Твой главный враг

      Шахта выглядела совсем иначе теперь. Что-то гудело и пульсировало в ней, точно огромное сердце. Чернота заполняла все внутри и лианами выползала наружу, цепляясь за деревянную арку входа, а деревья, кусты и трава на метр вокруг стали мертвыми. Жизни здесь не было больше, только смерть, и она распространялась как зараза.       Пятеро друзей подошли к самому входу и поежились. Чимин плелся последним, ноги не гнулись, дрожали, колени подкашивались, но нести себя он не позволил, а когда нагнал остальных, уже так тяжело дышал, будто пробежал марафон. И почувствовал холод. Тот вцепился в тело голодным зверем и стал проникать под кожу.       — Надо поторопиться, — сказал Чимин. — Она злится.        — Да, я все сделаю, — ответила Лэсси и забрала у Чонгука дневник.        Она рисовала знаки на дереве вокруг арки и на каменном выступе, рука дрожала, едва держала маркер, но лицо оставалось полным решимости. Все наблюдали за ней, кроме Чимина.        Чимин смотрел в самое нутро шахты и слышал голос тьмы. Хотя ничего нового она ему не говорила. Все одно и то же, а за годы взросления и десяток разных цветов своих волос, Чимин научился пропускать мимо ушей одинаковые оскорбления и унижения. Тьма старалась задеть его, но становилась лишь копией хренова Вэнса Тэннера. А Вэнс уже лежал без башки на окраине трейлерного парка, или даже в земле, если Майло решил сразу скрыть преступление против закона, но не против чести. «Это дерьмо» из шахты должно было закончить так же. Поэтому Чимин держался, не зная о том, что будет дальше, но готовый к чему угодно.        Лэсси нарисовала последний знак, поднялась с колен и вздохнула.        — Готово, — сказала она и, посмотрев в дневник, прочитала вслух: — Ad locum originis, malum revocetur.       Где-то рядом хрустнула ветка, будто чья-то кость, и все обернулись на звук. Но из леса никто и ничто не вышло.        — Ну что, пора встретиться с тобой, — тихо сказал Юнги, забрал у Лэсси дневник и вошел первым.        — Удачи! — прошептала она им вслед, а потом добавила громче, когда последним входил Хоби: — Я сделаю все, что смогу, для вас!       Лэсси осталась снаружи, как и должна была, под дождем и ветром, которых не замечала. Сжимала в руках маркер и смотрела на них, едва моргая. Чимин оглянулся на нее с мыслью: «Боже, пусть она не пострадает», но эти слова поглотила тьма. Ей все было мало, и, кажется, она поначалу даже обрадовалась, что добыча пришла к ней сама. Там, в глубине, что-то зашевелилось и зашуршало, но вместо холода кожу обдало жаром.        — Ладно, давайте побыстрее с этим, — скомандовал Юнги. — Кто-нибудь, посветите мне.       Тэхен достал телефон и включил фонарик. Они отошли от входа не дальше, чем на пару метров, а свет сюда уже не проникал, да и снаружи его почти не было, и силуэт Лэсси, ждущей у входа, размывался и сливался с мертвым черным лесом у нее за спиной.       Юнги открыл дневник на странице со знаками, которые им нужно было начертить внутри.       — Лэсси, — позвал он, спохватившись, — кинь маркер!       — Ой, точно!        Она аккуратно подкинула маркер, и он летел прямо в руки Юнги, шагнувшему ближе, но… все дрогнуло. Не физически, но где-то между. Проскользнуло черной тенью между ними, маркер пролетел мимо рук Юнги, мимо всех остальных и пропал в глубине шахты. Она отобрала его.       — Юнги, — жалобным шепотом сказал Чонгук, — держи дневник покрепче, пожалуйста…        — Это какая-то шутка, — растерянно ответил тот.       Чимина же ничего не удивляло больше, даже, наоборот, чего-то такого он и ждал, а потом посмотрел на складной нож в своей руке и усмехнулся. Он подошел к Юнги и осторожно вложил в его руку.       — Откуда он у тебя?       — Она сама дала его мне, — прошептал Чимин ему на ухо. — Только не отпускай.       Юнги кивнул и с усталым вздохом опустился на колени. Пришлось чертить круг и знаки ножом — выцарапывая их на камне. Это заняло гораздо больше времени, и тьма начала понимать, что они делают нечто против нее. Снова стало холодно, настолько, что изо рта уже вырывались клубы пара.        Все молчали, только наблюдали и ждали момента, когда нужно будет произносить слова. Скрежещущий, резкий звук от лезвия разносился эхом вокруг них, закручивался, отражаясь от стен, и окружал кольцом. У Чимина заболела голова еще сильнее, но он терпел, слыша, как внутри голос усмехается.       Юнги закончил со знаками, чуть не выронил нож и тяжело уперся руками в пол, с трудом удерживая себя от падения. Дыхание вырывалось из его груди с хрипом, сильными порывами.       — Я не смогу встать, — тихо сказал он и низко опустил голову.       Чимин мог представить, что тьма говорила ему сейчас, и тут же упал на колени рядом, сжал его руку и забрал нож. Остальные тоже сели по кругу.        — Юнги, давай я прочитаю, — предложил Тэхен и потянулся за дневником.       Сопротивления никакого не было, рука Юнги едва держала его, скорее, лишь прижимала к полу, и ему явно стало чуть легче, когда друг забрал у него это бремя. Тэхен положил телефон экраном вниз, чтобы немного света с ними еще оставалось, и прочитал вслух:       — Tenebris, audi vocem nostram. — Его руки задрожали. — Adsumus. Te non fugimus. Nobis offerimus.       Что-то треснуло в глубине и засвистело ветром. Его втягивало туда, и страницы дневника затрепало.       — Accipe hoc.       Чимин передвинул ящик на середину круга и открыл. Тэхен достал свою вещь первым.       — Мое одиночество, — сказал он и положил в коробку свой плеер с наушниками.       Следующим был Чонгук, и он достал сложенный вдвое листок бумаги. Развернул его, и в слабом свете Чимин увидел рисунок — детской рукой, но умелой.       — Мое горе, — прошептал он. На рисунке был портрет его бабушки.       Хоби немного замялся, кусая губы и смотря в ящик, словно до сих пор не решил, что положит туда, или сомневался, что готов.       — Хоби, — прошептал Чимин, — ты сможешь, давай.       Он нахмурился и зажмурился, а потом наощупь снял с руки тонкий золотой браслет.       — Мое бремя, — тихо сказал Хоби и аккуратно положил украшение в ящик, а потом вздохнул с облегчением.       Настал черед Чимина, но Юнги опередил его: с трудом сдерживая злость, кинул в ящик свою любимую кепку с логотипом Чикаго Буллз.       — Мой страх, — сказал он сквозь зубы.       Что-то ломало его изнутри. Юнги дышал быстро и тяжело и снова опустил голову. А тьма затихла, словно в нетерпении ждала последней жертвы. Может быть, чтобы посмеяться, но Чимин все равно сделал это, потому что чувствовал — это правильно.        Пальцы загипсованной руки едва шевелились, он заставил их слушаться, несмотря на боль, что растеклась по всей руке до самой шеи. Чимин погладил Юнги по голове, оттянул одну прядь его волос и быстро, но осторожно отсек ее ножом.       — Чимин, нет! — воскликнул Тэхен, смотря на него во все глаза.       — Ты что… — начал Чонгук, но Чимин перебил его, громко произнеся:       — Моя любовь.       — Чимин-и, — усмехнулся Юнги и, сев прямо, улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Чимин видел в темноте, когда Вэнс собирался перерезать ему горло.       Чимин положил прядь волос на дно ящика, прижав плеером для верности, и почувствовал острые льдинки на щеках. Тьма загудела и завибрировала в глубине шахты. Стало еще холоднее, руки начали неметь, и всех трясло, дергало и било — то ли снаружи, то ли изнутри. Это было больно, но Чимину начинало казаться, что его тело вовсе пропадает.       Следующим шагом была жертва крови. Нужно было окропить ею вещи в ящике — всего несколько капель. В обратном порядке, но Чимин посмотрел на свои руки и вздохнул.       — Юнги, я…       — Я помогу, — сразу сказал он и забрал нож.       У обоих руки тряслись, но Юнги сделал глубокий вдох, собрался и бережно взял руку Чимина. Лезвие скользнуло быстро и легко по коже на боковой части ладони, ближе к запястью. По сравнению со всей остальной болью в теле, эту Чимин не почувствовал вовсе. Он протянул руку над ящиком и сжал пальцы в кулак. Две капли крови капнули на белую кепку.       — Sanguine nostro ligamus, — прочитал Тэхен, едва не забыв.       Он повторил это еще четыре раза, когда каждый из них капал своей кровью на вещи в ящике. Юнги был последним, и в отличие от остальных, он резанул ладонь сильно, глубоко, со злостью сжав лезвие. Кровь полилась по руке ручьем, намного больше, чем нужно, но никто не возразил. Юнги хотел отдать больше, и даст бог, им это поможет.       Ведь тьма сгустилась вокруг них. Она вся теперь была здесь, и стены шахты задрожали, застонали и пошли трещинами.       — Еще немного, — прошептал Тэхен и вдруг вскрикнул, согнувшись пополам.        Дневник упал на каменный пол, и ветер тут же взялся за него, терзая листы. Чонгук забрал его, придавил коленом разворот и взял за руки Тэхена и Хоби.       — Давайте! Руки! — крикнул он, и за шумом его с трудом можно было услышать.        Все взялись за руки, скрепляя круг. С Юнги Чимину пришлось переплести пальцы, это было даже вернее, пусть и больно, ведь ладони скользили, и липкие паутины тьмы облепили их, приникая между ними, старались расцепить.        — Tenebrae, hic mane, — произнес Чонгук, по слову через короткий вдох, и все равно задыхался. — Non ibis. Vincimur, sed resistimus.       От фонарика на телефоне толку не стало за одно мгновение, и Чимин не понял — он погас или тьма вокруг них стала настолько густой, что ничего не могло ее рассеять. Но, кроме нее, ничего не осталось. Чимин больше не видел друзей, не видел Юнги и, обернувшись, не увидел силуэт Лэсси. Выхода тоже не было.        Он поморгал, зажмурился и снова открыл глаза — ничего. Словно ослеп.       — Черт, я не вижу! — простонал Чонгук. — Нет, я не могу… я больше не могу!        Словно заряд тока прошелся по ним от одного к другому. Вой шахты оглушал, холод вцепился в ребра. И тут Чимину показалось, что он утонул. Вмиг все стало далеким, даже собственное тело, звуки — глухие и тихие. Прикосновение рук — призраки. Голоса — лишь эхо.       — Нет, нет… мам, не надо… не надо… — это шептал Юнги. Дрожь, надломленный голос.       Чимин ничего не мог сделать. Он открыл рот, но ни звука не вырвалось. Языка в нем не было.        Хоби кричал и звал отца. Тэхен кричал: «Не оставляй меня! Не умирай!» Чонгук молил остановить все это. Их голоса звучали одновременно, смешивались в ужасный, разрывающий сердце на части водоворот. А Чимин молчал. И ничего не видел. Только тьма, пустая, гулкая, бесконечная. На руках, которые он упрямо не отпускал, стало очень холодно.        Эхо криков уплывало все дальше, и когда исчезло насовсем, Чимин уже не знал, где он, кто он, не знал, чьи руки держал и держал ли до сих пор — или все же отпустил?        «Я же сказал тебе, — раздался голос, недовольный, стальной, но ровный, — ты ничего не можешь. Кто ты? Я знаю, кем ты был…»       Где-то далеко раздался детский плач. Маленький ребенок хныкал и ревел, давился слезами и спрашивал: «Мама… где мама?!»        «Где твоя мама? — говорил голос. — Я знаю где, посмотри». Чимин повернул голову на тусклый свет, ослепивший его. И увидел.        Он помнил маму другой, но это была она. Лежала в углу, платье задралось до бедра, по бледной коже паутиной тянулись ярко-синие вены. В сгибе локтя зияла черная дыра, пропасть, а из этой пропасти торчал шприц. Смотреть на лицо стало страшно. Потому что оно было мертвым. Но Чимин посмотрел.        «И кем ты стал? — холодно спросил голос. — Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь, потому что ты — ничто. Ты — это я».       Живой черный сгусток тьмы обхватил его ноги и поднялся выше, забирался по нему, липкий, ледяной. Он выпускал сотни игл в кожу, проникал внутрь. Казалось, кроме боли, ничего не оставалось, совсем ничего. Чимин кричал и не слышал своего крика.       «Хватит, красавица, — усмехнулся хренов Вэнс Тэннер. — Прекращай страдать херней и пошли развлечемся». Смех разлетелся вокруг, как звон колокольчиков. И превратился в его смех, смех Чимина.        — Нет, хватит! Перестань! — он хохотал, задыхался, а Юнги щекотал его по ребрам.        — Я не могу! — засмеялся Юнги в ответ. — Ты так мило смеешься!       — Все, я сейчас умру!       И руки остановились, сомкнулись вокруг талии и прижали к себе крепко-крепко. Чимину не выбраться было из них, но он смог повернуться и приблизился к губам, не целуя, только томно выдыхая в них. Юнги улыбнулся, едва коснулся и тоже не поцеловал. Дразнился.       — Мандаринка, — прошептал он, — я люблю тебя.       Чимин сдался — прижался и поцеловал его. Это был их первый поцелуй.       — Я люблю тебя, — прошептал Чимин.       И первое признание. А за окном пели птицы.       Он открыл глаза и увидел, как тьма становится прозрачнее. Смутные очертания выплывали на тусклый свет, или это он сам возвращался в мир, где для него еще кое-что осталось. Боль полыхала пожаром, Чимин сгорал, не мог дышать, но кроме нее еще было нечто другое. Нежное, светлое, как звон колокольчиков и пение птиц.       — Вы сможете! — крик Лэсси прокатился эхом по шахте. Тьма гудела, шипела и клубилась вокруг них. — Вы сильнее! Давайте, прошу! Последние слова!       Тьма взревела, как раненый и разъяренный зверь.       — Я не помню их! — закричал Чонгук.       Он рыдал, и крики боли и отчаяния снова смешались в один оглушающий шум. И вдруг сердце Чимина перестало биться. Замерло.       Чимин услышал гулкие шаги и обернулся на них.       — Claudimus. Obliviscere. Requiesce, — прошептала Лэсси. Она вошла внутрь, и тьма посмотрела на нее. — Claudimus. Obliviscere. Requiesce! Claudimus. Obliviscere. Requiesce!       Грохот заполнил весь мир, и все обрушилось. Камни полетели с потолка, что-то в глубине заревело. Тьма вспыхнула светом, как молния, разделила пополам реальность и кошмар. Она началась в зияющей непроглядной дыре внутри шахты и нашла свой конец в самом сердце Лэсси.       — Clauditur. Finis. Lux manet, — точно во сне произнес Хоби.       Коробка резко захлопнулась — и все стихло. Ни звука, ни движения, только они шестеро, знаки на камне, и мягкий свет, что лился снаружи. Вечерело. Обычный пасмурный вечер.       Все выдохнули и обернулись. Лэсси стояла рядом, улыбнулась и… упала.       — Нет… — прошептал Хоби.       Он попытался встать и не смог, поэтому дополз до нее и взял на руки, пока остальные лишь наблюдали. Чимин не верил, что все закончилось, это все еще казалось сном. Голова закружилась, краски мира размылись.       — Она жива?! — спросил Чонгук хрипло и едва слышно.       Рука Лэсси вздрогнула и пошевелилась.       — У вас получилось? — прошептала она, не открывая глаз.       — Да, — ответил Хоби, поглаживая ее по щеке. Он плакал и улыбался. — Лэсси, все получилось! Мы…       «Нет…» — подумал Чимин и услышал, как ветер прошелестел по полу. Оно словно пощекотало его кожу, легко и нежно, пронеслось мимо. Сердце билось, но медленно, и секунды растянулись в вечность.        Тело Лэсси сдвинулось с места само по себе, Хоби прижал ее к себе крепче, и тут — толчок. Что-то вырвало Лэсси из его рук и за мгновение утащило вглубь пещеры. Никто не успел даже выдохнуть. Чимин моргнул — и подруги больше не было.       — Нет… нет… — бормотал Хоби, смотрел на свои руки, в которых буквально только что держал ее, смотрел в темноту впереди. — Нет! Лэсси!       Он вскочил и бросился туда, но, кроме глухой стены, в конце пещеры ничего не было.       — Лэсси!!!        Хоби ударил по камню несколько раз, содрал кожу на руках и медленно осел на пол. Тьма исчезла. И Лэсси тоже.       Чонгук подполз к Тэхену и спрятался в его объятиях. Они оба заплакали, тихо, беззвучно, устало держась друг за друга. Чимин оглянулся, прислушался, едва дыша — все закончилось, и это правда, — и без сил упал на Юнги. Тело колотило, лихорадило, жар и боль растеклись по каждому сантиметру кожи, но они были совершенно обычным, настоящими, и только теперь он понял разницу, понял, что это все — другое. Реальное. Поправимое. Обычное. Юнги обнял Чимина, поцеловал в макушку и прижал крепче.        Они справились. Черт побери, справились! Но… цена оказалась больше, чем они думали.       — Ей нельзя было входить… — пробормотал Чонгук. — Зачем она вошла?       Никто не ответил, и в тишине лишь раздавалось шумное тяжелое дыхание. Чимин попытался сказать, но голоса не было, во рту — сухо, язык будто онемел, и горло царапало и саднило от каждого вздоха.       — Чтобы… — прохрипел он все-таки, и дыхание сбилось, — чтобы спасти нас.       И это была правда. Если бы не Лэсси, тьма сломала бы их всех, сожрала, а потом поглотила бы весь мир. Им пришлось принять все это, и единственным утешением был лишь свет, снова заполнявший мир снаружи. Они вышли на него не скоро, еще долго оставались в шахте, дышали, собирали свои силы заново.       Все возвращалось. Ветер привычно и ласково зашелестел в кронах деревьев, далеко в небе закричали чайки, и где-то рядом, у самой шахты, запела лесная птица. Чудная прохлада после дождя встретила пятерых друзей, когда они вышли и остановились недалеко от входа. Обернулись. Странно, но знаки на балках арки были нарисованы идеально ровно, даже круги, точно по трафарету, хотя казалось, что рука Лэсси ее едва слушалась.       «Какая же ты сука», — с горечью подумал Чимин о тьме, сосредоточился на ощущениях и с облегчением осознал, что ее в нем больше нет. Он чувствовал только усталость, тупую боль на гематомах и швах и тепло Юнги, на плечо которого опирался.       — Надо закрыть вход, — сказал Тэхен и тяжело вздохнул.       — Да, надо, — согласился Юнги. — Заколотим пока обратно теми же досками, я потом придумаю что-нибудь и приеду снова, закрою получше.       — Может, нам где-то бетономешалку достать и замуровать ее нахрен? — кажется, Тэхен и сам не до конца понял, что сказал, а Чонгук вымученно и тихо рассмеялся.       — Или хотя бы знак, — безжизненным голосом добавил Хоби. — «Опасно. Не входить».       — Думаешь, кто-нибудь однажды снова сюда залезет, как мы? — спросил Чонгук и посмотрел на него, а потом снова в шахту.       — Идиоты всегда найдутся, — Хоби невесело усмехнулся и смахнул со щеки последнюю слезу. — Ладно, Юнги, есть чем заколотить?       — Было вроде, сейчас принесу.       Юнги отвел Чимина к машине и помог сесть. Форд молчал, застывший на краю умершей жизни, весь в грязи и пыли, с помятыми бамперами и царапинами на дверях. Беднягу тоже помотало, он больше не блестел идеально ровным корпусом, но выдержал весь этот ужас вместе с ними.       — Ты как, мандаринка? — спросил Юнги и неуверенно улыбнулся, поглаживая по щеке.       — Я так хочу спать, хен, — пробормотал Чимин, и скромная, робкая слезинка скатилась по израненной коже, защипала ее и столкнулась с нежными пальцами Юнги.        Сил не было пошевелиться, и с трудом удавалось хотя бы держать глаза открытыми. Тело требовало сна, спокойного, мирного забытья и отдыха, но сам Чимин отчаянно хотел каждую секунду своей оставшейся жизни видеть Юнги и убеждаться каждый раз, что он в порядке, что они оба. И живы, несмотря ни на что.       — Сейчас закроем вход, — усмехнулся Юнги, — и поедем домой спать, хорошо?        Чимин кивнул и улыбнулся. Не смог приподняться, чтобы дотянуться до него, но Юнги сам наклонился ближе и поцеловал его. В этом поцелуе было все, что тьма не могла забрать у них, потому что оно было бесконечное. Неиссякаемое. И Чимин был совершенно спокоен, отпуская Юнги. Даже если не мог видеть — слышал. Его голос, звуки молотка, голоса друзей. И никакого голоса в голове больше не было, он не насмехался над ним, не унижал, не давил, и это ощущалось как самая лучшая, самая настоящая свобода. И жизнь, вырванная из рук тьмы кровью, потом и слезами, непомерной жертвой, но все же… для них всех, для всего города и всего мира.       А когда друзья вернулись, измотанные, но тоже освобожденные, Чимин нашел в себе силы встать и обнял каждого. Чувствовать их теплыми и живыми было лучшей наградой. Улыбаться никто из них не мог сейчас, но они поехали обратно в город, домой, и с каждой минутой дышать становилось все легче.        Юнги открыл окно, и свежий ветер задувал в салон, развевал волосы, щекотал кожу. Шины по мокрому асфальту шептали: это закончилось, все закончилось, кошмаров больше не будет. Чимин в это поверил. А потом Юнги случайно задел кнопку на магнитоле и включил радио.        Тихо заиграла песня. Нежная, трепетная, в самое сердце. Казалось, никакая музыка сейчас им не нужна после всего, что было, после Лэсси… но когда Юнги потянулся, чтобы выключить, Хоби вдруг сказал:       — Нет, оставь… ей нравились The Killers.        И песня продолжила играть.       Будь спокойной,       Неуправляемой и молодой.       Пусть долго царит твоя невинность       Как ракушки на берегу…       Да будут пределы тебе неизвестны,       А все достижения — исключительно твоими.       Если чувствуешь, что больше не можешь…       Чимин не выдержал — улыбнулся, и слезы застлали глаза. Родные виды проскальзывали мимо, он почти ничего не видел, лишь тени, смазанные краски, но они были светлыми и становились ярче, хоть и наступал вечер. Только сейчас.       Не выходи из роли,       В тебе много сердечности.       Это реальность или сон?       Поднимайся вместе с солнцем       И трудись, пока работа не будет выполнена.       Они молчали. Просто дышали, жили и слушали.       Будь спокойна. Однажды ты уйдешь       С показным бесстрашием,       А когда ты вернешься,       Скажешь мне, что ты видела?       Там было что-то для меня?       Будь спокойна. Закрой глаза…       Даже боль и скорбь становились совсем другими, а когда впереди показался город, с плеч словно свалился тяжкий груз. Юнги сбавил скорость и расслабился. Светофоры работали, другие машины на улицах лениво ползли по своим полосам, и редкие люди куда-то шли по тротуарам. Уставшие, сонные, но будто просто после работы они шли домой, чтобы поужинать и лечь спать.       …Непоколебимая и честная.       А если тебя протащат по грязи,       Это все равно не изменит того, что у тебя в крови…       Чимин смахивал слезы с лица, а они все равно появлялись, и когда знакомые улицы уже подвели их к дому Тэхена, сдался и оставил все, как было. Тем более они в первую очередь значили для него облегчение.       Поднимайся вместе с солнцем       И трудись, пока работа не будет выполнена.       Юнги остановил Форд у тротуара, двигатель глушить не стал, и музыка продолжила тихо играть, наполняя вечер жизнью, за которую они так отчаянно боролись. Вышли все, чтобы попрощаться до завтра.       — Хоби, ты… если хочешь, можешь тоже у меня остаться, — предложил Тэхен, посмотрев на друга с сожалением.       Остальные тоже глянули на него, и Хоби чуть улыбнулся кивая.       — Да, было бы здорово, — тихо ответил он, — а то в большом доме одному будет как-то… одиноко.       Чимин потянулся к нему и несильно сжал его ладонь. У него не было слов, чтобы утешить и успокоить, но было тепло, и он был рад отдать его. А Хоби сжал руку Чимина в ответ. Они все обняли друг друга по очереди, договорились встретиться завтра утром и вместе позавтракать, и Чимин с Юнги вернулись в машину.        Старый добрый Форд их ждал и с нежной, простой и светлой музыкой на случайной радиоволне отвез домой. Туда, куда они не чаяли вернуться каких-то пару часов назад.       Дома было тихо, и эта тишина не сквозила холодом и электрическим напряжением. В ней звучали уют, тепло и нотки жасмина — ароматических палочек, которые всегда были здесь, которые Юнги привез сюда с собой, когда переехал.       Они с Чимином сразу вошли, поднялись наверх, в комнату, как привыкли, но сели на кровать и замерли. За окном стрекотали сверчки, щебетали птицы, где-то вдалеке шумели машины. Мир жил прежней жизнью, и они двое вроде бы тоже, но что-то оставалось. Какая-то тень, отголосок, послевкусие победы слишком большой ценой. А если бы умер кто-то еще из них? Оно бы все равно того стоило? Чимин думал об этом, пока они ехали домой, и решил, что да. Ведь они спасли всех вокруг. Каждого незнакомца, каждого, кто встречался на улице, в магазине или в церкви. Миссис Бэрроу, отца Уилкинса, Майло, даже если тот и не хотел быть спасенным, ту девочку с куклой без руки, Лизу, медсестру из больницы. Родителей, Джиа и Питера, Миссиз. Друг друга, в конце концов. Это же все было правильно.       Но Чимин снова заплакал, тихо и смущенно, закрыв лицо руками. Юнги притянул его к себе, приобнял и положил его голову себе на плечо. Молчал и просто был рядом, пока слезы не стихли.       — Не надо сейчас думать обо всем этом, мандаринка, — прошептал Юнги и поцеловал его в макушку. — Пусть подождет до завтра, давай просто… отдохнем сейчас, ладно?       — Да… да…        Чимин выпрямился, вытер лицо рукавом кофты, шмыгнул носом и выдохнул. Сон в последнюю неделю, растянувшуюся в вечность, стал для них роскошью, к которой было страшно прикоснуться, но они разделись, умылись и легли в постель.       Хотя еще долго лежали и только смотрели друг на друга. Все еще не решались закрыть глаза, и все же теплая мягкая постель пообещала им, что, когда они уснут, все будет хорошо. Что мир не исчезнет, и утром обязательно взойдет солнце. И они поверили. Они уснули, обнимая друг друга, и дрожь ушла, ушли боль, страх и холод. Ночь настала и была такой, какой должна быть, какой была всегда. Тихой и спокойной.