NEW WORLD. Can’t you feel the storm?

Свет горел здесь редко, место, погруженное во мрак. Приборы и инструменты накрылись одеялом сонной пыли, мастерская впала в летаргию. Только за небольшим столом в самом углу горел бледный свет и тихо постукивали друг о друга крохотные запчасти. Мастер давно перестал быть заинтересован в том, что создавал, да и мастером уже быть не хотел, но создавать продолжал. Что заставляло его? Точно не надежда — он не верил в наивные чудеса, небесно-голубые, с лёгкими перистыми облаками, такими, которых он никогда не видел, которые были когда-то давно, о которых рассказывал и которые рисовал для него он. Минги поморщился и тряхнул головой — короткие, хаотично окрашенные в чёрно-белый цвет волосы даже не изменили своего положения, а хотелось бы спрятать за ними свои глаза. Всё никак небо не отпускало его. Небо в волосах Юнхо. Нет, ему совсем не нравились светло-голубые волосы Юнхо, он считал это глупым — перекрасить их из шоколадно-каштанового. Ради чего? Не нравились ему и эти большие щенячьи глаза, и мягкие линии лица не нравились, и широкая асимметричная улыбка, и мгновенно краснеющие от сказанных глупостей уши, и сам Юнхо ему не нравился. Он не считался с чувствами Сона, плевал и топтал их, его, его сердце. «Зачем ты пошёл?» И ещё один вопрос. «Почему я не пошёл с тобой?» Вина. Раньше было «и я бы защитил тебя», сейчас — «и мы бы умерли вместе». — Минги-я, он не хотел бы этого, — Уён проговорил спокойно, стоя с противоположной стороны стола. Прошло пять дней со встречи с Хонджуном, когда удалось перехватить канал правительства. С тех пор слышно о нём было мало. — Ты вообще о чём? — и пока Чон не посмел не успел сказать что-либо ещё, Минги быстро добавил. — Неважно. Полгода. Много или мало для того, чтобы пережить потерю человека, который вам не нравится, на которого вам всё равно? Для Минги время растворилось, дни смешались. Было одно бесформенное, серое, плотное и густое «сейчас», а были тонкие губы, ранним утром мягким поцелуем сказавшие «прощай», навсегда отделив теперь уже бесконечно далёкое, лёгкое и светлое «тогда». — Я думаю, я закончил, Уён-щи, — он передал небольшие детальки — по всей видимости, они должны были служить в качестве резонаторов, но от типичных моделей сильно отличались — это был особый заказ Уёна. — Мы ведь друзья, — и утверждение, и вопрос. — Можешь не платить. — Дурак? — Чон вскинул брови и посмотрел с возмущением. — Я говорю, называй меня нормально, по-человечески, а не так, словно мы всего лишь малознакомые люди, видевшиеся несколько раз. Многое изменилось. Нет, не за эти полгода, а сразу же после восстания. И раньше Минги был закрыт, но Уён и Ёсан продолжали приходить к нему, вытаскивать с кровати, включать фильмы, готовить ужины, делиться новыми знаниями и грандиозными планами, несмотря на все упрёки и сопротивление. Но тогда с ними был тот, с кем резкость Минги смягчалась, с кем отстранённость вдруг перерастала в вовлечённость, с кем хмурость сменялась смехом. Ему не нравился Юнхо. Не нравились кофе и десерты, которые тот заносил каждый раз, когда был занят и забегал «на пару минут, просто увидеть», не нравились осторожные объятия со спины за плечи, запах его парфюма — Минги отличил бы его из тысячи, —  впитавшегося в обивку узкого дивана, на котором они неоднократно засыпали в обнимку и на котором занимались любовью, потому что Минги вовсе не собирался себе кого-то заводить, делить с кем-то свой уютный на одного человека диван и свою мастерскую, свое время, свою жизнь и себя. А Юнхо никогда не просил уюта, не просил больше, чем было у Минги. Ничего не просил. Ничего не обещал. Поэтому легко ушёл. Уён тоже изменился. Он больше не делился планами, не рассказывал об устройстве старого мира, о котором узнавал из книг библиотеки Хонджуна, в которой хранилось всё, за что можно было вынести несколько смертных приговоров, больше не мечтал, как привнесёт в Аврору жизнь. Глаза изменились: стали темнее и глубже. Но только когда Уён забывался, в остальных случаях глубина покрывалась тонким льдом, бездушно отражающим мир вокруг. — Мне звать тебя «Уён-и», как ты когда-то просил, когда напился и возомнил себя доберманом? Улыбка тронула губы. — Доберманом возомнил себя не я… Не «Уён-и» просили называть, а «Ёсан-и». Минги прыснул. — Я совсем забыл… — «Уён-и» от тебя звучит ужасно. Да, пожалуй, зови так. «Мы ведь всё ещё друзья». Обои в квартире Сана были фиолетовыми, а потолки чёрными, с имитацией жидкого звёздного неба. Цвет и рельеф можно было менять с помощью панели управления в каждой комнате, но Сан ею никогда не пользовался. Нет, побаловался несколько раз, но ожидаемо вернулся к фиолетовому. Панорамные окна разбавляли темноту, голограммам на стекле он предпочитал неприкрытый вид города с большой торжественной надписью «ius negari» на соседнем здании. Разумеется, с противоположной стороны его никто не видел. О, у Сана было много как и давно привычных, так и совсем новых разработок и установок. Он любил всем этим пользоваться, по максимуму наслаждаться удобствами и глупыми прелестями этого мира и жил вполне неплохо в материальном достатке. Так ему казалось раньше. Затем рука каждый раз стала замирать над услужливой техникой, и он надолго погружался в размышления о цене "прелестей". Теперь не замирала — он больше почти ничем не пользовался, почти не вставал с кровати, глядя в искусственное небо и иногда переводя взгляд на Шибера, лежащего на его груди, — когда-то любимую и когда-то забытую плюшевую собаку, о которой вспомнил вновь, лишь недавно найдя в комнате старшей сестры среди бесчисленных бумаг. Сан решил забрать игрушку себе: несколько месяцев назад он потерял дедушку, заменившего ему отца, а затем и последнего родственника и самого близкого человека — сестру. Её повесили на границе секторов «В» и «С», разница между которыми была условной, выбор именно такого места обуславливался желанием «опустить» повешенного ещё больше. Девушку казнили за «распространение клеветы, вводящей граждан в заблуждение и разжигающей оппозиционные волнения» вместе с женщиной, которую Чхве ранее не встречал. Ей было под пятьдесят и, по словам горожан, в прошлом она была проституткой из «С» класса, не очень приметной, но добросердечной и по какой-то причине впоследствии отказавшейся от своей профессии — ходили слухи о ребёнке. Парень заметил, как его сестра стала беспокойнее и рискованнее со смертью последнего родителя. Она встретилась с каким-то человеком, о котором почти ничего не говорила, но для которого пыталась что-то найти и, вероятно, нашла, потому поплатилась. В последние дни своей жизни девушка особенно тревожилась, постоянно приходила к брату и обещала всё рассказать, как только найдёт доказательства слов молодого человека. В тот день она бежала к нему в полицейский участок. И почти успела. За жизненно необходимыми людьми он потерял жизненно необходимое дело — работу полицейским, — не сумев примириться с продажным молчанием, с ценниками исчезающих открытых дел и с тем, что права не пострадавшая сторона, а финансово обеспеченная. Он был старшим лейтенантом, почти капитаном, но этому не суждено было случиться: во мгновение «перспективный надёжный юнец» стал «паршивой овцой», «подозрительной и задающей вопросы», «с сестрой-инсургентом впридачу». Он ушёл сам. Если бы не ушёл, его попросили бы — в лучшем случае. И быстро всё переменилось: вот он был человеком среднего класса, вполне обеспеченным, с престижной профессией и карьерными перспективами, с крепкой и любящей семьёй, а вот потерял всё: семью, работу, положение в обществе, уверенность в сделанных выборах, желание просыпаться ото сна. Себя. Сан проводил время в барах класса «С», потому что был уверен, что только там сможет узнать больше о мире, в который проникла сестра, узнать её лучше и, быть может, понять и встать на тот же путь: городские легенды и слухи лучше всех знали последние пьяницы, и они же безбоязно делились этими рассказами. А также чем хуже было место, тем более выделялся в нём особенный человек; человек, который, как был уверен Сан, обязательно должен был встретиться. Он не ошибся. «Чхве Сан, что ты знаешь о нашем мире?» По всей видимости, ничего. Он лишь думал, что знал. Кормился одной-единственной версией прошлого, не встречавшей иных теорий и лишённой противоречий, прямой и бескомпромиссной: «дикари — глупцы и разрушители», «создатели Авроры — благодетели и спасители», «в городе — безопасность и жизнь», «за городом — смерть». Он сжал стебелёк цветка, подаренного Уёном. Вполне себе живой. Был когда-то. И вполне безопасный. Его башня социальной жизни рухнула, а теперь и картина мира трещала по швам. Он жалел об этой встрече? Прошло пять дней, и все с минимальными попытками встать с кровати. Цветок почти не выпускался из рук, при этом хранился бережно, каждый раз напоминал о том, что существует другая история, помимо единственно правильной. Это терзало. Ему не хотелось знать, как всё на самом деле, ведь это значило бы, что придётся попрощаться с родными и уютными иллюзиями. Но вся прошлая жизнь мучительно долго держалась за ниточку над пропастью, истекая кровью и изнывая от открытых переломов. Быть может, стоило ей помочь умереть? Обрезать нить, чтобы не полететь следом. Но искать Уёна не такая же смерть? Ответ: она хотя бы придёт с жизнью. А насколько короткой та выйдет и насколько болезненной — неважно. Главное — это будет настоящая жизнь. Сан найдёт Уёна. Он несмело, но с чётким намерением встал с кровати, принял душ и впервые за пять дней неспешно приготовил замороченный обед. Эти маленькие шаги помогли обрести некоторую уверенность. Для сегодняшних целей он предпочёл надеть чёрные футболку и джинсы, а также чёрно-красную кожанку — в его гардеробе не было так уж много «дерзких» вещей в связи с профессией, самые неклассические вещи были куплены на шоппинге с сестрой либо ею подаренные, как, например, и эта куртка. Сан с нежность пригладил её на груди, расправляя складки, и улыбнулся в зеркало. «Спасибо, дорогая. Эта вещь замечательная». Район «С». Это можно было понять по отсутствию чистоты улиц, по бедному убранству зданий и большому количеству блуждающих в странных одеждах людей. Сан шёл по одному из центральных проспектов и, не надеясь справиться сразу, не поверил своим глазам, когда увидел парня в чёрном худи и собранными в низкий хвост волосами. «Совсем другой образ». «Так он тоже красив». Он не знал, какой реакции стоит ждать, как и не знал, о чём станет говорить, потому предпочёл сначала идти следом на расстоянии. Уён петлял по улицам, нырял из переулка в переулок, как будто добирался до тайного места или же… — «Привет» сказал бы хоть. …проверял, есть ли за ним хвост. Чон остановился у входа в свои апартаменты-мастерскую — здание в глубине района, соединявшееся с соседними пятиэтажными домами и выделявшееся на их фоне абсолютно всем: внешней отделкой цветными металлическими пластинами и пропорциями — всего один этаж, но по высоте равнявшийся двум, при этом всё равно остававшийся ниже, и с гораздо меньшим количеством окон. — А если бы я опять не в самый удачный момент подошёл? Сегодня я бегать не настроен. — Сегодня ты мило-маньячески прогуливаешься в чёрно-красном образе. — Откуда ты берёшь такие выражения? — А что, ты слышал их от кого-то ещё? Если что, кричи «украдено!» — это мои авторские наработки, — Уён быстро посерьёзнел, — у тебя телефон с собой? — Нет. — Не приноси его сюда никогда, а если захочешь мне написать, то не упоминай местоположение в сообщениях. — Ты дашь мне свой номер? — Сан воодушевился. — Если будешь написывать, кину в чёрный список, — он возмущённо выругался, открывая входную дверь, — заходи уже, не привлекай внимание. Сан принял приглашение, но справедливо добавил: — Это ты остановился побеседовать. — Не говори мне такого. — Ты как кот, который уронит горшок с цветком, а затем ещё на него же и обидится. — Ты горшок или цветок? — Мы же договорились, что я «сладкий». Первой встречавшей редкого гостя комнатой была мастерская. — О, мы не одни? На вошедших с удивлением смотрел парень с неоново-зелёными и с мазками чёрного волосами и маленьким миловидным лицом. Он производил впечатление тихого и застенчивого человека. — Кан Ёсан, — удивительно низкий голос. Парень подошёл ближе, с толикой сожаления оставив лейку и цветочные горшки позади. Его взгляд был подозрительным, но направленным не только на незнакомца, а и на Уёна тоже. — Я давно не видел тебя таким беспечным, Уён-и, — прямо сказал он. — Это мой лучший друг и сожитель, — опуская голову, пояснил Чон. — Мне пойти прогуляться? — Что?.. А, нет! Я не для… Ёсан-и, останься! — он выглядел совсем потерянно. — Ты выращиваешь растения, Ёсан-щи? — Сан, казалось, был восхищён и нетерпеливо переступал с ноги на ногу, желая подойти, посмотреть, понюхать и пощупать. Кан бросил взгляд на соседа. — Всё хорошо. Покажи ему. Пять дней достаточно, чтобы взрастить серьёзное намерение. Когда бесконечно думаешь. Ёсан кивнул. — Пойдём. Уён сел в стороне, наблюдая за парнями, возившимися возле большого разнообразия растений. Сан сразу понял: — Они не из черты города. — Я выбирался в лес на окраине довольно часто. Сначала, конечно, там побывали наши друзья, затем Уён-и вприпрыжку побежал. Я долго не решался, а потом… — Теперь он единственный ходит туда. — Лес… он такой удивительный. Наш воздух искусственный и удерживаемый такими же искусственными облаками, а тот… — Они искусственные? — Да. Не тайный, но малоизвестный факт. — Я не задумывался… — Ха-ха, сладкий, ты и над Луной, расположенной ниже облаков, не задумывался. — Ты уже говорил, что она искусственная. — А я говорил, что настоящая находится за пределами Земли, размером гораздо больше и не просто висит то шариком, то серпом, а своими фазами влияет, например, на приливы и отливы? Разумеется, сейчас это влияние получается подавлять, но не полностью. Пока Сан восстанавливался от бомбардировки случайными фактами о мироустройстве, Уён спохватился. — Ёсан-и, что ты начал говорить про воздух в лесу? — Прости, я тебя перебил, — добавил Чхве. — Да, я… хожу туда на протяжении нескольких лет, и последнее время мне кажется, что… воздух изменился. Уён-и, он стал более похожим на наш. Я не заходил глубже, чем обычно, но теперь мне кажется, что я мог бы. Сан чувствовал некоторое напряжение, исходящее от друзей-соседей, но Ёсан старался обеспечить уютную обстановку, поэтому и он хотел причинять как можно меньше неудобств и был вежливым. — О, Сан-щи… — «Сан-а», если тебе удобно. Я в целом не привык, чтобы ко мне обращались хоть как-то официально где-либо, кроме работы. А вне её были только близкие, которые звали «Сан-и». — Сколько? — уточнил Уён. — Двое. — А осталось? Молчание. — Понятно. Мне жаль. Сан-и. Ёсан встрепенулся, взглянул на них по очереди, потому Чон поспешил продолжить: — Нас было пятеро. Но со смертью одного мы все словно тоже… — Уён-и, мне кажется, в тебе в последние дни чуть больше. Жизни. Скромный. Но если начинал говорить, неозвученным и спрятанным не оставалось ничего. Таким был Ёсан. Уёна это раздражало, вместе с тем притягивало. Кан обернулся к растениям: — А это — араукария, — он указал на хвойное деревце высотой не более полуметра с такой любовью в глазах и такой гордостью, что стало ясно: это его любимчик, — в книге, которую подарил мне Хонджун-хён, написано, что первые растения из этого семейства появились в начале мезозойской эры. Это время было 200 миллионов лет назад! Представляешь, как давно существовала жизнь? И как давно существуют предки этой крохи, — парень ласково огладил игольчатые листья. — Эры?.. Простите, я совсем ничего не знаю. — Мы имеем небольшое представление о прошлом. Хонджун-хён знает больше нас всех, он отдал Ёсан-и книгу по ботанике лишь потому, что изучил её вдоль и поперёк. Он почти не вылезает из своего незаконно-книжно-инженерного жилища, либо читая письмена, сохранённые жизнями, либо создавая по очереди то странные приборы, то проблемы претору. — Он, должно быть, достойный хён. — И ещё над ним подшучивать одно удовольствие, — со следующей фразой в глазах Уёна блеснула жестокость, — однако мы знаем много о том, что происходит сейчас. И это важнее: прошлое мертво. — Котик, если не знать прошлого, можно тысячи раз совершать одни и те же ошибки, — мягко ответил Сан. — Ёсан-а, покажешь мне ту книгу? — О! Там столько растений. Например, уже во времена написания книги было ещё одно древнее, с необычным жилкованием, которое считалось вымирающим видом. — Три «п» одна «д» — что за необычное жилкование? — О, ты тоже знаешь! — Кан засиял. — Оказывается, две «д». Дихомитрическое! Я тебе покажу, — он почти сразу открыл нужную страницу, показывая изображение дерева гинкго с листьями, напоминавшими сердце, и с множеством жилок, расходящихся от черешка. А затем и другие растения. — Представляешь, были даже те, кто питался насекомыми! Сан протянул удивлённое «о» и протараторил: — Почему и с помощью чего они это делают? Ты встречал их вживую? У тебя есть такое растение? Уён вздохнул, пропуская последующий длительный и хаотичный монолог мимо ушей. — Я притягиваю одних фриков… — Интересно, почему же? — сделал вид, что серьёзно задумался, Ёсан. Младший решил придумать себе занятие поинтереснее. Он встал с подлокотника дивана и подошёл к другу, притянул за шею и звонко чмокнул в щёку: — Я сделаю нам чай из ваших сорванных и обезвоженных друзей, а вы тут продолжайте собрание ботаников, — не отпуская, он медленно перевёл взгляд на Сана, а затем, будто не сделал ничего вызывающего, довольно упорхнул. — Сан-а, ну у тебя и вкус, — заключил Ёсан. Их встречи стали частыми, почти ежедневными. Кан не мог не заметить, как дурашливей и игривей становился его друг с Саном. По правде говоря, он сам был рад обсуждать с тем ботанику: Уён старался слушать, но было видно, как он мало заинтересован, а здесь ещё и с воодушевлением задавали вопросы. Он также не мог не заметить, как напряжение между двумя росло с каждой проведённой вместе — а возможно, и по отдельности — минутой, и как Уён создавал всё больше провокационных ситуаций, используя Ёсана. Сан, вероятно, не делал того же лишь из воспитания. — Сегодня Ёсан-и не будет, — бросил Чон, падая на диван. — Ты отправил его погулять? — Подышать лесным воздухом. Надеюсь, про листочки-лепесточки вы достаточно наговорились, так что теперь я расскажу то, что считаю нужным, — взгляд исподлобья и вызывающая улыбка. И две расстёгнутых верхних пуговицы тёмно-фиолетовой рубашки. Меж ключиц опять что-то поблёскивает, и Сан не может отвести взгляд. — Нравится? — Что это? — А ты подойди поближе, рассмотри. Я ведь не кусаюсь. — Кусаешься. — Глупенький, я так проявляю свою симпатию. — Если ты съешь меня, это будет значить, что я тебе очень понравился? — Сан подошёл к дивану и прижал колени к коленям Уёна, глядя на него сверху. Тот запрокинул голову и наклонился немного вперёд, создавая зрительный контакт. — Твои глаза. — А, тебе ведь было интересно, что за наркотик я использую, — тихо обронил Чон в полуулыбке, — меня не задевает то, что с моим поведением и внешнем видом меня принимают за наркомана. Что же… ты должен знать, что аутентификация личности в Авроре происходит по радужной оболочке глаза, считываемой глазом-сканнером андроидов. Узор траберкулярной сети имеет такое же уникальное строение, как и отпечатки пальцев. «Наркотик» — это вещество, созданное Юнхо по моему настоянию, которое влияет на сеть, искривляя её. Я слишком часто появляюсь на улице и с многими подозрительно контактирую, мне нужны меры предосторожности. Лёгкий наркотический эффект — это побочка, а не цель. — Это звучит опасно, котик. Как Юнхо позволил тебе его использовать? — Он говорил о последствиях и не одобрял решимости испытать препарат на мне, но принял мой выбор. Уён не добавил, и тогда Сан спросил сам: — Последствия. — Постепенное ухудшение зрения. Потом слепота. — Котик, ты жесток к себе, — ладонь погладила макушку, пальцы зарылись в шелковистые волосы, — так обычно ведут себя люди, которые не планируют долго жить. Ты ведь инсургент, — он говорил об этом прямо впервые, — и ваш химик Чон Юнхо был. Моя сестра тоже, я знаю, как выглядят люди, которые готовы умереть. — А я знаю, как выглядят люди, потерявшие всё. Сладкий, помимо того, что мы во вкусе друг друга, мы также изуродованы этим миром и встретились в момент, когда стали уязвимее всего, это сделало нашу увлечённость такой глубокой и зависимой за короткий срок. Нас связала сильнейшая боль, — Уён провёл руками вверх по бёдрам Сана и поднялся. Расстояние между телами стало настолько незначительным, что бросило в жар. — Я не хочу терять время, которое могу провести с тобой, на объяснения или бессмысленные формальности. Сан наконец смог разглядеть, что сияло меж изящных ключиц. Микродермал. Кончики пальцев коснулись украшения — изящного небольшого камня, мазнули по ключицам и легли на шею. — Уён, ты точно хочешь зайти дальше? — Ты такой осторожный со мной. Не надо — я не фарфоровый. — Как я могу быть грубым с тем, кто мне нравится? — Ты лжёшь. Ты тоже хочешь сделать мне больно. Уён медленно и открыто осмотрел чёткие и безупречные линии лица. От Чхве веяло внутренней уверенностью, и в некоторые моменты он смотрел на Чона так, что не оставалось сомнений: тот попал в ловушку, всецело и без остатка принадлежал… нет — желал принадлежать, подчиняться, исполнять. — Стоп-слово. — Нет. Просто не прикончи меня сразу, — глаза засияли в предвкушении. Рука на шее сжалась, вторая — притянула за пояс. Губы коснулись нежно, но тут же поцелуй стал напористым, язык проник в чужой рот, и у Уёна разом вышибло воздух из лёгких, он обнял за талию, чтобы удержаться на ногах и притормозить. — Сан-а, я не готов к полноценному сексу. — Да, я вижу. Всё хорошо. Покажи, что ты хочешь. Уён задумчиво коснулся бёдрами чужих, слегка повёл ими вверх и вниз, создавая трение и прислушиваясь к ощущениям. Помогая ему расслабиться, Сан коснулся шеи губами. На медной коже стали расцветать бордовые цветы, бесстыжие следы зубчатых лепестков — слишком быстро, ведь слишком долго хотелось. Уён задохнулся от такого внимания, стало невыносимо душно, в брюках — тесно, ощущение такой быстрой эрекции друг (на) друга сводило с ума. — Петтинг, да? Хорошо, — рука переместилась с поясницы на ягодицы — чтобы удобнее было прижимать к себе и потому, что ему просто до жути нравилась задница Уёна. Первые движения в ответ — для Сана такой контакт в новинку, но он не был против. Беспорядочные поцелуи, влажные дорожки языком по выпирающим ключицам. Кровавые укусы, блуждающие по телу руки, рваные вздохи, настойчивые жадные потирания. — Уён-и, котик, повернись спиной и обопрись руками на спинку дивана. Он послушно развернулся и наклонился, развёл ноги шире. Секунды тянулись бесконечно долго, пока ладонь вела вниз по позвонку. А затем толчки — быстрые и резкие — и хватка на бедре. Вторая ладонь гладила Уёна, забравшись в узкие джинсы, но не проникая под нижнее бельё — не сегодня. — Чёрт… — Чон прикусил губу. — Не сдерживайся: стони, проси, кончай. — Это какое-то новое жизненное кредо? Звучит позорно, Сан-и. Сан притянул за волосы и сжал руку на члене. — Тебе смешно? Посмейся, — влажный рот обхватил мочку уха, язык играл с холодным металлом серёжки. — Твою… чёрт, боже, чёрт! — К кому ты обращаешься? Здесь только я, — он широко лизнул краснеющее ухо, задевая пирсинг. — Какой злопамятный. — О? Тебе не нравится? Мне прекратить? — Сан замер. — Какого..? Нет, не надо. — «Не надо» что? Выражайся яснее, котик. — Пиздец… — Уён шумно вдохнул. — Сан-а, пожалуйста. — «Пожалуйста»..? Как грубо. Его заставляли выгибаться в пояснице, прижимаясь задницей к чужому стояку, тянули за волосы, затыкали рот укусами на задней стороне шеи и плечах. Самое ужасное, что Уёну это до дрожи в коленках, до жалкого скулежа нравилось. И он сдался, абсолютно довольный таким положением. — Не выпускай меня, придуши своей близостью, забери весь кислород, не останавливайся до тех пор, пока я не растворюсь в тебе окончательно. Сан понял. Он развернул к себе, чтобы смотреть в тёмные глубокие глаза, застеленные пеленой вожделения, и чтобы вновь касаться своей возбуждённой плотью его. Целовал нежно и настойчиво. Обнимал заботливо и крепко. Ласкал языком до звёздочек в глазах, кусал до крови и слёз. Прижимал к себе, рваным дыханием касался уха. Так близко, что Уён уже не понимал, где он, а где Сан, где его стоны, а где Сана, где его мольбы, где нет. Одежда казалась лишней. Со стоном сорвалось тихое: — Я больше не могу. — Всё в порядке, кончи для меня, — ласковый поцелуй на виске, грубая хватка на шее — контраст, заставляющий терять сознание, — обопрись на меня. Уён промычал сквозь плотно сжатые губы и напрягся всем телом, чтобы затем мелко задрожать и обмякнуть на теле Сана. Тот кончил следом и, отдышавшись, со смешком уточнил: — Ты действительно выгнал Ёсана, чтобы мы пообжимались? — пальцы перебирали влажные пряди, ладони гладили плечи и спину, успокаивая. — Было бы лучше, если бы он сидел в соседней комнате? — Однозначно нет. — Даже не засматривайся на него — я швырну в тебя одним из его цветочных горшков. — Тебе цветы не жалко? — наигранно трагичное. — Их судьба в твоих руках, — он чмокнул в щёку, — иди в душ первым, я дам полотенце. И новое бельё: я абсолютно честно его ещё не надевал после покупки. — Очень заботливо, — Сан в последний раз поцеловал губы Уёна и, похлопав его по бедру, ушёл в ванную. Когда вернулся, оставил завариваться чай и сел с той самой книгой по ботанике, оставаясь в тишине не более, чем пятнадцать минут. — Ты опять с ней? — Чон с мокрыми после душа волосами, не стесняясь, взобрался на чужие колени и разлил по чашкам согревающий купаж мяты, ягод, продающихся недёшево и купленных Саном, и ещё каких-то трав, собранных Ёсаном, — настоящий крупнолистовой чай был только у А-класса — слишком дорогой. Но с такой травницей даже самая неприглядная зелень раскрывалась приятным и уникальным вкусом в сочетании с доступными ингредиентами. Вскоре вернулась и сама травница, абсолютно подозрительно осмотревшая бордовые пятна на шее друга, сидящего на коленях их общего знакомого. Видимо, знакомым он оставался теперь только для травницы. — Ёсан-и, присоединишься к нам? — На колени к Уёну? Нет, благодарю. Книгу чаем зальёшь, я пущу тебя на удобрения для цветов, — он скрылся в своей комнате. — Со всех сторон угрозы. Лучше в следующий раз останься у меня, котик, — Чхве ненавязчиво массировал затылок младшего, от таких ласк довольно прикрывавшего глаза. — Я как раз планировал на несколько недель перебраться в район «В» по своим делам. Могу заходить к тебе. — Можешь жить у меня всё это время или оставаться на ночь тогда, когда захочешь. Что за дела такие? Уён помолчал, расслабляясь от массажа и с трудом соображая, что стоит ответить. — Та история о катаклизмах, возникших по причине «людей-дикарей», — удобная ложь, сладкий, — спокойно рассказывал он, — «дикари» были не теми, кто спровоцировал апокалипсис, а теми, кто пытался его предотвратить. Они считали, что «гении» того мира прихуели с желанием подчинить себе природу, и оказались правы. Среди тех, кто строил государство на развалинах, было немало умных людей, которых по убеждениям сейчас назвали бы «дикарями»: дело было не в образовании и умственном развитии, а в моральном и этическом, и «гении» в этом сильно уступали. Среди эндраннеров были и «А», но сейчас они тише воды. Что-то случилось у высшего класса восемнадцать лет назад, и я настроен выяснить, что.