NEW WORLD. Can’t you feel the storm?

Главная библиотека Авроры в несколько раз уступала размерами центральному торговому центру и нисколько не отличалась от него по унылому белому интерьеру. Книги, хранившиеся здесь, по словам мало расходились одна от другой, а по идеям, вкладываемым их авторами, были и вовсе идентичны. Он видал библиотеку меньше и проще по дизайну, но гораздо более впечатляющую содержанием. — Ах, это же Белая Птица, благородный Ли Сонхва, — низкий голос, насмешливые нотки. — Здравствуй. Сонхва поправил рукав кожаного плаща и сверху посмотрел на вальяжно раскинувшегося в кресле человека в классическом костюме. Акцент на словах. Четвёртый звон молоточка. «Всё хорошо, потому что между ними с Фидесом есть договорённость. Даже если ему что-то известно, он промолчит, или лишится жизни раньше». — Холоден, как и всегда.  — Желаешь поговорить в присутствии стражей? Их пули в плоть очень горячие. — Господин претор, вы почти всегда находитесь в их присутствии, должно быть, привыкли к ним, — пальцы, обтянутые белой перчаткой, постукивали по колену, — а воспринимаете как роботов или как нечто более сложное? Как живых существ. Фигура претора неподвижна. Последний безопасный звон молоточка. «Всё хорошо, потому что антропоморфизм свойствен человеку». Из-под запáха пиджака изъят и протянут дневник в бордовой обложке: — Я обнаружил его случайно. Но по случайности и находятся самые впечатляющие вещи. Сонхва взял дневник, всматриваясь в выгравированные на нём латинские инициалы «S.K». Обычные люди не ведут простых ежедневников в переплёте из гладкой кожи. — Когда я ознакомлюсь, я скажу, что могу предложить в качестве платы. — За это платы я не возьму. Если ответишь на вопрос, посчитаем, что мы ничего друг другу не должны. — Вопрос. Человек в костюме наклонился ближе. — Ты боишься меня? Претор не спеша поднял голову. Посмотрел в глаза. — С твоим неожиданным появлением я часто стал думать о том, что пока досыпаю последние часы на рассвете, мне могут вскрыть глотку и переиграть государственное устройство. — Теперь, зная, как обстоит реальность, ты предпочёл бы её или вскрытую глотку? — Лимит исчерпан. — Исчерпан, — человек обезоружено улыбнулся. Претор поклонился. Развернулся на каблуках и направился к выходу. — Быстро уходишь. Мы могли бы подружиться, — ненароком брошенное вслед откровение. Он обернулся всего на мгновение. — В иных обстоятельствах, быть может. — В иных обстоятельствах, — всё та же улыбка. Сонхва поклонился. И покинул одинокий зал библиотеки. «В иных обстоятельствах, Чон Юнхо». Время близилось к полуночи, когда Сонхва, едва переступив порог дома, снял ботильоны и в верхней одежде прошёл в гостиную, не выпуская дневник из нервно подрагивающих рук. В вечернее время в квартире горела бледная синяя гирлянда галтель, подчёркивая её холод и пустоту. «S.K… S.K…» Он опустился в кресло, замер над прямоугольником кожи, кажущейся чернее ночи в синем освещении. Не слыша ничего, кроме звона молоточка. Что это может быть? Что же это может быть?..

Днями ранее

Лаборатория — сооружение, из всех занимавшее наибольшую площадь в мегаполисе и за последние полгода только расширившееся для нового чрезвычайно важного проекта. Постройка нижних этажей запрещена — слишком неустойчивые слои почвы, об этом знали все, — но здесь узкий каменный коридор опасно уходил вниз, провожая до кабинетов, где производились иного рода эксперименты. Это был второй ноготь. Сонхва стоя наблюдал, как тщетно пытаются принудить болью открыться человека, который ради сохранения тайны откусил себе язык. Последний месяц семя ноющего беспокойства набухало в его груди, а сегодня пробился маленький росток, который начал разрастаться слишком быстро, оплетая органы. Так когда-то пытали его мать. Быть может, в этой же камере. — Господин. Вы не могли передать молодым людям в баре информации, которой не знал бы консул. Род её уже ясен, но ваш приговор — нет. За вами слишком долго следили, не оставляя места на личную жизнь и уединение, это изматывает. Поведайте мне детали вашего диалога, и я позабочусь о том, чтобы вас оставили в покое. Мужчина думал, долго всматривался в лицо молодого наследника, пытался сконцентрироваться: его одолевало жуткое головокружение. Когда-то и он одевался в накрахмаленные рубашки, имел гордую осанку и аккуратно укладывал волосы. Это было не так давно, меньше года минуло с восстания, а его красивых волос уже коснулась седина, а уверенные жесты изуродовались нервозностью. Страшно было от того, каким он становился, каким его делали. Страшно и до ужасного обидно. Он был в тылу восстания. В таком, какой должен быть: надёжном, умело обращающимся с оружием и быстро соображающем. Вот и он сообразил, что прикрыть изготовителя оружия, по совместительству его хорошего приятеля Чхве Чонхо, и паренька-механика — лучших в своём деле — будет практичнее, чем спасти себя, глупого светского человека, наученного стрелять искусственной охотой на фазанов и наивно помыслившего, что выдержит борьбу. — Господин претор, стоит ли ему давать обычную ручку и бумагу? Гораздо безопаснее для вас же будет дать ему экран и стилус с мягким широким наконечником. Вырванный из раздумий инсургент многозначительно хмыкнул. — Я не получу ответа, если не будет ручки и бумаги, — ровно проговорил Сонхва, затем обратился к заключённому, — господин, я иду вам навстречу, пожалуйста, используйте данные мною материалы по прямому назначению. Первые слова. «А консул действительно всё знает?» Вдруг Сонхва услышал короткий звон, точно что-то металлическое ударило по стеклянному сосуду. Не настолько сильно, чтобы разбить, но достаточно, чтобы вызвать внутри сосуда разбегающуюся и отбивающуюся от стенок волну. Звуковую. Тревожную. «Всё хорошо, потому что люди часто так говорят. Сколько раз было доказано обратное». — Вы обладаете информацией, которой не обладает консул? — ни один мускул не дрогнул. «Вижу и слышу уверенность, а чувствую мольбу. Тот, о ком ты вопрошаешь, был таким же», — мужчина решил оставить мысль при себе. Ни сколько из беспокойства о своём будущем, сколько из этических и гуманных соображений: сравнить претора с человеком С-класса, в особенности в таком ключе, который можно воспринять как неверность, да ещё и в присутствии палача и нескольких андроидов — нехорошо выйдет. Голова тяжелела с каждой минутой, его стошнило. Палач скривился, но даже не пошевелился, Сонхва не отвёл взгляда, ожидая объяснения написанного. — Господин, я задал вам конкретный вопрос, мне нужен на него конкретный ответ: что вы сообщили в вечере второго адара молодому человеку в чёрном? «Второй адар. Особенен этот год». Претор рассматривал плывущие буквы. Он знал, на что это похоже. Последнее сообщение — признание, а после лишь тоскливая мысль: «Отчаяние так молодо в стране, названной в честь надежды, приходящей с утренней зарёй». Приступы рвоты усилились, дышать было всё тяжелее. Это похоже на смерть. Сонхва остался до последнего сиплого вздоха. Легко поклонился и покинул кабинет. Ранее утро перетекло в обед: Сонхва попросил аудиенции, но его уже ждали и хотели говорить. С каждым шагом, приближавшим к кабинету консула, тихий фоновый звон становился настойчивее. — Что с наблюдаемым? — Фидес стоял у панорамного окна, держа в одной руке демитасс, а во второй — блюдце под него. — Он скончался от нехватки кислорода, вызванной приступами рвоты вследствие заражения в ротовой полости. Через несколько минут после признания. — Да? Как жаль, — будничным тоном ответил мужчина, больше заинтересованный в рассматривании ореховых кремов на эспрессо, — какими методами тебе удалось его разговорить? — Терпением, лояльностью, сочувствием. — Я это понял. Не так давно я всё понял, — Фидес допил кофе в несколько глотков и со звоном поставил демитасс на блюдце. — Ты моя противоположность, Сонхва. Сколько бы я ни испытывал, как бы ни пытался изменить, ты не становился похожим на меня. В тебе словно заложено совсем иное моему и мне недостающее. Ты больше подходишь для роли не консула, а его супруги, — Фидес не заметил, как карие глаза распахнулись в ужасе, — Я долго думал над этим, пока вдруг не пришёл к такому тривиальному и в то же время гениальному решению, — слова лились быстрым потоком, почти исключающим вдохи, — Аврора давно не имела двух дополняющих друг друга правителей, которые дали бы идеального потомка. Твоя мать должна была стать, но предпочла не любовь к твоему отцу, нет, и даже не безопасность своего сына, а свои идеи. В этом мы с ней так похожи... — Ты видишь во мне её, — бесстрастно заключил Сонхва, — но я мужчина. Тебя это огорчает, не так ли? — Если бы у Пак Хёнджон родилась дочь, зашёл бы я так далеко? Крохотная деталь пазла, но ложащаяся в самый центр, чтобы наконец можно было увидеть выкладываемую картинку. — Фидес, что за новый проект в лаборатории, ради которого понадобилась пристройка и сомнительный учёный? — Умница, Сонхва, умница, — восхищение граничило с превозношением, — после катаклизма люди перестали развиваться в этом направлении потому, что были озабочены выживанием, но сейчас самое время вспомнить, самое время вернуться к великому открытию. Двести семьдесят седьмая овечка была удачной. Фидес поставил кофейную пару на стол, оборачиваясь к будущей "матери" своего наследника. — Я смогу продолжить свой род Фраус. Твой пол не важен. Нужна лишь пустая яйцеклетка без собственного генетического материала, в которую поместят твою икс-хромосому, изъятую из семени, а затем искусственно оплодотворят моей гаметой, содержащей игрек-хромосому. Моя игрек, унаследованная от отца-правителя, и твоя — икс, унаследованная от матери-претора, — наши лучшие гены, в дополнение к лучшим условиям для развития эмбриона в лаборатории — это будет сверхчеловек, выращенный наукой, идеальный правитель! Причина, по которой с Сонхва играли, не готовя к обязанностям консула прямо, причина, по которой рискнули оставить в живых известного, принадлежащего течению инсургентов учёного в области химии и биоинженерии, причина, по которой с его появлением экстренно расширили лабораторию. Человек в пробирке с его генетическим материалом и генетическим материалом Фрауса. Вновь этот звон. «Всё хорошо, потому что наука должна была прийти к этому рано или поздно. И первым примером власти человека над жизнью и рождением станет правитель, имеющий наилучшую ДНК». — Ты рассказал мне об этом сейчас. — Мы видим превосходные результаты опытов, потому готовимся воспроизвести их уже с нашими ДНК. Помимо этого, ты идеально исполнил моё поручение — позволь заметить, отличным от моего способом тогда, когда оставалось лишь приказывать, какой ноготь вырвать, — а я обещал показать место, которое видели только мы с Юнхо и из-за которого я не могу его отпустить — только убить. Я не хотел бы больше скрывать от тебя важные детали устройства Авроры. «Ведь я знаю, что не справился бы с этой ролью», — мысль сознания, всё больше терявшего связь с реальностью. Вопрос, который было запрещено задавать себе: «Разве я когда-то хотел быть правителем?» — Пойдём, моя нежная птица. Мне есть, что тебе показать, — рука невесомо обняла талию, направляя к лифту. Выбор «28» на панели. — Девяносто девять этажей до моего кабинета. Оставить их пустыми было бы глупо, если бы в этом не было необходимости. — Двадцать восемь потому, что это — совершенное число? — Да. Мне показалось забавным. И не особо предсказуемым. Лифт открылся, обнажая пустой серый этаж. Такой же, как и девяносто восемь других, с одной лишь маленькой разницей. — Скрытый лифт. Когда я ходил по этажам восемь лет назад, я не заметил. — И не должен был, — лишь одна кнопка на панели; по ощущениям, они двигались вниз, — и всё же довольно дерзко со стороны претора самостоятельно проверить все этажи, чтобы убедиться, что консул о них не соврал. В разъезжающиеся створки дверей проник красный свет. — «Этажей под землю не строить» — запрет, установленный не ради безопасности граждан, а ради безопасности контроля. — Безопасность граждан, контроль — всё одно слово. Система. Если существует «нигде такого нет из-за неудобств естественной среды», вопросов не возникает: плохая почва — не строим, опасные воды — не плывём, ядовитый воздух — не идём в лес. Ложь, смешанная с правдой, — самая убедительная. Цилиндрическое помещение, наполненное множеством проводов, кабелей, переключателей и других устройств, незнакомых Сонхва. В центре помещения они, чернеющие в тусклом свете, переплетались, формируя нечто, напоминавшее ствол дерева, и уходили ввысь. Насколько далеко, невозможно было разглядеть из-за освещения и узкого вертикального тоннеля. От главного пучка расходились провода по узким катакомбам во все стороны. — Это нечто очень большого маршрутизатора, через который проходит абсолютно каждый запрос пользователя и абсолютно каждая его активность в сети. Любое теле- и радиовещание, любой сигнал отслеживается, и информация о нём сохраняется. Сонхва сокрушённо смотрел вверх широко распахнутыми глазами, едва дыша через приоткрытый рот. «Всё идёт от небоскрёба». — Мицелий… — прошептал он. Персональная жизнь была ложью. Не существовало приватности. Не существовало автономности. Не существовало личности. Существовала насильная общность индивидов, каждое действие в сети которых контролировалось. Поэтому было так мало инсургентов — их рано или поздно отслеживали, даже если те использовали сложные шифровки и изменяли данные своих устройств. — Понимаешь, почему я не показал раньше? Ты бы не смог принять. «Консул всё знает». И скачущими буквами написанное на бумаге: «А консул действительно всё знает?» Разум начинал подводить, едва способный справиться с новой информацией, но уже не с её противоречиями. Третий звон. «Всё хорошо, потому что правительственная система должна быть жёсткой, чтобы защитить граждан в условиях, осложнённых враждебной природной средой. Без контроля люди и допустили уничтожение практически всего живого».

***

aespa — “i’m unhappy”

«Сегодня пасмурно. Как и всегда. Я провожу много времени с маленьким Сонхва, пока Хёнджон занята. Она ведёт документацию проекта на случай, если их с моим мужем поймают, если придётся продолжить другим. У меня будет чуть больше времени как у непричастной, потому я обязана их сохранить, спрятать, передать… Меня всё равно казнят. Нас казнят, мятежники не живут долго. Сонхва уже пьёт капсулы, подавляющие выработку меланина в фолликулах, и ходит светленький, как его мама. Хорошо, что сейчас это безопасно: бабушка рассказывала мне передающуюся по наследству не одно поколение историю, что раньше добиться белых волос процедурами было сложнее, чем в конечном итоге остаться без них. Это называлось… осветление? обесцвечивание? Они использовали вещества, пахнущие аммиаком и щиплющие кожу, как ужасно!  Ха-ха, так себе родовая история, но это то немногое, что сохранилось о нашем прошлом. Технологии теперь до такого дошли… Но почему же уровень жизни так пал? О, Сонхва так похож на Хёнджон, они оба выглядят, точно ангелы. Я люблю их больше жизни и безмерно благодарна Джон-и за то, что она позволяет мне проводить время с её сыном. Ведь, глядя на него, я вспоминаю собственного. Выношенного в тайне, в тайне рождённого — роды приняла Джон — и в ней же исчезнувшего. Я не смогла дать ему лучшего будущего, но если когда вскроется, что его отец — Ребелис, инсургент и наибольшая государственная опасность, мальчишка хотя бы останется жив. Мне стоило найти достойную семью — так я считала. Но только столкнулась с едва ли двадцатилетней проституткой в тихом переулке сектора «С», меня пронзило сильнейшее чувство, что именно ей я должна отдать дитя. Что он нужен ей, нужен смысл изменить свою жизнь и попытаться жить хорошо если не для себя, то для того, перед кем несёшь ответственность. А для людей ребёнок у «распутной девицы» не вызовет никаких подозрений. «Распутница»… какое ужасное слово! Как бы мне хотелось защитить каждую женщину от участи быть изнасилованной за монеты, а вместе с тем получить осуждение общества и обвинение жён неверных мужей...  Я попробую передать документы Хёнджон ей, а вместе с тем узнаю, как изменилась её жизнь и одним глазком взгляну на сына. Какие же родители не участвуют в жизни своего ребёнка? Раньше я так часто плакала… Но Джон-и доверила мне Сонхва, она говорит, что из меня мать выходит лучше. Намерения моих близких людей серьёзны, а я почти смирилась… Сонхва все так любят, что же будет, когда вскроется правда? Люди не умеют отделять человека от поступков его предков. Быть может, Хёнджон намерена вымолить его жизнь у консула, ведь она не за красивые глаза стала претором. Моему сыну сейчас восемь. Они одного возраста. Мы иногда с Джон-и шутим, представляя, как двое могли бы дружить и как могли бы оставаться у наших семей на выходные по очереди, а мы бы звали их обедать, крича «Сонджун-и, стол накрыт!» Назвать детей в честь имён друг друга было нашей мечтой с университета. Мы пообещали, что у Хёнджон и Сонхи должны быть Сонхва и…» — Хонджун… «Если бы всё было по-другому…» Далее пустые страницы, и почти в самом конце размытые каплями буквы: «Сегодня дождь. Он бывает редко. Сегодня небо плачет по вам». «Хонджун-и так вырос, его воспитала прекрасная женщина. Я хотела бы зайти… Но я всё усложню — у него есть мама». «Лис, Джон, Джун, Хва. Я люблю вас. Мои самые дорогие люди. Простите, что не сберегла вас». Пальцы до побеления вцепились в переплёт в волевой попытке удержаться за реальность. Надо было успокоиться. «Всё хорошо». Тот же звук. В пятый раз. Надо было объяснить себе. «Всё хорошо, потому что…» Надо было остановить(ся). «Потому что…» Пластыря не нашлось. Стеклянный сосуд разбился. «Пак Хёнджон. Мама». «S.K. Сонхи Ким». «Пак Сонхва. Ким Хонджун». «Пак Сонхва…» Колени коснулись пола. Рваный вдох.

Истошный крик прорезал пустоту.

***

К рассвету тянулось время. Дверь была незаперта. Хонджун вошёл тихо. Разлетевшиеся по полу листы бумаги. Пыль. Он не был здесь всего несколько месяцев. — Я заходил попрощаться, мам. Не знал, что тебя уже нет, — глаза были мокрыми, тоскливыми. Юноша присел, перебирая разбросанные записи. В них должен был быть ответ. Она не принадлежала к инсургентам, да и читать особо не умела. Половица скрипнула — пол любезно напомнил, что в нём был тайник, чуть дальше, под обеденным столом. Сил нашлось лишь на то, чтобы проползти к нему, никак не подняться. Доска с трудом поддалась. Не пустой. Папка размера А4, к ней прикреплённый лист жёлтой бумаги: «Дорогой Ким Хонджун! Если вы нашли эту записку, значит я не успела. Я искренне надеюсь, что они не тронули воспитавшую вас женщину. Она очень мила со мной, говорит, по глазам поняла, за чем я пришла. Не злитесь, что не узнали первым: я тоже не уверена, что рассказала бы подобное своему ребёнку. Высокий человек едва младше вас, с мягкими чертами лица, узким вытянутым подбородком и большими глазами сообщил мне, что здесь я найду ключ к разрушению. Он не назвался, но он вас знает. Он попросил сообщить вам, сказал, что заслуживаете знать. Ким Хонджун, чтобы построить, нужно разрушить. Я понимаю, что не в праве вас просить, однако, пожалуйста, позаботьтесь о моём младшем брате Сане, если встретите его. Он совсем ничего не знает, но попытается узнать. Боритесь! Искренне ваша, Чхве Ханыль» «Женщина, воспитавшая вас», — в мыслях повторил Хонджун. Он догадывался, что биологически они не связаны. Но какая разница? Она всё равно его мать. Он даже не попрощался. А как часто благодарил её при жизни? — Прости, я так редко навещал тебя, — Ким проморгался, две горячих слезы скатились по щекам. «Мужчина, с которым контактировала Ханыль… Так Юнхо жив? Если да, я надеру ему зад. А потом скажу Минги. И он тоже надерёт ему зад». «Боритесь!» Юноша не понимал, должен ли испытывать к Ханыль и Юнхо ненависть, ведь если бы не они, его мать прожила бы дольше. «Что в документах? Мне точно следует знать? Это только записка, а я уже не уверен, что вывожу». Папка, а в ней — плотные белоснежные листы. Изящный почерк с острыми завитками. Глаза быстро забегали, выцепляя главное: «Люди не знают, что скрывают облака… Это вышка… Мицелий… Фраус не сказал мне главного: этот "гриб" не только самый большой, но и самый главный, и если его сорвать, мицелий не сможет обеспечить себе жизнь… 200 этажей, 200 метров шпиль, он ловец и он передатчик… Два лифта…Апартаменты…» Последние записи были сделаны восемнадцать лет назад. «„Принадлежит Пак Хёнджон“. Полагаю, за это её казнили. Не удивительно… Это то, о чём я думаю, не так ли?» «М… Она была лишь опекуном Сонхва? Фамилии разные, но… было бы фото… Я хочу видеть Сонхва. Он знает?» — поток оборвался. Вслух вырвалось удивлённое: — Как я его назвал?.. «Видеть, чтобы спросить. Чтобы узнать. А с чего я взял, что он расскажет?» «Потому что ты на особом счету». — Я идиот. Как я до сих пор не словил от него пулю? После нескольких страниц текста начались подробные чертежи устройства с множеством пометок и пояснений. Где-то почерк был мельче и менее осторожен. «У меня похожий. Писали как минимум двое». Чем больше он изучал чертежи, тем не смешнее становилось. Ким подхватил папку и заставил себя подняться с пола. Замер. — А что я с ними сделаю?.. «Что я должен сделать?» «Она не понимала, что именно хранила, понимала лишь, что что-то важное. Избавилась бы от документов, если бы знала?» — Чёрт, чёрт! Мир катился в преисподнюю, а у него единственного была кнопка для подрыва этой дорожки. И что тогда? Они упадут быстрее или обнаружат, что умеют летать? Он не знал. Но знал, что стоило бояться Уёна.

***

Он пришёл к Ёсану ранним утром. Заспанный младший удивился, но впустил. — Ёсан-и, ты не читай, но сохрани копию у себя, пожалуйста. А ещё этот паспорт. Уён в любом случае будет искать его, и даже если я его уничтожу, в поисках он отыграется на моей библиотеке, а я никак не могу этого допустить. Поэтому придётся отдать его добровольно. — Хён. Вы с Уёном… «…раньше были не такими». — Наверное, мы все изменились, — пробормотал Хонджун, и он бы соврал, если бы сказал, что это не причиняло ему боли. — Я попробую поговорить с кое-кем, но если не вернусь, у вас будет шанс тоже поломать голову над нашей судьбой. — Хён, на тебе лица нет. — Всё хорошо. Как твои цветы? — Цветут. Выделяют кислород. По идее. Если бы был Юнхо, можно было бы исследовать их на химический состав. — Ёсан-и. С Юнхо всё хорошо. Не говори пока никому. — Ты имеешь в виду, что он?.. — парень вскинул брови. — Жив. Ты из всех оставшихся единственный уравновешенный, поэтому тебе я могу сказать. — Наверное, я многого не знаю. — А ты хочешь? Ёсан задумался. — Я не уверен. Но лучше знать, чем не знать. Хотя мне всегда мало рассказывали… — Думаешь? — Угу. Хён… Я заходил в чащу леса. — Ты… что?? — Ты ведь тоже самый уравновешенный. — Я?? Кто тебе такое сказал? — Ты собираешься встретиться с претором. Я и не знаю, кто из нас контактирует с большей концентрацией яда. — Мы проверим, когда я за ухо притащу паршивца Юнхо. Ёсан засмеялся. — Хён? Ты уходишь? Помнишь, я шутил, что мой любимый старший — Чхве Чонхо? Я соврал, он младше меня, а мой любимый хён — ты. — И ради этого признания мне пришлось решиться голову во львиную пасть сунуть. — Теперь точно придётся сунуть, чтобы оправдать такое откровение. — Береги себя, пожалуйста. — И ты… Ким Хонджун передал документы, способные решить судьбу мира, друзьям. Но не всю их часть. Лишь формальную. Такую, какой оказалась/была и их дружба.

***

День прошёл в забытьи, в забытьи прошла ночь. Ёсан приготовил ужин по привычке на двоих, мало поспал и рано проснулся. К рассвету тянулось время. Для кого-то рассвет не наступит. Мятежники не живут долго. С половины пятого утра он сидел в мастерской на стуле, приставленном поближе к араукарии, и поглаживал её иголочки. Уён жил у Сана. Он сказал, что временно. Но наверное, здесь он уже жить не будет. Почему-то возникло ощущение, что квартира потеряла дух. Быть может, он уснул, а может, ушёл. Или… В тишине раздались вымеренные шаги. Множества ног. — О… — Ёсан потянулся к карандашу, которым часто делал наброски растений на бумаге и убедился, что книжная полка с двойным дном хорошо скрыта. Двери в мастерскую с грохотом сорвались с петель.