NEW WORLD. Can’t you feel the storm?

Слёзы, градом стекающие по розовеющим щекам, такое большое количество воздуха снаружи и такой критический его недостаток внутри. Дикий ужас, сжатые и оледеневшие внутренности, тошнота, пульс сердца в ушах, разрыв сосудов в носу. Капля скатывается к верхней губе и срывается вниз, взрывая серую площадь внизу алым цветом. Холодный сильный ветер, терзающий лицо, мужественная рука, сжимающая его белые волосы, и мертвенная хватка за импост панорамных окон.

«Отпусти руки, взгляни вниз».

Пожалуйста, нет.

«Отпусти руки, взгляни вниз».

Прошу, не нужно.

«Отпусти руки».

Он отпускает.

«Взгляни вниз».

Он смотрит в бездну.

«Ты веришь мне?»

Бездна смотрит в него.

7:00       Автоматические ролеты поднялись. Зазвучала тихая мелодия будильника, используемого больше для внутреннего спокойствия, нежели по предназначению: он всегда просыпался за минуту-две до. — Хватит.       Мелодия замолкла. В последнее время он был беспокоен.       Поднялся с кровати и заправил её самостоятельно, несмотря на встроенные механизмы, предназначенные для этого.       Пустой взгляд был устремлён под ноги, лоб касался кабины душевой, пока струйки воды стекали по медовой коже и выпирающим косточкам позвоночника. Он позволял это себе ровно семь минут.       Чистил зубы, укладывал белоснежные волосы и наносил лёгкий макияж за полчаса, чтобы провести ещё столько же в гардеробной комнате, во множестве похожей в силу должности, но всё ещё сохраняющей индивидуальность одежды. Он ненавидел укладывать волосы и наносить макияж, но скрупулёзно собирать образ, со всем вниманием подбирая детали, — это вторая маленькая слабость утреннего ритуала, которую он позволял себе. Завтрак он не позволял. Стакан холодной воды, взгляд в зеркало — всё такой же безжизненный — и обдумывание предстоящих разговоров и возможных неожиданных вопросов, на которые нужно незамедлительно дать правильный ответ. А ещё он знал, что Фидесу всё уже известно, наверняка известно. Эта встреча не для передачи данных, она для наказания за неудовлетворительные. И он шёл вперёд, шёл во тьму, не колеблясь, он был предан правителю, консулу Фидес Фраусу. Он пытался таким быть. Он — претор, он — Белая Птица, он — Пак Ли Сонхва.       Дверь за ним закрылась, тишина эхом отразилась от пустых белых стен.       Сонхва был взращён классом «А» под крылом самого предводителя. Его предки были приближёнными предыдущих правителей, киберинженерами, внёсшими неоценимый вклад в создание Авроры. Он никогда не знал проблем, связанных с финансами, не был знаком с нищетой и грязью класса «С», ему даже не приходилось общаться с представителями «В». Его род и семья были уважаемы, мальчику пророчили очевидное и великое будущее, а сам он искренне верил, что сможет стать хорошим помощником и верным слугой взошедшего тогда на престол Фидеса и людей.       Расплату за ошибки рода он познал также быстро. Разочарование и укоризну, направленные на него; презрительные взгляды взрослых на не понимающего такой резкой перемены отношения к нему ребёнка. Его мать, самая верная Фидесу женщина, была уличена в помощи инженеру-мятежнику, имя которого не запечатлено в документах, и единственное, что о нём известно — статус — «А» и какой-то глупый псевдоним. Они работали над проектом, данные о котором, как бы ни пытался впоследствии обнаружить Пак, были либо уничтожены ради безопасности государства, либо украдены. Фидес не говорил, Сонхва не спрашивал.       Его мать повесили на окраине района «А», почти на границе со средним классом, на проводах при помощи железной проволоки. Он помнит её посиневшие пальцы, всегда идеально уложенные, но теперь растрёпанные белые волосы и закрытые глаза на безмятежном лице, словно она просто уснула. Но Сонхва помнил, что на её пальцах кое-чего не доставало. Ногтей. Вероятно, безмятежность была следствием не быстрой смерти, а долгожданной. Его должна была ожидать не более завидная судьба, тем не менее, за него вступился Фидес.       Его отец исчез. Сразу за матерью. Только его тело не было найдено и никто о нём больше не вспоминал, словно его, как и всего рода Пак, никогда не существовало. Сонхва был лишь усыновлён этой семьёй и не являлся частью этого рода, в его венах не было ни капли этой крови, он был выходцем и последним членом более древнего и утерянного рода Ли. Так объявил консул, а значит, это было правдой.       Пак Сонхва мёртв, был лишь Ли Сонхва, в благодарность за милосердие поклявшийся доказать, что Фидес не ошибся.       Сонхва шёл по опустошённым серым улицам в звенящей тишине в сопровождении двух стражей-андроидов. Они были порождением сплава особых металлов и углеволокна, имели глубокий чёрный цвет, а на лице отсутствовали отличительные черты, кроме левого глаза-сканера. Они вымерено шагали по обе стороны от претора, привыкшего не обращать на них внимание, но держались чуть позади.       Небо было затянуто не менее серыми тучами. Но, по мнению Ли, победителем в борьбе за серость была центральная площадь, откуда звучали самые важные объявления и в центре которой взлетало к небесам здание на сотни и сотни метров всему вопреки. Самая высокая точка города и даже необжитые, бесполезные верхние этажи. Оно стояло лишь потому, что могло стоять. По крайней мере, это следовало из слов людей «А», Сонхва знал гораздо больше них, а потому рисковал предполагать, что верхние этажи что-то скрывали и имели бóльшую роль, но какую? — те всегда были затянуты облаками.       На входе висело «ius negari» — фраза, произнесённая и написанная столько раз, что стала правдой.       Юноша не хотел, но слишком много думал о роли человека в этой стране, а ещё больше — о роли за её пределами. Это были мысли, оживлявшие его, — они порождали дикий ужас, сводящий в спазме внутренности. Он заставлял себя игнорировать их, прикладывая титанические моральные силы, которых в последнее время начинало не хватать.       С едва уловимым звуком разъехались входные двери, затем двери лифта. Стражей не было, был сканер, считывавший входящего и передающий информацию и руководству, и андроидам — о его приходе уже знали. Невысокий каблук ботильонов отбивал точный ритм, полы плаща тихо шуршали — это были единственные живые звуки в мёртвой тишине. Сонхва так привык к ней.       Сотый этаж, двое стражей.       Кабинет в тёмных оттенках с дорогой старинной мебелью — такая одна на миллион даже у людей класса «А». Когда-то Сонхва спросил о ней.

***

Восемь лет назад.

      Всё такой же кабинет, каким он увидел его впервые в возрасте девяти лет, в год смерти матери, в год, когда жизнь дважды сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Он так нервничал тогда, не знал, что говорить, и не знал, насколько имеет право в силу своего воспитания держаться ровно. Может, у него уже и не было никаких прав? Может, ему нужно было пасть на колени и просить пощады? Это было… десять лет назад, кажется. Да, сегодня ровно десять лет. Это заставило напрячься. — Как твой страх высоты? — ему теперь было тридцать два, и все нежные черты юности были стёрты, а все грубые, неизбежно приобретённые с опытом правления, — выкручены до предела. — Я поднимусь с первого этажа до крыши этого здания пешком по лестнице и ещё раз взгляну вниз на центральную площадь. Если это будет необходимо.       Консул был удовлетворён ответом. Обучение молодого человека — так он это называл — давало плоды высшего сорта, а значит, его методы были действенны, а значит, никто не имел права их осудить. — С первого этажа не стóит: в Плодовом Теле есть два лифта. Однако, только один из них ведёт до моих апартаментов, где находится третий, ведущий на крышу. Если ты ошибёшься с первым лифтом, Сонхва, тебе придётся пройти пятьдесят этажей от моего офиса до моей квартиры. И сделать это быстро. — У центрального небоскрёба нет официального названия, по какой причине вы называете его Плодовым Телом? — Потому что Аврора — мицелий. Когда-нибудь я покажу тебе, Сонхва. — Очень щедро. Даже учитывая, что я «А» класс. — Твоя сообразительность никогда меня не разочаровывала, — Фидес поднялся с кресла и неспешно подошёл ближе. — Андроиды — надёжные воины, но никак не правая рука, вторая голова, трезвая и свежая идея, альтернативное решение... Я справлялся без претора с тех пор, как собственноручно повесил его. Её. Ты помнишь, как она выглядела? Ты так на неё похож. Мне нужна была она, а теперь мне нужен ты, — он обошёл со спины, понизил голос, — более достойных я не встречал. — Она была достойна? — Она была умна, хитра и чертовски обворожительна. Но она меня предала. Если поступишь так же после всего, что я сделал для тебя, я вскрою тебя живьём и вырежу желудок. Прямо вот так, — стоя позади, мужчина нарисовал соединёнными указательным и средним пальцами две косых линии через ключицы Сонхва, и от точки в верхней части груди, где они сходились, повёл через солнечное сплетение к животу, описал пупок и вниз, вниз… в области паха повторяя косые линии, но в перевернутом виде. Мышцы живота напряглись. — Это не самый удобный разрез, зато мне будет приятно его делать. — Тогда сделаешь это на своём столе? — Понравился? — Мне нравится эта мебель. Она не такая, какую производят сейчас: в точёных линиях стола, в изящных створках книжных шкафов, в аккуратной обивке дивана, в узоре ковра чувствуется душа мастера. Если умереть, то в окружении жизни. — Такая мебель была слишком давно, Сонхва. Но если хочешь, я найду самого лучшего мастера и попрошу изготовить для тебя что-то вручную.

***

      Панорамные окна. Те же. — Наглости тебе не занимать.       Улыбка хищная, взгляд всепроникающий. Фидес был европейской внешности — редкость. Глаза большие, небесные, волосы угольно-чёрные, уложенные назад. Безупречный костюм.       Сонхва помнил его не таким, помнил юношей двадцати двух лет, с приспущенным галстуком, с крупными кудрями и широкой улыбкой, но уже тогда он видел, как проступал в ней жестокий оскал. — Ты знал, что я пришёл. — Понятия не имел. Как ты себя чувствуешь?       Что бы Сонхва ни ответил, он изуродует это и заставит пожалеть. — У меня нет оправданий, я совершил ошибку. — О чём ты, Сонхва-щи?       Он не обращался так к Сонхва, когда всё было нормально. — Подойди ближе, мне ведь нужно хорошо тебя видеть. Более того, кричать через кабинет совсем не красиво. Вдруг сорвёшь голос — тебе ещё приказы отдавать.       Не медля ни секунды, претор подошёл, чувствуя в ногах свинец. — Ты хочешь мне о чём-то рассказать? — У наблюдаемого была встреча в баре с молодым человеком. — Правда? И о чём же они говорили? — рука легла на бедро Сонхва. — Когда наблюдаемый был схвачен в переулке, он… откусил себе язык, — брови свелись к переносице в сожалении, в вине, в мольбе.       Рука поглаживала правое бедро. — Правда? Значит, ты не добыл новой информации?       Затем перешла на левое. — Я сделаю всё, чтобы добыть её иным способом, — он попытался тихо выдохнуть.       Ладонь заскользила по внутренней стороне, раздвигая ноги… — Ты не сможешь не сделать. …и сжала нежную кожу до треска ткани.       Сонхва стерпел.       Руки водили по нему, касались живота, хватали за талию, опускались на пах. — Тебе нужно будет приложить много усилий, чтобы загладить ошибку. В следующий раз я убью тебя, — он ласкал грубо и до ужаса медленно, оттягивал белые волосы, заставляя запрокинуть голову.       Сонхва не возбуждался.       Очаровательная белая птица. Назван так из-за цвета волос, развевающегося подола плаща и невероятной лёгкости и изящества в каждом движении. Фидес любил это ломать, любил уродовать. — Если ты выдержишь, я покажу тебе одну из тех вещей, что из ныне живущих видел только я. И ещё один молодой человек.       Он мог не посвящать Сонхва в курс дела и использовать как гончую, а мог рассказывать всё, готовя к роли преемника. Однако он избивал кнутом до полусмерти, а вместо пряников накрывал целый стол, то выдавал тонны сведений за красивые глаза, то за все усилия не награждал и толикой. — Как ты считаешь, это большая плата за жизнь в «А» классе? — нос огладил промежность через ткань брюк, затем последовали короткие влажные поцелуи.       Сонхва спрашивал себя. Но не находил ответа, в чём никогда не признался бы, потому что… — Ты ведь можешь просто попросить меня перестать это делать, не так ли? …потому что это значило бы, что он проиграл.       Каждый раз его проверяли на прочность, на характер, на готовность собственных жертв для государства. И когда он чувствовал, что больше не может держаться на психике, держался ещё немного на тупой силе воли, а затем… Фидес останавливался. И расщедривался, готовый преподнести целый мир к прекрасным ногам Сонхва.       Выражение лица непроницаемое, взгляд прямой и безразличный, губы сомкнуты. Это уже сила воли. Консул впитывал в себя этот образ на протяжении минут… — Искусство. …чтобы затем отпустить его.       Непринуждённым деловым тоном он заговорил: — Сегодня рано утром, часов в пять, я заметил странную вещь. Главный сигнал пропадал, будто управление им кто-то пытался перехватить. Кто же это был?..

***

      Ким Хонджун.       Изобретатель, инженер-механик, самый требовательный к своим творениям автор и, по мнению Уёна, наибольший фрик, живущий в мире своих печатных плат и микросхем.

***

— Хэй, что это за..? — Чон схватил прибор, по форме и размеру напоминающий лицо, с множеством отверстий с одной стороны: поменьше и побольше — и с разделяющейся нижней и верхней частями.       За смущённой тишиной последовал ответ. — Прибор для снятия макияжа. — Хонджун-а?.. — едва не смеясь, уточнил Чон. — Я устал тратить пятнадцать минут каждый вечер на то, чтобы размазывать стойкую чёрную подводку по всему лицу, пока пытаюсь смыть её с глаз. — Хонджун-а, ты либо наибольший идиот, либо наибольший гений, которого я встречал.       Ким игриво подмигнул.

***

      У него был шатенистый маллет, серёжек в ушах не меньше, чем у Чона, и многослойный, с кожаными вставками аутфит.       Он не спал, с полуночи работая по новым данным от Уёна. — Небоскрёб, Хонджун-а, небоскрёб! — он стоял посреди мастерской с запрокинутой головой и истерично хохотал, — то, что ищут эндраннеры, неприкрыто стоит в самом центре на возвышенности! — Во-первых, не ищут: последнее восстание принесло столько смертей, как среди граждан высшего класса, так и среди повстанцев, что оставшиеся либо отказались от любых попыток бороться и продолжили жизнь на дне, либо не продолжили. Но толку это не принесло никакого, потому что всех, как собак, расстреляли ещё до намёка на приближение к консулу. Всех, кроме…       Чон Юнхо. Единственного пересёкшего порог небоскрёба и исчезнувшего за его дверьми навсегда. Хонджун не хотел вспоминать, хоть и был человек, гораздо более тяжело переживший эту потерю. — А во-вторых, в центре района «А», Уён-щи. Туда будет непросто попасть незамеченными, а добраться до вышки раньше, чем нас пристрелят, — ещё более непросто, — Ким устало потёр переносицу: его друг немного ехал крышей, и он думал, как вежливо сообщить об этом. Хонджуну было бы слишком больно потерять второго и последнего друга. — Значит, эту проблему решишь ты. — Да что ты? — Доведи уже смазливого мрачного претора до того, чтобы он перед тобой раздвинул ноги, а вместе с тем — завесу тайн его господина. Тебе приятно, мне полезно.       Температура в мастерской мгновенно понизилась на несколько градусов: — Чон Уён. Следи за тем, что вырывается из твоего рта. Человек государства, правая рука правителя захочет в любовники революционера и доверит ему информацию об устройстве корневой системы. Большего абсурда случиться не может.  — Да хоть левая, — Уён заговорил спокойно, примиряясь, — Хонджун-щи, твой секси мозг доставляет ему столько проблем, что электрический потенциал между вами можно использовать на освещение целого района.       Ким больше не говорил, он сосредоточенно перебирал и изучал данные на разных экранах: больших и маленьких, физических и голографических, растворяясь в паутине информации и сигналов Авроры. Чон остался с ним, закинул ноги на спинку дивана — единственной мебели помимо нескольких книжных стеллажей, — стоявшего прямо в центре просторной мастерской с высокими потолками, руки сложил на груди, а голову свесил, наблюдая за другом. Тот до сих пор использовал старые, одни из самых первых моделей компьютеров и ноутбуков, им же во многом переустроенных и модифицированных, несмотря на имевшиеся современные, физическая часть которых была размером не больше ладони ребёнка, а стереодисплей можно было растянуть на всё помещение.       «Почему именно они?» — как-то спрашивал Уён.       «Потому, что они мои, и потому, что у меня есть одно предположение, которое будет очень сложно проверить…»       Под тёплым приглушённым освещением Уён задремал, позволяя мозгу наконец обработать и новые знания, и новое знакомство в баре.       К четырём утра Хонджун уже растекался на стуле и путал реальность со сном. В покрасневшие глаза пора было вставлять спички, а он был раздражён и сквозил отчаянием. Но чем больше этих чувств было в голове, тем больше решимости докопаться — в сердце.       Когда символы на экранах стали сливаться в тонкие бегущие ручейки, а реальность окончательно вплелась в голограмму, перед глазами проплыли цифры: 29101969. Сердце пропустило удар.       «Оно. Должно быть оно».       Густая дремота, хозяйственно расположившаяся в кровеносных сосудах, была снесена волной адреналина и О2, распространившихся по всему телу и ударивших в мозг. Глаза и пальцы забегали активнее. 05:07 — Ух ты чёрт! — не сдержался от ругательства Хонджун, тут же выходя из сети и блокируя доступ к своим IP, а затем ещё много и много раз производя щелчки мышью и проделывая несколько махинаций.       Занывший от затёкших конечностей и громкого вскрика Уён разлепил глаза, старательно пытаясь понять, что происходит. — Канал связи, Уён-щи. Я идентифицировал его, — он поднялся на ватных ногах, — нашёл уязвимость в нём и перехватил сигнал.       Тот подорвался с места, подбегая к столу. — Что ты увидел??       Хонджун сложил руки на груди, пряча ладони в локти, чтобы не выдать их дрожь. С голосом совладать было сложнее: — Я не декодировал сигнал — не успел. Но… он точно начинался от того небоскрёба. Где-то в нём расположено то, что питает весь мегаполис.       Трудно проверяемое предположение, выдвинутое ещё до революции им с Юнхо, оказалось верно и было подтверждено лишь благодаря собственным компьютерам Хонджуна — иные были легко отслеживаемы и сильно ограничены в подобных манёврах. — Думаешь, твои попытки заметили? — тон осторожный. — Так думать не хотелось бы, но я более чем уверен, что да. Я был готов. — Если решишь сбежать, дай мне знать, куда. Я буду отправлять тебе почтовых котов. — Спасибо, что не голубей. Я их не люблю. — Я знаю…