он помог Чимину выпрямиться, достал влажные салфетки и стал бережно, очень осторожно вытирать с него грязь и кровь. Сначала лицо, лоб, уши и шею, потом ладони, каждый пальчик. Обходил ссадины и порезы стороной, делал все, что ему оставалось, дрожащими теплыми руками. Чимин не думал, откуда Юнги взял эти салфетки, не думал, как долго его не было и сколько еще им придется сидеть здесь и ждать. Не дергался, даже если жгло и щипало, молча позволял себе помочь и просто смотрел, как Юнги о нем заботится.       В его руках была безопасность, в них он все еще хранил дом, хоть едва и не потерял все на том пустыре. Чимину захотелось прижаться, просить «не оставляй меня», но он не двинулся ни на миллиметр. Юнги собрал использованные салфетки и отошел, чтобы выкинуть. Так тяжело вздохнул, а у Чимина внутри все скрутило и надавило внизу живота. Снова стало гадко от самого себя, он попробовал встать и не смог, поэтому, когда Юнги вернулся, пришлось попросить его:       — Я хочу в туалет, помоги мне.       Юнги ничего не сказал, поднял его, взял под здоровую руку и повел мимо потерянных силуэтов к дверям с табличками в виде двух человечков. Чимин ненавидел себя. Он выпустил зло, подвел целый город, или даже мир, к кошмарной гибели, ему нужно все исправить и спасти всех, а он что? Он не может самостоятельно дойти до чертова туалета!        И все равно Юнги оставил за дверью, иначе не смог бы вытерпеть самого себя. Пускай чуть не упал на ледяной, воняющий хлоркой кафель, пускай чуть не разбил голову о писсуар и второй рукой не мог хотя бы подержаться за стену. Но Чимин справился, с горем пополам, и к счастью, на нем были спортивки Юнги, а не джинсы, потому что ремень он застегнуть не смог бы точно. Потом сполоснул руку под холодной водой, почувствовал каждую мелкую царапинку и каждый кусочек содранной кожи на ладони, в зеркало смотреть не стал и вышел, если не сказать, что вывалился обратно в коридор.       Юнги сразу подхватил его и повел обратно, держа под руку и прижимая к себе за талию. Чимин себя осуждал, проклинал, но Юнги был нежен, и в его глазах горело лишь что-то вроде «только не умирай, держись». Делать было нечего, Чимин держался, плелся обратно на их место у стены, как бы сильно ни хотел упасть и никогда больше не встать. Слиться с полом, оказаться затоптанным чужими ногами, превратиться в пыль на подошве бесчисленных ботинок.       Декорация в виде Тэхена была на месте, не двинулась и не изменилась. Все вокруг же до сих пор плыло и шумело, словно кто-то баламутил воду в скисшем болоте, люди приходили, уходили, менялись местами, но при этом все оставалось одинаковым. Ничего не менялось, и черт знает, сколько времени они еще просидели в этом аду, пока не появилась снова та маленькая медсестра и не крикнула в очередной раз:       — Следующий!       Чимин абсолютно не понимал, как существует очередь в этом хаосе, и продолжил бы тихо болтаться на краю сознания, если бы Юнги не поднял его.       — Это мы, пойдем.       Он довел его до дверей, и там его остановили:       — Только пациент, — чуть ли не простонала от усталости девушка. — Форму заполнили?       Она протянула руку, но у Юнги в руках был только полуживой Чимин.       — Я на стойке отдал, — сказал он, кивнув в ту сторону.       — Кому?! — медсестра скривилась недовольно, но тут же махнула рукой. — Ладно, пойдемте.       И забрала Чимина в кабинет. Дальше пришлось идти самому, он только немного держался за хрупкую девушку, чтобы его не повело в сторону. Она проводила его до свободной кушетки, усадила и закрыла шторку.       — Сейчас, кто-нибудь освободится и подойдет, — бросила медсестра и убежала.       Чимина заколотило сильнее прежнего. Он вцепился рукой в край кушетки, чтобы не упасть, и зажмурился. Теперь гулкий шум бесновался за дверью, кто-то рядом говорил, вздыхал, и одиночество сгустилось в этом закутке. Где его оставили. Чимину стало страшно, что никто не придет, что про него забудут, а он не сможет сам выйти и просить о помощи, не сможет найти Юнги и спрятаться в его ласковых руках. И вдруг это ловушка тьмы? Вдруг ничего этого не существует, и все — сплошная галлюцинация?        Дверь хлопнула, шаркающие шаги приблизились, шторку одернула тонкая рука с обручальным кольцом. Чимин вскинул голову, увидел врача и чуть не сошел с ума, чуть не вцепился в ее белый халат, будто она могла спасти его, именно она могла все закончить раз и навсегда. Но женщина ничем не отличалась от всех остальных: лицо осунулось, брови бесконечно хмурились, губы — плотно сжаты, очки в тонкой оправе съехали на кончик носа.        — Что у вас? — вздохнула она, смотря в планшет с формой. — Драка?       Чимин попытался сказать «да», но вдруг осознал, что голоса нет. Он кивнул, умоляюще смотря на женщину, и сам не знал, чего от нее хотел. Она пробежалась глазами по заполненной форме, вздохнула и убрала ее.       — Головная боль, головокружение, тошнота? — отчеканила врач.        Чимин кивнул один раз на все. Женщина посмотрела на него недовольно и взяла из кармана фонарик. Проверила зрачки.       — Руки, ноги как у тебя? Шевелить можешь?       — Левая… — это все, что Чимин смог прошептать, попытался сглотнуть и не вышло. Во рту было сухо и горячо, надо было попросить Юнги принести воды, пока еще было время.       — Раздевайся до пояса, — сказала врач тихо, а потом ужасно громко крикнула: — Лиза!        — Да иду я! — донеслось раздраженное из-за занавески.       Задачка была почти невыполнимой, но Чимин стиснул зубы, задержал дыхание и стянул одной рукой через голову кофту вместе с футболкой. Прилипшая к телу ткань словно порезала, содрала куски кожи со спины, а залетевшая в этот момент медсестра охнула:       — Господи…       Врач же только тяжело вздохнула.       — И чем это тебя так? — спросила она так, будто не человек напал на человека, а само бесформенное, неопределимое зло.       — Руками, ногами… — прохрипел Чимин, смотря в пустоту. — Железной битой.       Женщина помогла ему стянуть рукава и убрала одежду в сторону. Пощупала левую руку от плеча до предплечья. До кисти не дошла, потому что Чимин вскрикнул и дернулся в сторону, едва не свалившись на пол.       — Понятно, подозрение на перелом, сделаем рентген.       Медсестра что-то записывала в карту, но постоянно бегала глазами от бумаги к телу Чимина, и брови ее застыли поднятыми в удивлении. Сам на себя он смотреть не хотел, боялся увидеть, что целиком превратился в гематому, потому что по ощущениям так и было. Но теплые руки врача коснулись его ребер, и Чимин машинально посмотрел на них. Белые перчатки сильно выделялись на фоне сине-фиолетовой, как гнилая слива, кожи.       — Спину прямо, — устало сказала женщина, — и глубокий вдох.       Чимин повиновался и на этот раз крик сдержал, когда руки надавили на ребра, но так тяжело выдохнул и заскулил, что врач закивала и пробормотала:       — Трещина, несерьезно, снимок.       Она потерла глаза запястьем, вздохнула и приступила к осмотру лица и головы. Чимин не двигался, дышал мелко и рвано. Уставшие, сонные глаза внимательно проходились по ранам, и ему казалось — осуждали каждую. Как будто женщине так и хотелось цокнуть языком, закатить глаза и спросить: «Боже, ты что, совсем ничего не мог сделать? Тебе что, пять лет?» А ведь губы у Чимина дрожали и поджимались, как у пятилетки, и голос в голове то самое и говорил ему. Говорил, какой он жалкий.       — Швы на брови, на скуле и на затылке, — сказала врач, и Чимин не понимал, это ему или медсестре, или она сама с собой разговаривает. — Еще одна рана есть, но не свежая, почему с ней не пришел?       Ответа женщина не получила. Чимин растерянно посмотрел на нее и захотел разрыдаться от того, как надавила в груди тьма. Она всполошилась и не замолкала, унижая и растаптывая его хуже грязных ботинок Вэнса.       — Ладно, не переживай, бывало и хуже. Подлечим, и домой пойдешь, — сказала врач уже гораздо мягче, почти как мать. Хотя мама Чимина никогда не говорила с ним нежно. — Сейчас сделаем рентген и наложим гипс, если перелом. Идти сможешь?       Чимин подумал: «Нет», но тьма прыснула: «Да! Да ври!» и он сказал:       — Могу.       — Тогда иди за медсестрой, — врач погладила его по плечу и ушла, на ходу доставая телефон и теряя всю проступившую наружу нежность. Похоже, она была в ней как ошибка — просочилась, не должна была и потому быстро исчезла.       Медсестра скептично оглянула Чимина и махнула ему, чтобы шел за ней. Он сполз с кушетки и пошел, не знал, каким образом, но переставлял ноги, держась за стены одной рукой. Вторая висела как чужая.       Они прошли по тихому короткому коридору, медсестра заглянула в кабинет и кивнула ему, пропуская внутрь. Чимин вошел в тесное помещение с мигающей холодной лампой и остановился в стороне, пока девушка бросила планшет на стол технику и сразу пошла на выход.        — Рука, левая, плюс грудная — крикнула она и убежала.       На карту мужчина даже не посмотрел.       — Ложись, — глухо сказал он Чимину, указывая за ширму.        Каждый шаг как по зыбучим пескам, тишина и безразличие разверзнулись под ногами, а потом раздался мерный гул, и Чимин лег на ледяной стол, но почувствовал кострище под своей спиной.       — Не двигаться.       Техник подошел, чтобы проверить, цыкнул, поправил руку, как надо, и отошел. Чимин проглотил стон и сжал челюсть, уставившись в потолок.       — Не дышать.       Он задержал дыхание. Услышал нервное тиканье часов, оно оборвалось резким треском. Что-то сломалось. В нем, и это была не кость предплечья или ребра. Настала тишина, все затихло, только сердце еще билось. Мужчина ему ничего не сказал, и Чимин, как потерянный ребенок, просто смирно лежал и ждал. Снова раздался гул, щелчок, тишина.        — Все. Ждите в коридоре, — бросил мужчина и вышел из кабинета.       Чимин задышал только тогда, и каждый вдох и выдох отдавались резкой болью. Мало кислорода, больно, холодно, тихо. «Ты один, красавица, — усмехнулся голос. — Как тебе вкус свободы?» Чимин собирался с силами и поднял себя. Сначала сел, потом съехал со стола и встал на ноги, которые отказывались его держать, но их пришлось заставить. Его трясло, и Юнги рядом не было.        Оказавшись в коридоре, Чимин увидел побитого мужчину, сидевшего на скамье и смотревшего в стену, огляделся по сторонам и сел на другом конце, обнимая себя одной рукой. Он не знал, куда ему дальше, не знал, что делать. Ему было плохо, больно, холодно, жутко одиноко и страшно. От ощущения, что ты здесь один, ты — файл в системе, беспорядочная история болезни, которую никто не дочитает до конца.       — Что, волосы твои кому-то не понравились? — спросил мужчина в пустоту и глухо усмехнулся.        Чимин глянул на него и увидел добрую, светлую улыбку.       — А ему сказал: «только тронь девушку» — и понеслось, — он щелкнул языком и рассмеялся, а потом снова уставился в никуда.        Часы тикали, хотя стены были пусты, и этот звук Чимин слушал, считая каждый щелчок, будто это могло ему чем-то помочь. Через несколько минут в кабинет вернулся техник, но никому ничего не сказал, никого не позвал и захлопнул за собой дверь, которую через еще две минуты беспардонно распахнула медсестра, приведшая Чимина сюда. Она зашла в кабинет и быстро вернулась.       — Заходите, — бросила мужчине, а Чимину кивнула: — Вы за мной. Наложат гипс, потом швы.       Чимин вскочил и поплелся за ней, радуясь просто тому, что за ним все-таки пришли, что про него вспомнили. Медсестра провела его за угол и вошла с ним в еще один душный кабинет, состоящий из трех частей, огороженных ширмами. Их снова встретил холодный мужской взгляд, только фигура на этот раз была маленькая и округлая. За одной из ширм вскрикнул ребенок и заплакал, но его почему-то никто не успокоил.       — Рука, левая, — опять бросила медсестра, как кассету зажевало, — потом швы сразу.       И ушла, оставив карту на столе. Мужчина в маске с глазами как иглы, быстро обработал руку, намазал, завернул, наложил гипс. Чимин смотрел на него как на робота. Все было механично — поворот, давка, лента, снова лента, бинт, гипс. Замуровали будто навечно, на коже было мокро и холодно.       — Не мочить. Спать с рукой на возвышении, — отчеканил мужчина и указал на ширму. — Через десять минут  — к хирургу, зашьет, подождите в коридоре, только держите на весу.       Опять коридор. Чимин вышел и сел, а на его место в кабинет уже зашла заплаканная девушка. Потом мать с ребенком на руках, тот мужчина с побитым лицом — люди потоком сменяли друг друга, мелькали розовые костюмы медсестер, и все знали, куда им идти и что делать, а Чимин хлопал глазами. Про себя он знал только одно — ему надо вернуться к Юнги и запереть шахту навсегда. Первое было легко, второе же…        Когда гипс застыл, Чимин неловко поднялся и неуверенно зашел обратно и прошел в другой закуток, хотя не знал, прошло десять минут, больше или меньше, просто на удачу, что ему не показалось, что хирург освободился.       Женщина-врач в заляпанном халате что-то перебирала на столике у стены и, услышав шаги, обернулась и  взглянула устало.       —  Где швы? — холодно спросила она и снова отвернулась.        — Лицо, — неуверенно прошептал Чимин.        Он уже не помнил, что ему говорили при осмотре, болело все и везде, и понадеялся, что врач сама на него посмотрит и поймет, что сделать.        Хирург вздохнула, достала перчатки.       — Лиза! — вдруг крикнула она промелькнувшему в проеме розовому пятну. — Карта его где?       — Здесь! — раздраженно ответила медсестра, заглянула и положила на стол карту.       Хотела уже снова исчезнуть, но врач успела глянуть в текст на бумаге и остановить девушку:       — Это не его!       — В смысле?! — медсестра снова заглянула и состроила страдальческое лицо, хотя Чимин не сомневался, что они все здесь на самом деле страдают.        — А он похож на миссис Нортон?!        Женщина нервно всучила карту обратно девчонке, и та заскочила за ширму к округлому мужчине. Тот ей что-то пробурчал, и вернулась она уже почти в слезах.       — Голову ему еще, — совсем тихо сказала медсестра и вышла, держась за висок.        Чимин все это время стоял посреди кабинета и наблюдал со стороны, будто подвешенный под потолком. Если бы кто-то ударил его сейчас — даже не дернулся бы. Потому что ждал этого. Потому что заслужил. Но хирург выдохнула, как паровоз, спустивший пар, надела перчатки, смотря в карту на столе, и сказала спокойно:       — Ложись, дорогуша. Сейчас заштопаю.        Чимин вздрогнул, с трудом сглотнул и попятился. Лег на кушетку и замер, боясь пошевелиться. Лампа светила прямо в глаза, и он закрыл их, выдыхая.        — Да не бойся, сейчас обезболим, ничего не почувствуешь, — судя по голосу, врач почему-то даже улыбалась, а потом вздохнула: — Ты чего? В таком виде и пришел в больницу?       Чимин открыл глаза и ослеп на мгновение, провел правой рукой по груди и понял, что на нем до сих пор ни кофты, ни футболки. Забыл их там, в первой комнате, а где теперь он был? И куда его поведут дальше? Он вообще выберется отсюда когда-нибудь?       — Сказали снять… — пробормотал Чимин и поджал губы. В переносице защипало, как будто его собирались отчитывать за потерянные вещи.        — На осмотре-то? Так надо было с собой взять, — женщина звонко усмехнулась, но погладила его по здоровой руке. — Ой, ладно, не переживай, найдется одежда, никто ее не выкинет. Сейчас будет холодно, потерпишь?       Врач говорила с ним как с ребенком, и таким Чимин был сейчас. Он кивнул. Потому что выбора не было, и приготовился к чему угодно, но задышал чуть спокойнее, потому что ребенка наконец-то утешили.        Холод быстро схватил лицо и голову, прикосновения рук казались далекими, невесомыми. Врач сказала «ничего не почувствуешь», но Чимин чувствовал все: как игла входила в кожу, как выходила из нее, как нить протягивалась. Без боли, хоть что-то сегодня проходило как сон. Три шва на скуле, два на брови, ножницы издавали резкое «чик», только когда руки хирурга добрались до затылка, Чимин вдруг провалился в пустоту. Ему на самом деле показалось, что он падает, и рука машинально вцепилась в край кушетки.        — Ну все, готово, дорогуша! — вздохнула женщина и отошла от него. — Обрабатывать дважды в день. Сейчас пластырь наклею — и свободен.       Чимин дождался четкого и понятного «можешь идти», из последних сил встал и вышел в коридор. Но куда идти, не знал, и, видит бог, заплакал бы, если б не увидел тут же на скамье Лизу, медсестру, которая его везде водила. Низко склонив голову и держа ее обеими руками, она сидела и шумно дышала. Чимин переступил с ноги на ногу, схватился за дверной косяк, чтобы не грохнуться перед ней на кафельный пол.        — Сейчас, секунду, — тихо и безжизненно прошептала девушка.       Чимин отошел в сторону, чтобы не мешать поредевшему потоку людей, и привалился к стене. Прошло около десяти секунд, но чувство вины сказало, что постоять ему полезно и подольше за все, что он натворил. Лиза всхлипнула, потерла лицо руками и встала.        — Карту возьму, и пойдем, — бросила она, скрываясь за дверью процедурной.        А когда вышла, ничего не сказала, не посмотрела и не махнула рукой, просто пошла обратно, откуда они и пришли. Чимин отлепился от стены и пошаркал за ней, едва поспевая. Не понимал вообще, как может еще двигаться, но чувствовал, что это последнее, что таймер скоро дойдет до нуля, и его тело просто выключится.        Они вернулись туда же, где и начали, только за другую занавеску.       — Ложись, капельницу поставлю тебе, — тихо и мягко сказала Лиза.       Чимин чуть не упал на кушетку на загипсованную руку, кое-как лег и обмяк.       — Моя одежда, — пробормотал он хрипло и закрыл глаза.       В целом стало плевать абсолютно, хоть вместо капельницы ему эвтаназию сделают.       — Одежда? — удивленно прошептала девушка, а потом вздохнула сокрушенно. — Да, сейчас.       Она ушла и быстро вернулась с его кофтой и футболкой в одном бесформенном комке, положила рядом и вдруг задрожала всем телом.       — Я не смогу… — тихо сказала Лиза, опершись руками о кушетку, и умоляюще посмотрела на Чимина. — Ты сам можешь?       Чимин не ответил, потому что ничего не понял. Лиза всхлипнула, отшатнулась и запустила руки в волосы, отвернувшись. Промычала так, будто что-то рвалось наружу, крик или стоны от боли и ужаса.       — Лиза! — крикнул раздраженной мужской голос.       — Две минуты! — закричала медсестра в ответ.        И на долгие несколько секунд застыла на месте.        — Ты один пришел? — спросила она, снова повернувшись к нему. В глазах стояли слезы.       — Нет, но они не…        — Да пофиг уже всем, — девушка зажала пальцами переносицу и вздрогнула от хлопка двери. — Имя назови.       — Мин Юнги.       Лиза помотала головой, будто не поняла или Чимин сказал несусветную чушь, но развернулась и ушла в зал ожидания. За занавеской огромная, сломанная машина продолжала работать, пропуская через себя людей, кровь, боль и слезы. Чимин безвольно лежал и ждал, не зная, выдержит или сейчас сломается. Система его переваривала и выплюнула обратно, голого, мокрого от холодного липкого пота, со списком рекомендаций и рецептами на таблетки в карте, которая плавала вместе с ним в этом шторме, и если бы потерялась окончательно, как он сам, никто бы искать уже не стал.       Снова хлопнула дверь, послышались шаги, и кажется, Чимин узнал в них любимую походку, хотя никогда не замечал, чтобы она отличалась от сотен других. Шторка обернулась на мгновение, и теплые нежные руки коснулись плеч, лица. Чимин не мог открыть глаза, веки настолько отяжелели, будто кто-то склеил их намертво, только поднял руку и коснулся мягких, спутанных волос, безошибочно узнавая. Юнги пришел. Он все еще здесь.       — Помоги ему одеться, — тихо сказала Лиза. — Я поставлю капельницу ему, еще час нужно посидеть здесь.       — Я могу остаться с ним? — голос как шелест осенней листвы.       — Да, только тихо.       Может быть, Юнги чуть улыбнулся? Чимин бы этого хотел, но все еще не мог открыть глаза и увидеть, только дышать. Юнги приподнял его, сел за ним, чтобы поддерживать со спины. Как ребенка, одел его, или как инвалида, совершенно беспомощного и обессиленного, так что волей-неволей Чимину пришлось познать новые грани существования и принять себя тем, чем он стал. Как говорила тьма: «Ты — ничто». Чимин пропускал это мимо ушей, думая только: «Зато он все еще рядом».       А потом стало совсем тепло. Он только тогда понял, как сильно замерз в холоде больничных коридоров, полных безразличия. Лиза поставила капельницу в тыльную сторону ладони, сказала:        — Зайду через час, — и ушла, потому что ее уже дважды звали разные голоса.       В каждом ее шаге звучала невыносимая усталость, но Чимин ей завидовал в некотором смысле, потому что как-никак эта измотанная девушка все еще могло делать то, что должна была. В отличие от него.       — Мандаринка, как ты? — прошептал Юнги ему на ухо, когда они остались одни. — Может, лучше лечь?       Чимин горько усмехнулся. Какой глупый вопрос, подумал он, а потом улыбнулся.       — Не отпускай меня.       Потому что если бы отпустил хоть на секунду, Чимин провалился бы в темноту, и она бы его поглотила навсегда. Только тепло прикосновения удерживало в реальности. Юнги потерся щекой о его висок и вздохнул.       — Давай тогда поудобнее, — усмехнулся он.       Чимину было больно каждую секунду существования, и он не возражал. Юнги сел по-другому, боком к нему, привалился спиной к стене и устроил Чимина полулежа в своих руках. Тот положил голову ему на плечо, правая рука с катетером лежала на животе, левая с гипсом безвольно покоилась на кушетке, такая забытая, что если бы отвалилась, он бы ее тут и оставил, уходя. Она все еще казалась чужой, а тяжесть гипса отнимала ее от локтя. Юнги поглаживал его по плечу, прижимал к себе и спокойно дышал.       Это успокаивало — что кто-то мог держаться в этом ужасе, среди сгорающего мира. Чимин бы хотел уснуть, хоть на десять минут, но не получалось, и только слушал, как пытается работать огромная перегруженная машина, как шумит и вздыхает, и как ровно бьется сердце Юнги, словно ничего плохого на самом деле и не случилось.        А может, сон? И они дома, в теплой мягкой постели, обнимают друг друга, любят, скоро проснутся и пойдут выпить кофе, позавтракают. Юнги поедет на работу, подкинет Чимина до школы, а потом заберет где-нибудь их всех: с Чонгуком и Тэхеном, прихватит Хоби. Они заедут в Шоуниз и поужинают пиццей, бургерами и картошкой, выпьют колы, просидят до темноты, болтая ни о чем и обо всем сразу. Юнги развезет всех по домам на своем чудном Форд Фалкон, в котором потом они с Чимином останутся одни в густой тени деревьев рядом с домом семьи Райт. Чимин прижмется к Юнги, поцелует, не захочет уходить, но уйдет, точно зная, что завтра они снова встретятся. Снова будут объятия, прикосновения рук, улыбки и сладкие, нежные, горячие поцелуи. Будет любовь, будет счастье и волшебные мечты о будущем, которые обязательно сбудутся. Будет Гранд Каньон, Йеллоустоун. Будет синее небо и яркое солнце. Будет Форд Фалкон и сборники лучшей на свете музыки на кассетах в магнитоле. Так просто и так здорово…        Чимин открыл глаза, увидел капельницу и тонкую трубку, идущую к его ладони, увидел, как падают и стекают капли, увидел серые стены и плотную штору, что спрятала их от чужих усталых глаз.       — Как Джей Кей? — хрипло спросил он, тяжело выдыхая.       — Пока ничего не говорили, — ответил Юнги и прижался щекой к его макушке. — Но Тэхен скоро не выдержит и заберет его у них силой.       — Но так же нельзя…        А про себя подумал: «Но так нужно». В шахте их было пятеро, когда тьма вырвалась наружу, столько и должно там снова оказаться, чтобы ее вернуть обратно.       — Я нашел Майло, — прошептал Чимин. Все еще слишком слаб, чтобы пошевелиться, но так ясно чувствовал, как время уходит, что не мог не думать обо всем, что они обязаны сделать, что они обязаны успеть. — Алкаш и трус, вот кто он теперь. Я умолял его рассказать, как закрыть шахту снова, а он отмахнулся от меня. Сказал мне смириться и прогнал, но… я не хочу… просто сидеть и ждать, когда мы все умрем.       — Значит, он сдался?       — Да… Все остальные умерли, спрашивать больше некого.       — Где его найти? Я схожу к нему и заставлю все рассказать, — Юнги сказал это так же спокойно и тихо, но Чимин почувствовал, как напряглось его тело, как пальцы сжали кофту, и испугался. — Выбью из него…       Звуки ударов пронеслись эхом в голове. И слова. «Мразь! Тварь!», на тяжелом выдохе с таким отвращением, с такой ненавистью, какой в человеке быть просто не может. Не должно быть.       — Нет, Юнги, — Чимин нахмурился и поджал губы, переживая волну боли, опалившую лицо. — На твоих руках достаточно крови…       Но это был не упрек, хотя Юнги притих, и сердце его отдалилось, прячась за чувством вины. Чимин нашел его руку наощупь и чуть сжал, на сколько хватило сил.       — Спасибо, — прошептал он и закрыл глаза.        Юнги очень осторожно переплел их пальцы, и они снова замерли в тишине, которая была лишь между ними, ласковая и уютная, пока за шторкой продолжался ад, и тяжелая, перегруженная система из последних сил принимала в себя людей, потерянных, искалеченных, измотанных, пережевывала и выплевывала. За стеной кто-то истошно закричал, шаги перешли на бег, болото всполошилось, пошло волнами, а раствор в капельнице мерно проходил через трубку и катетер в вену. Боль притуплялась, сознание постепенно пустело и очищалось, кто-то стирал ластиком лишние детали, оставляя лишь самое важное. Крупные мазки мыслей, воспоминаний, образов, которые нельзя было забывать.       Чимин перебирал все это постепенно, пока шел положенный час, пока Юнги обнимал его и держал в мире, падающем прямиком в бездну. С конца к началу. Вэнс, лежащий в грязи, может быть, без дыхания, может быть, еще живой. Вэнс, наносящий один удар за другим с таким исступленным удовольствием, что не похож на человека. Миссиз. Тиканье часов и мужчина, от которого несло сигаретами и перегаром за версту, но тогда это было неважно, плевать, пока еще он мог сказать самое важное — как закрыть шахту снова, как вернуть все на свои места. Улицы, полные безумия, которого, казалось, не существовало, но, наверное, оно все-таки было. Слова отца Уилкинса: «Беги, пока не поздно. Или ступай — навстречу». Серое утро, Форд Фалкон на смотровой площадке, фортепиано и голос Трента Резнора.       Путь был долгим, а казалось бы, прошла всего лишь неделя. Чимин не мог остановиться, возвращаясь назад в прошлое все дальше, стремясь оказаться снова в том дне, когда впервые среди кустов он увидел заросшую и заколоченную шахту, но розовое пятно, мелькнувшее перед полуприкрытыми глазами вернуло его обратно в «сейчас». Он вдохнул, точно вынырнул из-под толщи воды, когда мягкая дрожащая рука убрала катетер из его ладони.       — Сейчас дам рецепты и памятки, — прошептала Лиза, уже совсем еле живая, — и можете идти домой.       На Чимина она не смотрела, кажется, даже не узнавала. Кто он? Лишь один из десятков тех, кому она помогла сегодня. Один из сотен, кому еще придется помочь. Или просто заполнить отчет для морга.       — А вы не знаете, — тихо спросил Чимин, принимая три крохотные бумажки, — Чон Чонгук, его привезли с отравлением таблетками, как он?        Девушка прикрыла глаза и вздохнула.       — Я не знаю, спросите на стойке, — она помотала головой и медленно пошла обратно, туда, где снова недовольно звучало ее имя. — Можете идти.       — Лиза, — мягко позвал Чимин, вставая с помощью Юнги, — все закончится, я обещаю.       Медсестра обернулась и слабо улыбнулась ему.       — Ладно, — ответила она едва слышно — в глазах блеснули слезы, — кивнула и ушла.       Юнги забрал бумажки у Чимина, положил их во внутренний карман куртки и повел его обратно в зал ожидания, крепко держа и не позволяя упасть. Хотя после капельницы и отдыха рядом с теплом и нежным биением сильного сердца Чимину стало чуть лучше: голова кружилась и болела меньше, глаза могли сфокусироваться, ноги шли сами, а легкие принимали в себя весь необходимый кислород. И он мог думать, наконец-то, когда ад его жизни взял передышку и немного успокоился.       В зале ожидания все еще было шумно и людно, тесно, душно, пахло хлоркой и потом, но это можно было терпеть и не замечать.       — Я пить хочу, — сказал Чимин, когда Юнги довел его до их прежнего места и усадил на неудобное пластиковое сиденье.       На самом деле, во рту уже давно стояла пустыня, горло жгло от дыхания, язык еле ворочался, но даже сейчас запоздало просить о чем-то для себя ему было трудно. Как будто не заслужил. А голос в голове добавил: «Ты бы еще через три часа попросил, когда он спать бы лег! Чучело».       — Сейчас принесу, — кивнул Юнги и погладил его по голове. — Не уходи никуда, ладно? Я быстро.       Рука немного дрожала у него, зато губы нерешительно чуть улыбались. Чимин смирялся, не сразу, конечно, постепенно, но этот голос был не самой большой проблемой, да и звучал как свой собственный. Пока Юнги не было, Чимин поискал Тэхена взглядом и не нашел. Декорация не могла больше ждать, куда-то исчезла.        Блуждающий взгляд не цеплялся ни за что, не распознавал и не принимал все и всех, кто был не нужен ему сейчас. Мужчину в костюме, стоящего в углу с веревкой вместо галстука, Роя с лесопилки, у которого что-то не так было с левой половиной лица, девушку в черном платье, бродившую среди толпы с протянутыми руками. А потом снова затикали часы, и Чимин поискал по стенам. Нашел. 8:17.       — Господи! И только?! — простонал он вслух, вскинул руку, чтобы закрыть лицо ладонью, и ударил себя гипсом по недавно зашитой брови.       Думал, прошла уже целая вечность, что снаружи — глубокая ночь, а часы ему говорят — 8:17! Чимин заскулил от боли и отчаяния, опуская загипсованную руку и роняя голову на грудь. Внезапно так сильно захотелось домой под одеяло.       — Что случилось? — раздалось обеспокоенное совсем рядом.       Чимин открыл глаза, увидел Юнги перед собой на одном колене, и две крупные слезы скатились по щекам.       — Мандаринка, больно? — он нахмурился и осторожно смахнул слезы с его щек.       — Все время, — выдохнул Чимин и шмыгнул носом. — Неважно. Где Тэхен?       Чимин посмотрел вперед поверх головы Юнги и сам увидел его — мрачного и недовольного, но расстроенного на грани совершенно неприличной детской истерики. Все его лицо дрожало, руки, плечи, а когда подошел, сказал:       — Сказали ждать, — совершенно пустым, глухим и спокойным голосом. — Просто дурдом какой-то…       Юнги вздохнул, а Чимин протянул к другу загипсованную руку. Тэхен сел рядом и ласково коснулся пальцев.       — Все-таки сломали, — сказал он с сожалением и посмотрел на лицо. — А остальное как?       — Швы на лице и на затылке, трещина в ребре, а так, жить буду, — ответил Чимин и заставил себя улыбнуться. Получилось криво и некрасиво.        — Ну да, про Джей Кея мне то же самое сказали…        Юнги открыл бутылку с водой и вложил Чимину в руку, на всякий случай придержал, чтобы наверняка, и тот наконец-то попил. Стало легче, и это было весьма кстати, потому ждать им пришлось еще целый час. Тэхену, конечно, хотелось остаться в зале и сидеть на низком старте в полной готовности сорваться и бежать к Чонгуку, но он согласился, что это невыносимо, и они втроем ушли в машину.        Форд принял их и укрыл от ветра и шума, что окружил небольшое здание больницы точно пыльное потустороннее облако, но музыкой из магнитолы не порадовал. Кассеты не было, заиграло радио, когда Юнги завел двигатель, чтобы включить печку — их всех потряхивало от холода и нервов, нужно было успокоить хотя бы тела. Мыслям покой не светил, тем более что в разговорной передаче на местной волне обсуждали единственное, что теперь всех волновало — происходящее в городе безумие. Чимин переключил станцию, попав по кнопке только с третьего раза, и слава Богу, на следующей заиграла легкая попса. Достаточно, рассчитывать на большее не приходилось.       Юнги пересказал Тэхену насчет Майло, история и так была не длинной, а во второй раз получилась еще короче и влезла в одно предложение.       — И что ты думаешь, есть смысл еще раз идти? — спрашивал Тэхен Юнги, смотря на него поверх головы Чимина, полулежащего у того плече. — Вряд ли он передумает, если его будут просить четверо вместо одного.       — А у нас есть варианты? Он единственный, кто знает, как это остановить.       — Я не буду перед ним на коленях ползать.       — Я тоже.       Они переглянулись, и Чимин уловил посыл этих слов.       — Вы от него силой ничего не добьетесь, — вздохнул он и прижался к Юнги покрепче.       — Уверен? — Тэхен спросил, но без привычного скептицизма, действительно просто уточнил.       — Да, он устал жить, ему уже плевать на все, у него никого нет, и я думаю, что свою смерть он ждет, как старую подругу.       Тэхен тяжело вздохнул и зарылся рукой в волосы, смотря на улицу, вдруг по-странному затихшую. Из больницы люди выходили, но больше никто не входил, значит, скоро Лиза сможет отдохнуть хоть немного. И они трое отдыхали, как могли. Молчали, думали, что делать. Пару раз Тэхен ходил туда, чтобы спросить, пустят ли к Чонгуку и как он вообще, и оба раза возвращался с расстроенным «сказали ждать». Чимин поглаживал его по руке, утешая.       Но огромная машина больницы действительно постепенно затихала, успокаивалась, освобождалась, и на третий раз, покурив на парковке, они пошли внутрь вместе. Тэхен уже не мог ждать, вечер стремился к ночи, они хотели домой, но без Чонгука домой было нельзя. Поэтому, подойдя к стойке регистрации, Тэхен надавил на бедную девушку в очках с толстыми стеклами, заставив ее позвать врача.        Из-за аврала, только-только остановившегося, весь персонал выглядел не просто уставшим — еле живым и абсолютно безразличным. И врач, подошедший к ним через пять минут, была олицетворением всеобщего изнеможения.        — Только родственники, — слабо возразила она на просьбу Тэхена увидеть Чонгука.       — Я его семья! — раздраженно ответил тот, и пожилая женщина отвернулась.       — Идите за мной, — сказала она без капли эмоций.       И даже у двери палаты не обратила никакого внимания на то, что за ней пошли все трое. Юнги с Чимином под руку вполне себе сошли за тень, и никто им ничего не сказал. Врач молча пропустила их в палату и ушла. Коридоры затихли, темнота снаружи сгустилась, будто все, что происходило в больнице в последние часы, было предсмертной агонией, и теперь настало время тихо умирать.       Но Чонгук был жив, и они трое тоже. Пока еще.       Прошли в самую глубину трехместной палаты к большому, прикрытому жалюзи окну, мимо тонких ширм, за которыми звучали отголоски горя. Кто-то тяжело дышал с хрипами и свистом, все приговаривая надрывным шепотом: «Черт… черт возьми», чья-то жена или девушка умоляла в слезах: «Прости меня, прости! Я не понимаю, что на меня нашло, правда… это была не я…»        Чонгук лежал бледный, как простыня, которой его укрыли, смотрел в пустоту и даже не моргнул, когда Тэхен присел на край кровати и несмело коснулся его руки.       — Эй, Джей Кей, это я, — прошептал он, погладил по щекам, склонившись над ним. — Я здесь, все будет хорошо. Все будет хорошо, слышишь?        Чимина бросило в дрожь от пустоты в глазах Чонгука, горло схватил страх, что тьма поглотила его окончательно, и он сжал руку Юнги так сильно, что тот нервно выдохнул.        — Джей Кей, — умоляюще позвал Чимин.       И вдруг Чонгук будто вынырнул, перевел на него абсолютно осознанный взгляд и сказал тихо:       — Я не помню.        Хотя Чимин и не собирался спрашивать «как?» или «зачем?».       — Это неважно, — сказал ему Тэхен, поглаживая по голове. — Главное, что ты жив. Мы справимся вместе, ладно?        — Я хочу домой.        Чонгук сказал это, казалось, с горькой и детской обидой. На весь мир, на себя, на жизнь. И отвернулся от друзей, а на глазах застыли слезы. Он их сдерживал как мог, сглотнул и поджал губы. Чимину захотелось обнять его, крепко, отчаянно, но он не двинулся с места, и сердце заболело.        — Уверен? — шепотом спросил Тэхен. — Может, лучше пока…        — Я не могу здесь… я хочу домой, пожалуйста…        Чонгук почти плакал, а голоса и шорохи за ширмами съедали его слова, перебивали, и словно он сам не имел здесь никакого значения.       — Ладно, я спрошу, — сказал Тэхен, сжал его ладонь в руках и поцеловал ее.        Видно было, как он не хотел, как боялся отойти от него, но скрепя сердце отпустил и ушел снова искать врача. Чимин глубоко вздохнул, нахмурился от боли и подошел к Чонгуку. Тот заметил его вид только сейчас и округлил глаза в удивлении.       — Что случилось?!        Он приподнялся и протянул руки, Чимин сел рядом и обнял его.       — Хренов Вэнс Тэннер случился, — горько усмехнулся Чимин, прижимаясь к другу. — Хотел убить Миссиз, нашу кошку.        Чонгук задрожал и вцепился в него так, будто этот придурок Вэнс сейчас ворвется сюда и решит закончить начатое.        — Я ходил к Майло, выжившему из тех, кто закрыл шахту тогда, он отказался помогать, — говорил Чимин, поглаживая Чонгука по спине здоровой рукой. — Но это ничего, мы что-нибудь придумаем, ладно? И все закончится, обещаю.        Он знал, что должен сказать это ему, но чувствовал себя еще более грязным и ничтожным, чем когда валялся избитый в грязи на пустыре. «Лжец и лицемер», — фыркнул голос в голове. Чимин был с ним согласен и отстранился от друга, а в следующее мгновение дверь резко открылась и закрылась с нервным хлопком.        Тэхен шел к ним так быстро, что почти бежал, и сжимал в руках планшет. Очередные бумажки. Чимин вздохнул и прикрыл глаза, склонив голову.        — Сейчас пойдем, — сказал Тэхен, — только заполню это.       Стало чуть легче, хотя и до победы им было слишком далеко, но Чимин подумал о доме, о тишине, уединении и не мог теперь дождаться момента, когда они там окажутся. Спрячутся и отдохнут, ну хоть немного, совсем чуть-чуть.        — Скажи мне номер матери, — попросил Тэхен Чонгука. — Я от себя заполню, но тут обязательно про ближайшего родственника.       По Чонгуку было ясно видно, что ответить на вопрос он не мог, и телефон его остался дома.        — Да плевать, — нервно бросил Юнги. — Пиши хоть одни единицы, всем плевать здесь уже.        Он тяжело опирался руками на изножье койки и быстро стучал пальцем по пластику. Как секундная стрелка часов. Тэхен ничего не сказал, что-то почиркал в бланке, поставил размашистую подпись и бросил планшет на тумбочку.        Девушка за ширмой вдруг вскочила и выбежала в коридор, сдавленно рыдая, а мужчина, с которым она была, начал издавать жуткие булькающие звуки.        Тэхен помог Чонгуку встать, сам вытащил катетер из тыльной стороны ладони с тихим «прости», потому что это было не слишком приятно. Юнги поднял Чимина.       И в коридоре зашумело, машина снова пришла в движение, потому что мужчина за ширмой, похоже, умирал. Ужасные звуки, вместе с голосами врача и медсестер, вбежавших в палату, звучали в голове еще долго.        — Выйдите отсюда! — крикнул мужчина, увидев посторонних.       И все четверо под шумок вышли в коридор и быстро пошли к выходу, полностью уверенные, что никто ничего не заметит. Одним пациентом больше, одним меньше. Их и без Чонгука было слишком много.        Друзья оставили больницу задыхаться дальше, сели в старый добрый Форд и поехали домой.       Это казалось спасением — оказаться там, хотя на самом деле было лишь передышкой, и они все это знали. Но даже в пути уже становилось лучше. Радио выключили, ехали в тишине под мерный рокот двигателя и шелест шин по асфальту. Тэхен бережно прижимал к себе Чонгука на заднем, Чимин полулежал на переднем и держался за край куртки Юнги, смотря на него и не отводя взгляда. Свет, который нельзя потерять, иначе — конец, хоть он и сам распадался и терялся в темноте. Она поглощала его так же, как луч фонарика в шахте, и ей было мало.       — Больше нельзя… — прошептал Чимин, но не закончил, потому что дыхание перехватило, воздуха стало жутко мало.       — Что нельзя? — устало, но все еще мягко спросил Юнги и приоткрыл окно со своей стороны.       Чимин закрыл глаза и подышал немного свежим холодным воздухом, но от его живительной силы у него скрутило желудок.       — Расставаться нельзя, — прохрипел он, сгибаясь пополам, но все еще держась за куртку Юнги. — Оно нас сожрет по одиночке.       — Можете у меня сегодня остаться, — сказал Тэхен, хотя это звучало даже как просьба, мольба.       Им всем было страшно, и хуже всего было одиночество. Когда ты один — ты беззащитен. Абсолютно. Чимин это сегодня осознал огромной ценой.        — Ладно, — Юнги вздохнул, остановился на красном сигнале светофора и задумчиво потер лицо. — Тогда… заедем за вещами ко мне… Потом в аптеку и магазин. Надо поесть что-нибудь.        «Поесть», — повторил Чимин про себя, и ему это показалось настолько диким и неподходяще нормальным, что он горько усмехнулся. Хорошо, что кто-то из них все еще имел силы подумать о таком. И еде и лекарствах, о чистой одежде. Чимин потерся щекой о плечо Юнги, но сказать ничего не смог. Как тряпичная кукла чувствовал себя, внутри набитый соломой, а еще глубже тух и гнил старый помидор, стремившийся стать вонючей жижей и колыбелью новой отвратительной жизни. Плохо он себя чувствовал, а голос говорил, что так и надо и что дальше будет хуже. Гниение, раздражение, смерть. Очень некрасивая, жалкая и бесполезная.        Чимин ее видел в смазанных красках тихих улиц, по которым они медленно ехали, пока не остановились у дома.       — Я быстро, ладно? — сказал Юнги.       Поцеловал в висок и вышел из машины. Чимин чуть не упал, и так хотелось скатиться на пол, на грязный пыльный коврик, где ему было и место, но Чонгук положил руку ему на плечо и едва ощутимо сжал. Ничего не сказал вслух, и прикосновения тоже было достаточно.       «Ты достоин только подошвы ботинка на своем лице», — сказала тьма, точно плюнулась ядом.        — Ну да, конечно, — пробормотал Чимин сам себе. — Как иначе…        — Не говори с ней, — сказал Чонгук и коснулся дрожащими пальцами щеки, будто проверял, настоящий ли Чимин или уже стал призраком.        — Я пытаюсь, — ответил Чимин на выдохе и закрыл глаза рукой, потер их и вздрогнул от фантомного удара прямо под ребра.        Безумие. Просто безумие, но Юнги вернулся, осторожно положил пухлый рюкзак с вещами на заднее рядом с друзьями и повел Форд дальше по маршруту.       Магазин и аптека были в одном здании супермаркета по пути, и туда Юнги пошел один. Рецепты Чимина у него уже были, а вот расспросить Чонгука или Тэхена, говорившего с врачом, оказалось бесполезно. Они только покачали головами и пожали плечами. В этот момент Чимин заметил, как Юнги чуть не сломался. Брови выгнулись, губы дрогнули, руки сжали руль. А потом он выдохнул, кивнул и открыл дверь, чтобы уйти.        — Подожди, — устало сказал Чимин и тоже собрался выйти, но Юнги остановил его.       — Нет, сидите в машине, я ее закрою.       — Я же сказал, нам нельзя разделяться!       — Десять минут, мандаринка, одному быстрее.       Юнги захлопнул дверь и закрыл на сигнализацию, заперев их внутри. Или спрятав. Чимин расстроенно смотрел ему вслед, не отводил взгляда, пока сутулая от усталости фигура не скрылась в ярком свете супермаркета, и все думал, что ничего не может сделать, а Юнги что-то упрямо в себе закапывает.        — Он последний из нас, с кем случится что-то плохое, — сказал Тэхен мрачно.       Чимин резко обернулся, и ему стрельнуло в шею так сильно, что перед глазами потемнело. То ли злость это была,  то ли отчаяние и страх, но слова друга звучали на самом деле жутко, потому что это как будто была правда, хотя Чимин не мог ее объяснить.        А потом вспомнил о том, как умерла мама Юнги. О том, что он, ребенок, наблюдал, как она умирает. Разве тьма не захочет сделать его самый большой кошмар явью? Она вполне могла это и, пожалуй, была бы чертовски рада.        — Откуда тебе знать, — пробормотал Чимин себе под нос и лег на сиденье.        Под щекой было тепло, но ненадолго, а вот Юнги все не появлялся. Казалось, время бежало сломя голову, часы тикали в голове, как обезумевшие, куда-то не успевали, безбожно опаздывали. Зато наступавшая ночь затихла и замерла за крепким корпусом Форда Фалкон, единственной машины на стоянке.       Ничто в ней не звучало, кроме ветра, будто безлюдная, мертвая пустыня. Ни других машин, ни лая собак, ни криков птиц. Ничего. Все застыло, как в янтаре. Это было тяжело, это было невыносимо, как бы Чимин ни старался слушать свое дыхание, и потому он вскочил, как от удара током, когда услышал шорох пластикового пакета.       Юнги открыл машину, сел и положил продукты на сиденье к пассажирской двери, потому что Чимин сразу к нему придвинулся и прижался. Это было неловко и неудобно, но Юнги ничего не сказал. Выглядел нормально, насколько возможно, может быть, даже чуть больше по какой-то странной и неизвестной причине. Как будто ничего страшного не происходило, просто устал после работы, не более.        И все же телом Чимин ощущал его непроходящее напряжение, и каждое движение рулем, каждое переключение передач давалось Юнги с трудом. Так и хотелось сказать ему: «Хватит! Перестань молчать! Пожалуйся хоть на что-нибудь! Скажи, как тебе трудно!»       Но Чимин лишь сжал зубы, проглотил боль и дождался, когда они будут дома. Друзья сзади тоже молчали. «И тебе бы стоило навсегда заткнуться», — сказал голос. Чимин ему ничего не ответил и с благодарностью принял помощь Юнги, чтобы выйти из машины и дотащиться до дома.        Там было холодно и темно в первые минуты и все равно гораздо лучше, чем в больнице, а потом Тэхен включил обогреватель, свет в гостиной и на кухне, какой-то спокойный фильм на телевизоре, а Юнги сразу пошел готовить. Чимин же как-то потерялся и обнаружил себя стоящим в коридоре между двумя мирами.        Он видел, как Тэхен кутает Чонгука в плед, слышал, как шепчет ему что-то и успокаивает, обнимает и целует. Видел кадры фильма, по одному с большими промежутками, в котором светило солнце и герои улыбались друг другу. Слышал запахи еды с кухни, видел, как Юнги готовит, будто у себя дома, но медленно, заторможенно. Казалось, готов был упасть, но продолжал, не поднимая головы от ножа и доски. Видел, как в кастрюле закипал готовый бульон из коробки, как туда падали овощи и кусочки курицы. Смотрел на все это, и его самого там не было. Чимин не двигался, не понимал, почему не может, почему никто не видит его, не замечает.        А потом Юнги позвал всех:       — Ужин готов!       Сколько прошло времени? Чимина это не волновало, просто было интересно, ведь он все еще стоял в коридоре. Только моргнул — и оказался за столом. Тэхен привел Чонгука, они сели рядом. Юнги поставил перед каждым по тарелке куриного супа с мелкой лапшой и на середину стола упаковку крекеров без соли.        — Спасибо, — сказал Тэхен, а Чонгук кивнул и только движением губ повторил благодарность.       — Надеюсь, будет вкусно, — Юнги чуть улыбнулся и сел рядом с Чимином.       — Выглядит мило, — прошептал Чонгук.       — Мама готовила такое, когда я болел…       Чимин с трудом сглотнул и не смог поднять взгляд от тарелки. В некрепком прозрачном бульоне плавали крохотные кубики морковки, чуть побольше — кубики картошки, короткая лапша и на дне прятались кусочки курицы. Пахло несильно, но вкусно, и желудок умолял съесть это все до последней ложки, сопротивлялось только горло, которое тьма сжимала и царапала.        Они поели молча под глухие звуки фильма, доносившиеся из гостиной. Чимин заставлял себя есть и суп, и крекеры, и в конце концов, увидев дно тарелки, чуть не расплакался. «И вот в это превратилась моя жизнь?» — словно крик чайки в вышине неба прозвучала эта мысль, и он закрыл лицо руками. Чимин не мог, Чимин рассыпался на мелкие кусочки, Чимин хотел лишь плакать и прятаться под одеялом от всех страшных монстров на свете, что пришли за ним одним, а сам столько всем обещал. Все будет хорошо, скоро все закончится, я все исправлю. Только каким образом?        — Ты молодец, мандаринка, — мягко сказал Юнги и погладил его по спине. — Кому-то сделать чай? Я купил ромашковый, должен успокоить немного.        Его голос звучал слишком нормально для всего, что происходило в последние восемь дней. Чимин не мог это принять, но согласился на чай. Чонгук с Тэхеном тоже, но сразу ушли наверх с кружками, и едва было слышно, как дверь комнаты тихо закрылась.        Хотя шаги радовали душу не меньше, чем куриный суп — желудок. Это был дом, и это было тепло. А еще это все оставалось настоящим и живым вместе с ними.        — Мандаринка, тебе нужно выпить лекарства, — Юнги поставил на стол перед ним стакан воды, а на ладонь положил две таблетки.        Чимин покорно их выпил, почти захлебнулся водой, покашлял, скривившись от боли, а потом спросил:       — Юнги, как ты можешь?       — Могу что?       — Все это… решать что-то, заботиться обо всех, быть спокойным…        Юнги грустно усмехнулся, взял его ладонь в свои теплые нежные руки, поцеловал тыльную сторону, там, где недавно стоял катетер, а потом прижал к своей щеке, прося ласки. Чимин погладил его, пока сердце все еще изнывало от боли.       — Я не могу, Чимин-и, — прошептал Юнги, закрывая глаза. — Я лишь пытаюсь, потому что кому-то нужно это делать.       — Но почему ты?        Чимин осторожно убрал прядь волос с его лба загипсованной рукой, а вторая к щеке будто намертво приклеилась.        — Я должен.       — Это неправда.        — Пойдем, я наберу тебе ванну, ладно? — Юнги вздохнул и убрал ладонь от своей щеки, а потом совсем тихо: — Она тебя так испачкала…        Чимин оперся о его руку, поднялся и пошел с ним в ванную. А про себя ужасался: тьма стала частью их жизни. Медленно пробиралась в самое дорогое. Замещала собой все. Чимина бросило в дрожь от звука воды, от теплого света и мягкого коврика под ногами.        Юнги принес чай, они пили из одной кружки, пока ванна набиралась. Нельзя было отойти и на шаг, это чувство крепло, пока ночь за окном сгущалась. Из темноты уже выползали чудовища. Все ли двери в доме закрыты? А в сердце?        От горячей воды поднимался пар, и в комнате стало совсем тепло, не ярко, безопасно. Юнги разбавил воду, постоянно проверял пальцами, чтобы не была слишком горячей или холодной, и придерживал Чимина, сидевшего на бортике ванны. Потом забрал кружку и помог снять одежду.        Раздеваться Чимину стало вдруг стыдно, неприятно, почти мерзко, потому что тьма запятнала его, пометила так, что не смоешь. Он боялся на себя смотреть и поэтому смотрел только на Юнги. Они словно уже были в этом моменте своей жизни, но когда это было, Чимин вспомнить не мог. Что-то похожее: обнажение и доверие, уязвимость и забота. Или это случалось десятки раз? В каждый из них Юнги был самым бережным из всех, кто встречался Чимину. И казалось, платить за это нечем.       Хотя Юнги почему-то ничего не просил. Никогда. «Неужели совсем?» — спросил себя Чимин, забираясь в ванну. Это правда, он сам всегда предлагал, ведь в его мире все имело определенную цену. Любовь же в прайс-лист никак не укладывалась, и порой непонятно было, что с ней делать.       Ее было много, даже слишком. Она звучала шепотом моря в каждом прикосновении, в каждом движении и слове. Чимин сидел в ванне, свесив руку с гипсом через бортик, смотрел в пустоту перед собой и почти не двигался, только дышал. Терпел боль и принимал заботу с немой благодарностью.        Юнги подложил под локоть свернутое полотенце, чтобы было удобнее, и поправил его волосы, сбившиеся на лбу.       — Горячо? — спросил он шепотом.       Чимин покачал головой.       — Нормально. Почти… как раньше.       Он закрыл глаза, и на миг показалось, что все исчезло: ни боли, ни ночи за окном, ни шрамов, ни страха, что не дает уснуть, — только тишина воды и ощущение, будто он просто устал после долгого дня и кто-то любит его достаточно, чтобы помочь.       Юнги был нежен, кажется, больше, чем когда-либо. Очистил его кожу мягкой губкой, приласкал душу теплом своих искренних чувств. Потом сел на пол и взял полотенце, смочил его в теплой воде и аккуратно выжал.       — Сказали швы сутки не мочить, — напомнил Чимин, глядя, как пар поднимается вверх, словно растворяя реальность, правда, сказал это будто самому себе.       — Я просто вытру волосы, ладно? Осторожно. Обещаю.       Чимин кивнул и поджал губы. Из груди так и просились глубокие нервные вздохи, воздух тяжелел от пара, не заполнял легкие, но приходилось вдыхать понемногу, чтобы болело меньше.       Юнги нежно провел влажным полотенцем по шее, по затылку, стараясь не задеть свежие швы, потом по вискам, лбу. Делал это так, будто очищал не только тело, а все то, что тьма оставила на коже и под ней: страх, кровь, унижение, усталость.       Иногда капля воды сбегала по щеке, и не сразу было понятно — это вода или слеза. Юнги вытирал и то, и другое, не спрашивая.       — Все нормально. Я рядом, — шептал он. — Ты чистый. Ты живой. Все хорошо.       Чимин дрожал. Не от холода — от того, как бережно к нему прикасались. Казалось, он этого не заслуживает. Казалось, это слишком. Но он не отстранялся.       — Мандаринка, ты понимаешь, что сегодня произошло? — спросил Юнги.       Чимин открыл глаза, посмотрел на него с немым вопросом.       Юнги продолжал осторожно вытирать волосы, дышал с трудом, медленно, протяжно, словно его легкие разрядились и скоро должны были выключиться. Пальцы дрожали, но все движения рук оставались спокойными и бережными.       — Она не смогла победить, — едва слышно прошептал Юнги. Тьма могла услышать. Могла разозлиться. — Мы дали ей отпор, мы выдержали.       — Выдержали? Посмотри на меня! — Чимин отпрянул, повернувшись к нему лицом, и прижался к стенке ванны. Вода всколыхнулась, пошла волнами, зашептала что-то. — Я ничего не выдержал! Я готовился умереть там, пока ты не нашел меня.  Еще один удар по голове — и все… Она просто игралась, но ей ничего не стоило меня убить.       Юнги убрал полотенце и вздохнул. Силился сохранить призрак улыбки на губах, не упасть с лезвия ножа, на котором балансировал, а руки нервно дергались от каждого услышанного слова. Он сжал губы и посмотрел на Чимина. На все его синяки, на все царапины и порезы, на швы на лице, что навсегда останутся шрамам, на красные глаза, разбитую губу.       — Я пошел за Миссиз, — продолжал Чимин, а Юнги все молчал. — Хотя теперь даже не знаю, была ли она настоящей. Тьма все знает про нас, знает, где нам больно. И как… как ее победить?        Слезы задушили, и Чимин начал задыхаться, но больше не мог и, если честно, едва ли хотел бороться с этим. Юнги вдруг дернулся, схватил из воды его руку и потянул на себя. Прижал мокрую ладонь к груди и поцеловал. Порывисто, осторожно, и сказал лишь:       — Вместе.       Но в дрожащем голосе не было ни капли уверенности. Юнги затрясло от страха, и Чимину стало стыдно за свои слова. Ни «прости», ни «спасибо» сказать он не мог и только отвернулся, заставляя себя дышать нормально. «Что-то закопошилось» в груди, потому что захотелось согласиться с мыслями Юнги.       — Эй, мандаринка, не надо, прошу тебя.       Чимин снова расчесывал себе грудь, едва не намочил гипс и, кажется, пытался сделать в грудной клетке дыру, чтобы достать все это из себя. Юнги остановил его руки, и в глазах не было ничего, кроме сожаления, с которым не справиться.       — Ты и не знаешь, Чимин-и, — надломленным голосом сказал он, целуя руки, — какой ты сильный.       — Я? Ты шутишь?       — Ты. Сильный, добрый, красивый, смелый. Она схватила тебя первым, вцепилась сильнее, чем в кого-либо, а ты жив. И будешь жить, — Юнги поднялся, наклонился, чтобы Чимин обнял его за шею, и поднял его. — Я помогу.       Чимину хотелось возражать, спорить, отвергать, но он все принимал, что Юнги ему давал. Нет, это все-таки была тьма уже в самом сердце. Все запутала, все испачкала.        Юнги обтер Чимина мягким полотенцем, помог одеться и отвел в спальню на кровать. Оказаться чистым под теплым одеялом было настолько прекрасно после всего, что Чимин сразу закрыл глаза и расслабился.       — Тебе бы тоже, — вздохнул он, наощупь коснувшись волос Юнги. Жесткие и спутавшиеся, похожие на все вокруг.       — Я не буду закрывать дверь, — Юнги поцеловал его в лоб и поправил одеяло. — Скоро вернусь.       В спальне было тихо, шум душа из ванной убаюкивал. Лампа на тумбочке светила мягким, почти янтарным светом, отбрасывая на стены округлые тени. Они не дрожали, не дергались, а лишь покачивались чуть-чуть, будто пламя где-то рядом трепетало. В обычной жизни, всего пару недель назад Чимин бы уснул, но сейчас мог только прикрыть глаза и лежать, чувствуя, как смертельная усталость прокатывается по каждой мышце тела и постепенно уходит.       Юнги вернулся спустя несколько минут — чистый, в свежей одежде, хранящей запах его дома и легкого кондиционера для белья, с полотенцем на шее. Он вытер волосы на ходу, снял его и бросил куда-то в сторону. Выглядел как человек, переживший катастрофу, — живой, но уставший донельзя.       Чимин повернулся на бок и протянул к нему руку. Юнги лег рядом и сразу же обнял, не спрашивая, не колеблясь, будто только так мог убедиться, что тот здесь. Их тела сложились вместе, как два осколка, нашедшие прежнюю форму. Тепло перетекло от одного к другому, и оно было не телесным, а почти звуковым — ощущалось в дыхании, в ритме сердец.       Запах мыла, ромашкового чая, немного пара, чуть-чуть аптечной стерильности — все это вплелось в аромат этого момента. Юнги тихо дышал в шею Чимину, а потом прошептал:       — Мне страшно, — вот так просто, и совершенно по-настоящему. — Правда. Мне никогда не было так страшно.       Он говорил медленно, будто сам себя слышал впервые.       — Я ехал туда и не знал, что найду. Не знал… жив ли ты. Не знал, останется ли хоть что-то… — Юнги прижал Чимина крепче. — Я думал, я сойду с ума, если опоздаю.       Дрожь в голосе резонировала с болью, что расползалась тенями по углам, пряталась под кроватью. Чимин тихо прижался к нему лбом, ни слова не говоря. Голова звенела от тишины и усталости, но в этой тишине были только они двое. Снаружи мир рушился, но здесь все еще держалось.       На чуть-чуть. На одну ночь. На одно прикосновение.       — Я... — Юнги замолчал, глотнул воздух, снова собирался с силами. — Я даже не знаю, как пережил этот день. Только знал, что должен добраться. Найти. Забрать. Забрать тебя домой. Хоть что-то вернуть…       Он с трудом выдохнул и прижался губами к виску Чимина.       — Если бы тебя не было… — Юнги покачал головой, — не знаю, что было бы со мной.       Пальцы Чимина медленно двигались по его спине, как будто тоже искали в этом мире что-то настоящее.       — Я здесь, — шептал он, и прикосновения вторили. — Мы оба здесь.       Внизу что-то скрипнуло — может, старые половицы, может, ветер. Но никто из них не отреагировал. Тело привыкло вздрагивать от любого звука, но хотя бы сейчас это было неважно. Только дыхание, только свет лампы, только запах чистоты и дома, котором возрождалось тепло. Биение сердца, больного и упрямого.       Минуты текли вязко, как мед. Юнги в какой-то момент шевельнулся, потянулся к выключателю — и тут же остановился.       — Не буду выключать?       — Нет, — выдохнул Чимин, — оставь.       — Пусть тьма пока подождет, — Юнги словно продолжил его мысли, до которых тот сам дойти уже не смог.       И тьма действительно ждала, притаившись, замерев за стенами. А внутри комнаты оставалось то, что было дороже всего: тепло, близость, тишина.       Они заснули не вдруг — просто замедлились, замолчали, тела расслабились, и реальность размылась. Дыхание стало мерным и тихим, одинаковым у обоих. Юнги держал ладонь у Чимина на груди, словно это было важнее всего на свете — каждое мгновение знать точно, что сердце там бьется. Чимин прижимался лбом к его щеке, чуть поглаживал руку, пока еще оставались силы.       Очередная ночь наступила, и снова город никак не засыпал. Шумел вокруг снаружи, но закрытые окна приглушали его, превращали в невнятный шепот жизни на грани, которую Чимин и Юнги пока еще не перешли, а значит, могли попытаться поспать еще немного. Собрать отдых по крупицам. Все, что им осталось.        Юнги уснул первым, Чимин слышал сквозь пелену дремы, как он вздохнул и засопел, хотя продолжал прижимать к себе так же крепко. Теплые тени шли кругами под веками, увлекали за собой, но идти за ними было страшно. Ведь там снова будут крики, кровь, чавкающие звуки и смерть. Чимин был уверен и в конце концов, абсолютно изможденный, согласился именно на это, когда упал в забытье, точно в пропасть с высокого обрыва.       Но там никто не закричал.       Сначала казалось, что сон был бесконечным, темнота вокруг заполнялась тишиной и чем-то густым, как облако, и ничего плохого там не оказалось. А потом все смешалось, все смазалось, и Чимин понял, что не спит. Но и не бодрствует. Он оказался где-то между, замер в полном умиротворении. Подумал, может быть, так ощущается смерть? Когда ты просто уходишь, то самое последнее мгновение.        И вдруг под одеялом нежные руки провели по его талии, по бедрам. Не спешили, не изучали, потому что знали, как и где нужно прикоснуться, чтобы не напугать, а согреть, доставить удовольствие. Чимин услышал чуть сбитое дыхание совсем рядом, оно приблизилось, и тепло обожгло шею. Мягкий поцелуй в ямочку за ухом. Ласковые пальцы забрались под футболку и погладили едва коснувшись. По коже разбежались мурашки, и Чимин вздохнул с тихим стоном. Это было так приятно, что он машинально заерзал, стараясь получить больше и отдать взамен столько же. Прошелся пальцами по спине, по талии к плечу.        Влажные легкие поцелуи прочертили дорожку по его груди к животу, руки развели колени в стороны. Черт возьми, это было в миллион раз лучше ударов ногами и железной битой! Чимин принимал каждое прикосновение и поцелуй, вздыхая и подаваясь к родному теплу. Пусть и пахло от него иначе. Антисептиком, больничным адом, который им пришлось пройти.        Чимин хотел забыть все последние дни, хотел забыться и улыбнулся, когда наконец любимые губы коснулись его губ. Они целовали так осторожно, будто боялись разбудить, но страстно этого желали. Теплая, нежная рука легла на пах, чуть сжала, и Чимин тихо простонал.       — Юнги…        Казалось, чего-то не хватало. Их музыки, запаха сигарет, маленькой игры, в которую они всегда играли. Чимин зарылся рукой в его волосы, приблизился, приоткрыв рот, но не поцеловал. Ждал нервного выдоха в губы, миллиметра до прикосновения, но он сразу поцеловал снова. Нетерпеливо, слишком лично. И все еще — не было тревоги. Только сладкий полусон, дыхание, кожа к коже, чужие пальцы на его бедрах, на животе, на груди. Почти ничего, но в этом почти — вся страсть мира.       Чимин сжался под телом, которое будто спустилось сверху — аккуратно, неторопливо, ласково. Прикосновения были такими… любящими. Или казались такими, а потом в голове вдруг затикали часы.        Он приоткрыл глаза, еще не в силах проснуться по-настоящему, и увидел над собой лицо.       Мир дрогнул. Все застыло. Чимин моргнул, вгляделся в полумрак, а в нем — глаза. Не те. Чужие. Не Юнги. Это был не он.       — Джей Кей? — голос был сдавлен, как у человека, который тонет. Или которого душат.       Тот замер. Чонгук, действительно Чонгук, нависал над ним, испуганный, побелевший, застывший в движении, как человек, попавшийся на месте преступления, которое его заставили совершить. Рука его была на бедре Чимина. Губы — все еще слишком близко.       — Чимин… я… — выдохнул он.       Это все-таки был кошмар. Теперь наяву. Чимин повернул голову и увидел Юнги. Тот молчал. Его глаза были открыты, и в них… не было ничего. Ни боли, ни ужаса, ни ненависти. Только тишина. Пустота, черная, как шахта. Он все видел. Не спал. Видел их. Видел Чонгука.       Чимин не смог пошевелиться.       Словно и вправду кто-то сжал его за горло — не Чонгук, не тьма, не Юнги. Сам страх. Тот, что рвет на части, когда ты все понял, но еще не знаешь, что с этим делать. Глаза болели от сухости, губы онемели. В горле стоял привкус железа, как будто это уже случилось однажды, уже было.       Чимин лежал, глядя в темноту между ним и Юнги — эти несколько десятков сантиметров. И пропасть. Чимин отвернулся, не выдерживая мира, который рухнул прямо на него.       — Встань, — выдавил Чимин, не узнав свой голос, и уперся рукой в грудь Чонгука.       Тот не сдвинулся и на миллиметр. Плечи вздрагивали, будто он рыдал, но где-то глубоко внутри, там, где все еще оставался собой нетронутым, губы были искусаны, дыхание — сбивчивое, нервное. Он выглядел сломанным. Но не осознающим насколько.       — Встань, — чуть громче, сдавленно. — Уйди.       Чимин подтянул одеяло к животу, все еще дрожа, сжав зубы, чтобы не вырвалось то, что подступало к горлу, — и отвращение, и жалость, и тошнота, и дикая, разъедающая вина.       — Чимин… я… я не хотел… — прошептал Чонгук, дернулся, будто хотел коснуться его снова и поцеловать.       — Не трогай меня! — выкрикнул он, и голос прозвучал хрипло, с болью, сорвано.       Юнги даже не шелохнулся.       Часы затихли. Кто-то удалил их. И вдруг Чонгук будто очнулся. Он резко сел и съехал на пол, как тряпичная кукла, упал на колени рядом с кроватью и схватился за голову.       — Прости… оно словно… ты… я… не знаю, что со мной…       Чимин почувствовал, как дыхание сбилось. Все тело гудело, каждая клетка кожи орала, что случилось что-то ужасное, и нужно выбраться. Срочно. Не думать. Не чувствовать. Не оглядываться. Только уйти.       Он резко встал. Колени дрожали, кружилась голова, но он стоял. В футболке, в нижнем белье, с гипсом и растрепанными волосами, но стоял. Удерживал себя, все еще не понимая, какого хрена кошмары посмели стать реальностью. И что это вообще было.       — Идем, — сказал он тихо. Глухо. — Ты должен вернуться к Тэхену.       Чонгук поднял на него глаза — детские, напуганные, искаженные горем. Но Чимин глянул на него лишь на секунду и отвернулся.       — Пошли, — повторил он. — Сейчас же.       Чимин протянул открытую ладонь, не решаясь, боясь посмотреть ему в глаза. Чонгук несмело взял за руку и поднялся. Совершенно другое прикосновение, другая дрожь, другое тепло — все, что на самом деле принадлежало Чонгуку, настоящему и живому, а сейчас — до смерти перепуганному ребенку. Они пошли к выходу медленно, будто пол под ногами расходился трещинами и ускользал.        А в спину им — молчание Юнги. Он остался лежать. Ни один звук не выдал, что он хотя бы жив. Или слышит. Или все еще с ними.       Чимин отвел Чонгука в комнату дальше по коридору, к Тэхену. Заглянул краем глаза в чужую полутьму, увидел силуэт на кровати и подтолкнул друга к двери.       — Иди к нему, — прошептал Чимин, отходя в сторону.       — Я...       — Просто ляг рядом, — перебил он. — Просто будь рядом. Больше ничего не делай.       И закрыл за ним дверь.       Спиной прислонился к стене в коридоре, и только тогда — заплакал. Совершенно беззвучно. Почти не дышал, боялся даже скрипнуть половицей. Как будто его собственное тело не имело права больше ни на один звук.        В голове все смешалось в кучу: все глаза, все руки, все вздохи и все молчание, в котором было слишком много. Прежде чем вернуться, Чимин хотел хотя бы выкинуть из головы, забыть глаза Тэхена. Это, казалось, была последняя капля, его сознание переполнилось ужасом, с которым невозможно справиться.        Тэхен тоже не спал, но все понимал, абсолютно все и, похоже, видел, как Чонгук уходит от него, может быть, что-то слышал из-за стены. Шорохи, стоны, поцелуи. Но… не мог и пошевелиться. Не мог ничего сделать, потому что тьма забрала его тело.       Чимин вытер щеки, сдавленно всхлипнул и пошел обратно. Юнги даже не двинулся с места, все так же лежал спиной к двери. Может, и его тело ему не принадлежало? Тьма игралась с ними, как с жучками в банке, издевалась и хихикала. Потому что могла. Потому что знала, где им больно. И теперь точно, она была везде, от нее больше нельзя было спрятаться.        — Где одежда? — спросил Чимин, и голос надломился.       Юнги не ответил, и он сам нашел в темноте рюкзак, нашел в нем спортивки и надел их. Хотя чувствовал, что будь на нем хоть десяток слоев одежды, безопасности не прибавится. Теперь уже все — оно испачкало все, что можно было, все самое личное. Плюнула в душу, как хренов Вэнс Тэннер — в рот.       Чимин содрогнулся, закрыв лицо рукой на секунду, потом прошел к окну, открыл его настежь и лег в кровать, отвернувшись, подтянув колени и сжавшись. Только тогда Юнги отмер, придвинулся и нежно обнял со спины, прижал ладонь к груди над сердцем.       Молчание было родным, но невыносимым.       — Я люблю тебя, Юнги, — прошептал Чимин, и слезы снова собрались пеленой на глазах, защипали в носу, и то, что «копошилось» в груди, взревело и заметалось, точно бешеный дикий зверь.       Чимин заплакал, но уже не смог быть тихим. Заскулил, застонал от боли в подушку. Ему снова ломали кости, его снова били, снова харкали в него и вдавливали в грязь лицом.       — Не слушай ее, — словно шелест деревьев, но не за окном, а совсем рядом. — Не иди за ней.       — Юнги, я думал, это был…        — Я люблю тебя, Чимин-и. Я всегда люблю тебя… Прости меня…        Такой странной была дрожь в его голосе. Чимин ее испугался, повернулся и увидел слезы на лице Юнги. Горькие, откровенные слезы. Впервые. Чимин смахнул одну — мокро, реально и хуже некуда. Он ничего не сказал, только прижался к нему всем телом, доверяя сам и принимая чужое доверие в удивительной гулкой тишине ночи.       Она сгущалась, становилась глубже и расходилась холодом под кожей. Воздух был тяжелым, почти неподъемным. На утро стало ясно почему, только как дожили до этого утра, никто из них не понял.       Это был не сон, не реальность. Что-то между. Зыбкое и неустойчивое, в которое проваливаешься только глубже, если пытаешься выбраться, но падаешь — и оказываешься на новом витке спирали. Это было невыносимо, но другого не осталось. Иногда часы тикали, иногда замирали, а потом снова, и так по кругу, казавшемся бесконечным. И в конце концов, когда утро настало, оно словно стало лишь продолжением ночи.       Чимин открыл глаза лишь на секунду, чтобы убедиться, что тепло его не обмануло, что оно на самом деле рядом, и закрыл снова. Юнги обнимал его все так же, смотрел в пустоту и будто не спал вовсе. Разве что дремал с открытыми глазами, боясь упустить реальность и позволить ей снова стать кошмаром наяву. В комнате пахло потом, лекарствами и тяжелой, отработанной болью. Молчание разносилось эхом в напряженном воздухе, такое же, как раньше, и совершенно иное — разделенное.       Небо за окном только слегка посветлело, совсем немного. Все четверо, они встали одновременно, будто что-то сказало им — пора, и скрип половиц под ногами возвращал дому воспоминания о времени, когда люди в нем были живыми по-настоящему, целиком, а не на половину.        Друзья спустились вниз и оказались на кухне. Вместе, но по одному. Цифры на микроволновке показывали 5:43. Как будто надо позавтракать и собираться в школьную поездку. Автобус выезжает в половину седьмого, время в пути три часа, по плану: экскурсии по музеям, обед, что-нибудь еще. Так это однажды было? Чимин не мог вспомнить, только видел это ощущение, витающее вокруг него полупрозрачным облаком. Ощущение какой-то другой жизни, которая однажды и правда была у них. Но не теперь. От нее остался только терпкий запах кофе, Юнги с Тэхеном сварили его вместе для всех. Никто ничего не говорил вслух, но каждый что-то обсуждал молчанием. Это случилось, и отрицать было невозможно, глупо и бесполезно.        Чимин и Чонгук, сидевшие за столом друг напротив друга. Юнги и Тэхен, стоявшие у кухни плечом к плечу. Все все знали, понимали, что произошло, а ночь все равно возвела призрачные стены. Кажется, даже пар от кружек, лениво поднимаясь вверх, ударялся о них, облизывал и полз ровно прямо по ним.        Чимину было плохо. Боль, притупленная обезболом, который он принял сразу, как они встали, и дискомфорт во всем теле — это словно вытягивало из него жилы, медленно и с завидным упорством. Все тянуло, каждую мышцу, горячая боль растекалась по ним. Дрожащее внутри напряжение не позволяло усидеть на месте, но двигаться Чимин не мог — у него не было сил, поэтому его потряхивало, дергало, сжимало. Он утопал в этих ощущениях, а потом поднимал взгляд и видел: с ними всеми происходит одно и то же. Будто сама реальность пыталась их из себя вытолкнуть или раздавить, как мелких беззащитных букашек.       Завтракать никто не захотел, и об этом не надо было даже говорить. Только кофе, и то как последняя радость жизни, которое тело еще могло принять. Юнги, конечно, тоскливо поглядел в нутро холодильника и на плиту, но бросил идею что-то приготовить и сел за стол к остальным. Рядом с Чимином, так, чтобы касаться плечом его плеча. Они пытались сделать вид, будто ничего не случилось ночью, и пили кофе в полной тишине, но даже так не услышали шагов на веранде, шагов в коридоре, и вздрогнули, когда раздался стук.       Скромный, тихий звук, извиняющийся заранее стук костяшек пальцев по дверному косяку. Парни обернулись и увидели Лэсси. Что-то плохое с ней случилось, и выглядела она невероятно странно, как будто увидела слишком много: мокрые спутанные волосы, помятая одежда чуть испачкана и, кажется, след чьих-то грязных пальцев на плече ее светло-голубой футболки. В руках — зачем-то огромный бокс с целой кипой панкейков.       — Привет, — прошептала Лэсси. — Можно войти?       Дверь все-таки была не закрыта все это время, но Чимин подумал, что это неважно. Для тьмы двери больше не имели никакого значения.       — Конечно, заходи, — ответил Тэхен и кивнул на свободный стул, приглашая сесть. — Кофе?       — Да, спасибо…        Лэсси прошла к столу, поставила бокс на середину и села на узкой части, так, что до нее никто не мог дотянуться.       — Если захотите, — пробормотала она и вздохнула, смотря на принесенные панкейки. Свежие, судя по конденсату внутри, и пахли вкусно. — Я не… не знаю, зачем, просто… подумала надо что-то приготовить…        Ее губы дрожали и, кажется, совсем не от холода. Чимин вглядывался в лицо Лэсси и узнавал чувства, которые терзали ее сердце и заставили прийти сюда, но сесть подальше.       — Спасибо, — с теплом сказал Чонгук и потянулся к панкейкам. — Пахнет очень вкусно.       Они не хотели есть, и делать это  было сложно, но как будто нужно, и хотя бы ради приличия и благодарности за заботу они все взяли по блинчику и съели, запивая кофе. Лэсси немного расслабилась, потерла лицо дрожащими руками и обняла себя за плечи.       — Ребят, а вы… не знаете, где Хоби? — спросила она, и на имени ее голос сломался. Рука дернулась ко рту и зажала его.       Друзья переглянулись, спрашивая друг друга «он не писал тебе?», и каждому был ответ «нет».       — Думаю, отец все-таки увез его, — сказал Юнги с тяжелым вздохом. — Надеюсь, подальше отсюда.       — А куда? — Лэсси вздрогнула и наклонилась вперед, вцепившись пальцами в край стола. — И почему он не отвечает? Не берет трубку?       Юнги пожал плечами и отвел виноватый взгляд. Сказать ему больше нечего было, как и остальным. У Чимина же внутри все задрожало, будто землетрясение или извержение вулкана назревало, и звонкая мысль заставила часы снова затикать. «Нам нужен Хоби». Он этого не знал наверняка, но побродил по памяти, пропуская какие-то тихие слова за столом мимо ушей, осторожно потрогал клубок тьмы в своей душе и подумал, что их было пятеро в тот день, когда они открыли шахту.       Только Чимин так и не сказал об этом вслух. Они все допили кофе и переместились в гостиную. Тэхен обнимал Чонгука, Юнги держал Чимина за руку, Лэсси сидела в кресле и обнимала свои колени. Тишина между ними шептала что-то нехорошее, но они не прогоняли ее, а снаружи за окнами в пол мир темнел, будто день передумал существовать и снова уступал место ночи. Это были тучи, иссиня-черные грозовые тучи, огромными волнами накрывавшие город. Гроза зрела в них, клубилась, дребезжала почти ощутимым напряжением.       Будто бы игра в молчанку, и Лэсси не выдержала первой — несмело взяла пульт и включила телевизор. Лучше бы она этого не делала. Но завороженно щелкала пультом, и каждая смена канала будто щелкала чем-то внутри.       — …сегодня власти приняли решение закрыть все учебные заведения города на неопределенный срок. Учитывая сложившуюся обстановку и участившиеся случаи насилия…        Голос искажался, словно запись на старой пленке. Репортер, молодой мужчина в сером пальто и с таким же серым лицом, стоял перед зданием школы и постоянно оглядывался через плечо. Микрофон скакал у него в руке, а волосы были мокрыми, и с них капала вода, хотя дождя не было.       Щелчок.       — …что городская больница переполнена. Врачи и медсестры работают почти без перерывов вторую смену подряд. Пациенты размещаются в коридорах, в машинах скорой помощи. В отдельных случаях людей отказываются госпитализировать из-за нехватки мест, поэтому администрация просит…        Фон был размытым, но на большом экране за спинами ведущих можно было различить силуэты на носилках и яркие красные и розовые пятна. Мужчина и женщина за столом студии сидели прямо без единого движения. Они не моргали.       Щелчок. Обратно.       — …в полицейском участке остаются всего два офицера. Остальные не выходят на связь. Представитель департамента отказался от комментариев…        Мужчина в крупных очках был бледен, тяжело дышал и смотрел куда-то в полном шоке, постоянно поглаживая свои редкие всклокоченные волосы. Они оставались у него между пальцев.       Щелчок. Вперед.       — …исчезновения…        Щелчок. Назад.       — …лесопилка также закрыта…       Щелчок. Вперед.       Серый экран с помехами.       Щелчок. Вперед.       Заставка «Технические работы».       Щелчок. Вперед.       И Лэсси бросила пульт на стол и уронила лицо в ладони. На экране остались две женщины на диване с фоном из карты погоды. У одной по щеке была размазана тушь, у другой расстегнутый пиджак съехал с одного плеча, и у обоих плохо уложенные длинные волосы и пустые красные глаза.       — …да, Крис, похоже, что на город надвигается гроза, стоит быть осторожнее, — монотонно и медленно говорила женщина с размазанной тушью. — Как всегда, рекомендуем оставаться дома, и не забудьте снять белье с уличных сушилок, обещают ливневый дождь до следующего утра…       Никакой паники больше не было. Страх не заставлял никого кричать. Остались только усталость на грани с полным бессилием, беспомощность и тишина в голосах, что говорили просто потому, что всегда это делали.       Чимин сглотнул и отвел взгляд от экрана. Неужели все это могло быть реальным? Не хотелось верить, отчаянно и до крика, но больно-то было по-настоящему, на все сто процентов или даже больше.       Тэхен сидел, наклонившись вперед, пялился в экран с нескрываемой ненавистью и отвращением, но держал руку Чонгука, нежно сжимая и поглаживая, а тот замер где-то между телевизором и столиком и ничего не видел. Юнги закрыл глаза, будто пытался спрятаться от измученных ведущих, но видно было, как внимательно их слушал.       — Господи, это кошмар… — вздохнул Тэхен и потер лоб. — Просто бред…        — Это похоже на конец, если честно, — прошептал Чонгук.       Он издал странный звук, будто смешок, смешанный со стоном от невыносимой боли, и Тэхен тут же обнял его, прижал к себе и погладил по голове, точно ребенка. Чимин смотрел на них мимо Юнги и чувствовал, как внутри нарастает гул, похожий на гудение проводов перед тем, как что-то перегрузится и выключится навсегда.        — Чимин, — вдруг прошептала Лэсси, — сегодня будет такой дождь… — она замолчала и лишь через пару секунд договорила: — …что скроет все. Или откроет.       Она смотрела сквозь него и почти не дышала. Казалось, это не ее слова вовсе. Что-то другое залезло ей под кожу, в черепную коробку и сказало это ее губами и языком. И тут снаружи сверкнула молния.       Все замерли в ожидании и обернулись к окнам, даже ведущие на экране замолчали. Грома все не было, и это казалось таким неправильным. Напряжение росло, физически ощутимое, и Чимину захотелось закричать. Но тут гул наконец прокатился по небу, заполнил все пространство. Как будто что-то приближалось, огромное и неостановимое. Уничтожающее, очищающее.       Юнги вдруг встал и ушел. Чимин обернулся, не успел остановить его и только наблюдал, как в коридоре исчезает его фигура. Язык не ворочался во рту, отсох. «Не уходи!» — хотел он сказать и проглотил эту стыдливую мольбу. Испугался, что хлопнет входная дверь, но Юнги повернул к лестнице.       Еще одна вспышка осветила небо и разогнала полутьму в комнате.       — Надо что-то делать, — сказал Тэхен, и его слова украл раскат грома. Громче и ближе.       — Но что? — спросила Лэсси и всхлипнула. — Это все… такого ведь не бывает, да? Все как будто замкнулось здесь в круги, как у Данте.        — Ты не спишь, если надеешься на это, — небрежно бросил Тэхен, отпуская Чонгука. — Люди умирают по-настоящему, и мы тоже…       Чонгук не дал ему произнести это вслух и ударил в бок локтем.       — Ай! — вскрикнул Тэхен, и раздражение отразилось на его лице в свете очередной вспышки. — Если мы головы в песок засунем, это дерьмо никуда не денется!        Прогремел гром, и Чимин увидел Чонгука на краю обрыва. Готовился прыгнуть, а за спиной была тьма — отступать некуда. И они все здесь оказались.       — Тэхен, не кричи, — сказал Чимин и дал другу понять взглядом, что он сейчас что-то натворит.       Тот хотел было огрызнуться, как обычно, но посмотрел на Чонгука и взял его за руку.       — Прости, я не хотел…        Тэхен, конечно, теперь уже точно понимал, к чему может привести неосторожность, и стал успокаивать и ободрять Чонгука, который его, кажется, не слышал. «Да, не хотел», — подумал Чимин отворачиваясь от них и встречаясь со взглядом Лэсси. Она вдруг напомнила ему Миссиз. Белый, черный, рыжий — такими казались ее мокрые волосы в полутьме, хотя на самом деле были светлее. Лэсси рассматривала Чимина с искренним и наивным интересом и хотела ему что-то сказать, но не говорила.       А потом вернулся Юнги с флаконом антисептика и ватными дисками.       — Надо обработать швы, — сказал он тихо и принялся делать это, не дожидаясь ответа.        От первого же прикосновения к брови стало больно и неприятно, но это была лишь капля в море, и Чимин только прикусил губу, чтобы молчать.       — А что случилось? — Лэсси спросила это так, будто вдруг о чем-то вспомнила или только что пришла, и посмотрела на всех по очереди.       — Вэнс Тэннер, — глухо отозвался Чимин и наклонил голову, чтобы Юнги обработал швы на затылке.       — Вот сука! — прошипела Лэсси.       Все четверо удивленно посмотрели на нее, потому что это было так странно — слово, голос, выражение лица. Неправильно.        — Хотя этот был уродом всегда, — добавила Лэсси, и тут ее плечи прыгнули вверх так, будто она сейчас расплачется, но лицо осталось пустым.       — Если он еще жив, следующая наша встреча с ним окажется последней для меня, — мрачно сказал Чимин. — Так что надо что-то делать с этим.       Юнги закончил, оставил все на столе, и Чимин взял его руку, положил себе на колени и придвинулся ближе. Это было «спасибо», которое он не мог произнести вслух.       — Почему «если»?       — Потому что я сбил его на машине, — просто ответил Юнги, — а потом отмудохал. Не уверен, что он дышал.       Лэсси нервно выдохнула и зажала рот ладонью. Брови жалобно выгнулись, все тело затрясло. Но этот страх она проглотила, как и все они, и взяла себя в руки, тяжело дыша. Хотя то, как Юнги это все сказал, было грубо даже для Тэхена, Чонгук снова погрузился в темноту и осознание масштабов ужаса, а Чимина задавило чувство вины. Они все снова замолчали, говорила только гроза, подходившая все ближе к городу.       — А что-то… можно сделать? — неуверенно спросила Лэсси после очередного раската грома, который словно ударил ее в спину и заставил сесть на самый край кресла. — Чтобы это все… Моя мама… она звонила вчера и сказала, что они собираются возвращаться… но я не хочу… чтобы…       Собственные слова ее пугали, а что было в мыслях, Чимин мог представить, и ему стало так жаль ее. Ведь она была совсем не при чем.       — Может, — подал голос Чонгук, но голос прямиком с того света, — попробовать тот ритуал, который я в интернете видел?       — Думаешь, он такой же? — устало спросил Юнги, смотря в потолок, где мелькали тени, когда снаружи сверкало.       — Он похож, ну… там тоже были личные вещи…       — Я тоже все это гуглил, — с трудом сдерживая недовольство, сказал Тэхен. — Нашел целых пять таких же, только во всех слова разные, и условия тоже. И как понять, какой правильный? Я спрашивал на тех форумах, и никто мне ничего не ответил, блять, просто в пустоту писал как будто, просто дальше продолжали друг с другом обсуждать все это.       — Но мы ведь можем попробовать? — с надеждой спросила Лэсси. — Какой-то из них.       — А если у нас один шанс? — Тэхен вздохнул и отвернулся, хмурясь как от боли. — Или сделаем только хуже.       — Куда уж хуже… — прошептал Чонгук.       Отчасти так и было, хотя хуже было куда — хуже была смерть, а умирать никто из них не хотел.       — Юнги, — сказал Тэхен громче, — а ты что думаешь?       И посмотрел на него так, будто у старшего из них были все ответы и все решения.       — Я не знаю, — Юнги тяжело выдохнул и встал. — Как решите, так и сделаем, только машину надо заправить.       Он пошел на террасу, бросая разговор, в котором ничего дельного сказать не мог. Ему так и хотелось куда-то уйти, и Чимин увидел черные тени когтистых рук, что тянули его, вцепившись в плечи.       — А ты? — спросил Тэхен, ткнув Чимина в плечо.       — Больно, — шикнул тот и тоже поднялся, чтобы уйти.       — И куда ты? Эй! Сам же втянул нас в это, а теперь морозишься!       Это была не злость. Это была детская обида причем даже не на друга, а на саму реальность, ставшую кошмаром. Но все равно так ударила Чимину в спину, что он едва не упал. Крик разрывал его сознание на части, и часы тикали, и «что-то копошилось» в груди.       — Простите меня… — проскулил Чимин и почувствовал, что сейчас сломается, и это будет навсегда, но сжал кулаки и челюсти и спокойно, обреченно сказал: — Нас было пятеро в тот день. Шахту вскрыли пятеро, и пятеро должны ее запереть снова.       — И откуда ты…       Но Чимин уже не слушал его и вышел на террасу, не в силах больше отвечать на логичные до безобразия вопросы Тэхена. Они были его последней защитой, и защита эта рушилась на глазах. Даже эхо краха слышать в его голосе было больно, и оказавшись на улице, Чимин выдохнул.       Там, в гостиной, вина сгущалась настолько, что не давала дышать, но снаружи дул ветер и развеивал ее. Тучи казались чудовищными барханами пустыни, долиной смертной тени в небесах. Молнии сверкали, разрезая тьму нам самой головой, а гром сотрясал уставший город.       Юнги стоял на траве под высоким деревом на краю участка и курил, смотря наверх. Чимин подошел к нему и прижался к спине.       — Это опасно, — прошептал он. — Если молния…       — Я знаю, она мне все показала, — спокойно ответил Юнги, выдохнул дым и отдал Чимину истлевшую наполовину сигарету. — Я не умру от удара молнии, потому что это слишком просто и быстро для меня. Она хочет, чтобы сначала я увидел, как вы все умираете один за другим. Чтобы я смотрел и ничего не мог сделать. Ты ведь понимаешь?       — Да… — Чимин крепко затянулся, словил искры перед глазами и с удовольствием выдохнул. — Наверное, она видела это в наших снах.       — Ты хочешь попробовать ритуал?       — Не знаю… я… мне кажется, что это не поможет.       — Вариантов у нас немного. Либо это, либо попытаться снова поговорить с этим Майло, если он еще жив.       Ударил гром, и Чимин вздрогнул, машинально прижавшись к Юнги ближе. Сигарета закончилась, и время у них тоже заканчивалось. Часы тикали быстрее.       — Хоби не звонил тебе? — спросил Чимин. Ветер забрался под футболку, обхватил, словно хотел поднять и отбросить.       — Нет, а тебе?       — Не знаю, мой телефон…       Что-то ударило в спину, вонзило клыки, и Чимин отскочил, закричав. Запнулся о свою же ногу и упал. Тьма вспыхнула огромным чудовищем перед глазами, боль пронзила тело, и вдруг — вздохи, бормотание себе под нос. Чимин не поверил. Но Хоби копошился с фигурками гномов и пытался поставить их на место. А они все падали и падали.       — Чимин-и, — Юнги навис над ним, хватая за руки.       Он закрыл собой Хоби, Чимин оттолкнул его в сторону, но друга там уже не было, а гномы стояли на своих местах. Это было реально? На самом деле?       — Что случилось? Чимин, посмотри на меня! — Юнги держал его лицо в своих руках, и тепла больше не было.       Сверкнула молния. Небо разделилось пополам и обрушилось дождем. Чимин посмотрел Юнги в глаза и прошептал:       — Хен, нам надо вернуться… мой телефон… там…       — Прямо сейчас?        — Да!       Юнги не стал спорить. Он все понял. Поднял Чимина с земли и повел в дом, но лишь для того, чтобы сказать друзьям и сразу уйти через другую дверь. Часы тикали, и небу оставалось совсем недолго до окончательного падения.       Чимина трясло, сам воздух, заряженный электричеством, гудел у него под кожей, сжимал, бил призрачными разрядами, словно потусторонняя молния раз за разом ударяла в его ослабевшее тело. Он плохо осознавал происходящее, но знал, что нужно бежать. Весь город затих и молчал под темными тучами, друзья, поехавшие с ними, тоже, а у Чимина сердце билось так быстро, что болело невыносимо.       Он вжимался в сиденье, тряс ногой, не в силах остановить ее, и жадно впивался в тусклые, полустертые виды улиц за окном. Юнги не прикасался к нему, пытался вести машину и, кажется, удивлялся, как плохо у него это получается. Форд, явно не желавший вообще никуда ехать, потому что завелся только с четвертой попытки, вилял, вздыхал и недовольно рычал, когда нога вжимала педаль газа слишком сильно и резко. Ребята сзади молчали и просто ждали чего неминуемого и фатального, а дождь все быстрее, все злее барабанил по крыше и лобовому.       Машина въехала под навес заправки, будто в последний безопасный карман реальности, только абсолютно пустой, как на картинке, — все замерло. Лужи отсвечивали белым, фиолетовым и зеленым от неоновых огней и казались то химическими, то просто неестественно спокойными на фоне неба, готового взорваться.       Чимин нервно облизал пересохшие губы и сжал телефон Юнги, выпавший из кармана на сиденье, словно от этого зависела жизнь. Он не знал, зачем ему так важно вернуть свой, не знал, что там было, просто надо было. Надо и все. А вот на заправку, казалось, времени не было совсем.       — Юнги… Мы что, правда остановились? — голос вырвался сипло. Замерший с глухим рокотом Форд звучал как трагедия.       — Нам не хватит до пустыря и обратно. Я не собираюсь застрять там, — спокойно сказал Юнги и вышел.       — Блять… — Чимин стукнул кулаком по колену и не смог остановить дрожь.       — Эй, — Тэхен протянул руку сзади и сжал его плечо. — Мы доедем. Все нормально.       — Нет, не нормально, — прошипел Чимин, но остался сидеть, вцепившись пальцами в колено до побелевших костяшек.       — Чимин, что ты видел? — тихо спросил Чонгук, но будто уже и сам все знал.       Чимин обернулся и посмотрел на него на несколько долгих мгновений.       — Хоби…        Больше никто ничего не сказал, все просто ждали. Тьма играла в игру с ними, жестокую, беспощадную, и правил у этой игры не было. Она издевалась и хихикала, стуча дождем по крыше, а они — жучки в банке — не знали, что еще ей вздумается с ними сделать.       Юнги заправлял машину долго, и было страшно смотреть, как он выходит из-под навеса под небо. Ветер налетал порывами, срывал капюшон, будто хотел унести его самого. Чимин не сводил с него глаз, боялся моргнуть. Каждый миг казался как в кино — вот сейчас ударит молния, вот сейчас из-за колонки выскочит Вэнс или стая волков, или… черт знает. Но ничего не происходило.       Сходив до здания заправки, Юнги вернулся, вынул пистолет из бака, закрыл крышку и сел обратно в машину. Запах бензина ворвался внутрь, и с ним — ощущение, что если кто-нибудь скажет хоть слово — они все вспыхнут и взлетят на воздух.  Он посмотрел на Чимина — взгляд был почти мертвый, но там был немой вопрос: «Готов?»       Чимин кивнул.       Он был не готов. Ни к дороге, ни к пустырю. Боялся, что сейчас они туда приедут — и увидят тело хренова Вэнса Тэннера и его вонючий пикап. Но он еще больше боялся, что не увидят.        Ехать оставалось недолго, всего несколько поворотов, светофоры, на которых Юнги больше не останавливался, только сбавлял скорость, а потом рывком снова прибавлял. Путь из одного кошмара в другой, а дождь становился все сильнее, и гроза гремела раскатами, что отражались дрожью глубоко внутри.       Форд завернул по собственным следам в узкий переулок за здание с провалившейся крышей и остановился. Вздохнул, будто тоже устал. Юнги не стал глушить мотор, но и не вышел сразу, взявшись за ручку двери. Они все смотрели вперед, вглядывались в полутьму, разрезанную светом фар. Дворники быстро мелькали перед глазами, шуршали. Шарк-шарк-шарк. Скрипели, царапали, как когти по черепу изнутри. Красного пятна пикапа не было. Черной тени мертвого тела у забора тоже.       Чимин выдохнул, не зная, что лучше: живой или мертвый Вэнс Тэннер. Его все это ужасало одинаково, и боль не проходила, мешала думать, мешала дышать. Он открыл дверь и уже ступил прямо в лужу, но Юнги остановил его, осторожно коснувшись плеча.       — Надень кепку, — попросил он и сам взял ее с приборной панели и протянул ему. — Швы.       Чимин кивнул. Натянул кепку с логотипом Чикаго Буллз, сжав зубы и проглотив болезненный стон, и вышел под дождь.       Пустырь дышал тишиной. Но это была не обычная тишина — она была влажной, мучительной, подвижной, будто мир сдерживал дыхание, чтобы не потревожить то, что затаилось здесь, и у него не получалось. Форд бормотал что-то, пытался сказать: «Парни, поехали отсюда, это плохое место». Свет фар растекался по земле, цеплялся за неровности, за мусор, за грубые камни и выбоины, за лужи, темные от пролитой крови.       Дождь то усиливался, то спадал, как пульс, и это было хуже, чем просто ливень. Каждый порыв ветра приносил с собой воспоминания. Треск удара. Хрип. Крик. Звон металла. Тиканье часов и чавкающие звуки.       Чимин шагнул вперед, колени дрожали, дождь прибивал его к земле, и вдруг ноги сами остановились.       Он увидел себя.       Не отражение — настоящего себя, лежащего на сырой земле. Бледное лицо искажено от боли, кровь под ногтями, кровь ручьем льется по лицу, руки сжаты в кулаки, в глазах — страх. Над ним склонились не люди, а тени, и били, били, били — словно тьма решила испытать, до какого предела можно избивать живое существо, чтобы оно еще не умерло? Что с ним можно сделать, чтобы сердце билось, но молило о том, чтобы остановиться?       Он почувствовал это снова — удары, камни и осколки зуба во рту, грязные пальцы, кровь, слюна. В лицо летела грязь. Пыль забивалась в горло. Слезы и дождь сливались. Он не мог закричать. Ни тогда, ни сейчас.       — Чимин! — далеко, будто из-за стекла, прозвучал голос.       Чимин не ответил. Он опустился на колени. Пальцы провалились в грязь, и гвозди боли прошили ладони, как будто все снова происходило на самом деле, только теперь он не просто чувствовал, как его тело разрывает на части, как оно горит, но и видел. «Да, так и было, — буднично сообщил голос в голове. — Вот так жалко ты умираешь. Хоть бы сказал что-нибудь».        — Чимин, я нашел!       Тень Юнги выросла рядом и вспыхнула от молнии, прочертившей кривую полосу по небу. Он держал в руке черный прямоугольник, экран которого то включался, то гас. Телефон.       Чимин резко вдохнул. Крепкие руки обхватили его и подняли, прижимая, будто не на землю он упал, а в пропасть, которая его пожирала.       Мир дрогнул, раскололся.       Гром грянул так, что можно было оглохнуть, а сердце выстрелило в горло. Еще один свет молнии вырвал призрачную сцену из темноты, и Чимин понял — он один. Только мокрая земля под ним и телефон в руке Юнги. Никаких теней. Никакого второго себя.       Чимин взял телефон и нажал кнопку. Его исцарапанные пальцы, его заставка на испещренном трещинами экране, но все — не из этого мира. И чертова дюжина пропущенных — тоже. От Хоби. Один за одним, каждую минуту.        Чимин посмотрел на Юнги, и тут вибрация прошла по ним, как по проводам, ударила током через сырую землю от одного к другому. Юнги достал свой телефон, и они оба уставились на экран. Белые буквы «Хо» и эмоджи, закатывающий глаза. Чимин впервые увидел, как друг записан у Юнги, и подумал так не вовремя: «Боже, ну Юнги, что за глупость?»       Захотелось рассмеяться, но он заплакал. Капли дождя рассыпались по экрану.       Чимин поднял взгляд. Глаза Юнги были чернее ночи. Он принял вызов и поставил на громкую.       — Дружище, где ты? — спросил Юнги хрипло. Так хотел улыбнуться, обрадоваться, и не мог.       — Эй, Юнги, — донесся голос сквозь треск. Или сами помехи говорили с ними. — Слушай, ты меня извини, но тебе придется найти другую работу. Я просто… она права… пора закончить со всем этим… я устал и… мне холодно… хочу согреться…       Чимин не дышал. Они с Юнги встретились взглядами. Молния сверкнула прямо между ними. Только грома не было. Была мертвая тишина.