NEW WORLD. Can’t you feel the storm?

Гудели провода, эхом отдавался шаг. Глаза резал блёклый свет, он обходил древо, осматривал, как музейный экспонат. Он ожидал. Позади открылись двери лифта, сопровождая язвительное: — Это что теперь, местная достопримечательность? — Сонхва неспешно прошёл в помещение, лифт за ним закрылся, забирая с собой проблеск яркого белого света и оставляя двоих в алой полутьме. Консул был в доме переговоров с младшими представителями власти в другом конце сектора «А». Встреча была важной, и потому большая часть андроидов сосредоточилась там. Здесь осталось несколько под контролем претора. Он не сомневался, что этот момент для проникновения выбран не случайно, но пришедший был один и не выглядел так, будто готовился нападать. — Для чего ты здесь? — Я пришёл к тебе. Сонхва замер. — Чего ты от меня хочешь? — Я доверяю тебе. Рот приоткрылся и закрылся в немом жесте, не находилось того, чем можно было ответить. — Ты с ума сошёл? — Но я не ошибся, потому что ты один. Стражи остались наверху. — Это лишь для безопасности подземелья. Андроиды хранят полученную информацию, эта им не нужна. — То есть ты рассчитываешь справиться со мной один? — А тебе нужен кто-то ещё? Хонджун отбросил что-то в сторону и быстро сократил расстояние, Сонхва отточеным движением выхватил пистолет из-за пояса и выставил перед собой. Но, к его удивлению, Ким опустился перед ним на колени, взял руку с оружием и приставил конец холодного металла к своему лбу. — Либо сделай выстрел сейчас и освободи нас, либо убери пистолет и выслушай меня до конца, Сонхва, — жёсткие глаза смотрели прямо в те напротив, не сумевшие скрыть испуг. Сонхва взглянул вверх и закрыл глаза. Ему нужно было просто надавить пальцем на спусковой крючок, и он вернулся бы к прошлому: снова холоден, отстранён, предан. Фидес сделал многое для него, не выстрелить — предательство. Сонхва не поступил бы так, он бы не колебался, он бы отплатил за сохранённую жизнь верностью. Если бы не было того маленького, единственного дня, когда он узнал правду. Тело начала пробивать мелкая дрожь. Хонджун смотрел спокойно, не двигался, ничего не говорил. Давал выбрать. В какой-то момент ему показалось, что действительно было бы лучше закончить всё сейчас, снять с себя ответственность, надавить на Сонхва. Не бороться. А Сонхва показалось, что пуля в собственный лоб не такой уж и плохой исход. Сил не оставалось, он собрал себя по частям впопыхах, чтобы на утро после того, как сорвал голос в криках, захлёбываясь в слезах, встать, нанести макияж, одеться в брючный костюм без единой складочки и продолжить работать по графику. Но любая эмоциональная встряска разрушила бы хрупкий образ. Сонхва взвёл курок и коснулся спускового крючка.

***

Ему было двадцать, второй год службы претором. Охота на птиц в лесопарке шла оживлённо — в государстве была распространена соя, а настоящее мясо было только птичьим. Животное необходимо убить самостоятельно, выпустив, а затем застрелив или подловив в капкан. Это было времяпровождением привилегированных. Сонхва выстрелил в фазана и наблюдал, как тот, вскинув крылья, рухнул наземь. Истекал кровью, умирая, и быстро вздымалась его грудка. Фраус сказал сделать ещё выстрел, чтобы мясо не потеряло вкус. Он не решался. Его спросили: «Ты хочешь, чтобы оно страдало дольше?» За ужином его стошнило. Несмотря на то, что вкус был действительно приятным. Он больше не прикасался к мясу. Ходил на охоту, чтобы составлять приятную компанию, вести светские беседы и склонять представляющих для Фидеса ценность собеседников на свою сторону.

***

Многие из них предпочтут претора консулу, если он сепарируется, если станет в оппозицию? Он оказывал им много услуг. Идея показалась искушающе привлекательной, неверной и самой правильной одновременно. Выбрать Хонджуна. «Мы иногда с Джон-и шутим, представляя, как двое могли бы дружить и как могли бы оставаться у наших семей на выходные…» «Лис, Джон, Джун, Хва. Я люблю вас. Мои самые дорогие люди. Простите, что не сберегла вас». Убить сына женщины, которая воспитывала тебя, как собственного. Которая любила вас двоих. Невозможно. Сонхва опустился на колени, пистолет едва держался в руке, и Хонджун аккуратно отложил его в сторону. — Я могу прикоснуться к тебе? — тихое. «Нет». Должен был сказать Сонхва. Но не видел причины отказать. Разве что он почувствовал бы от этого себя ещё более слабым. Разве что обнажил бы себя полностью. Он впервые произнёс: — Я не знаю. Это так тяжело — признать, что ты всего лишь человек. Ещё тяжелее сделать это перед другим человеком. — Если тебе не понравится, я прекращу. Слабый кивок. Ким коснулся горячих рук — кажется, Сонхва начинало лихорадить, — с трепетом огладил их кончиками пальцев и сжал в своих ладонях, чтобы не дать снова утонуть в мыслях, чтобы удержать в реальности. Расчётливый мозг кричал о том, что теперь претор в его руках — буквально и метафорически — и это могло сильно поменять положение дел. «Я такой человек?» Ответ: он не станет тем, кто заставляет белую птицу делать хоть что-либо против воли, в очередной раз ломая свои прекрасные крылья. «Пускай со мной он хотя бы попробует почувствовать, что такое свобода». Но чем больше Хонджун старался успокоить, тем сильнее Сонхва хотелось расплакаться. Он вырвал руки из нежных прикосновений и поднялся. — Здесь не лучшее место для переговоров. Я отправлю указания в библиотеку, чтобы к моменту нашего прихода она была перекрыта для посещения. Нас не побеспокоят. Хонджун удивился, но всё понял. Быстро поднялся и подхватил брошенную папку. — Это… — старший посмотрел на неё, затем немного изменил вопрос. — Как она? — Её забрали. Я даже не знал об этом. — Мне жаль. Как её звали? — Куан. — Она действительно воин. Хонджун согласился. На первом этаже в большом пространстве и при ярком освещении определённая атмосфера исчезла, но тонкая нить алого света последовала за ними. — Выйдем с чёрного хода и подъедем на автомобиле. — А андроиды? Я могу поменять в них настройки так, чтобы вся получаемая ими информация от окружения не сохранялась. — Ты умеешь такое? — Разобрал в своё время парочку из них, чтобы изучить. — При чрезвычайной ситуации в них удаляются все данные. — Что же, они не люди, а набор алгоритмов, а значит во всём, что не касается точных фактов и логики, их легко обмануть, — в голосе слышалась гордость, — поражает, что вы либо не знаете, либо игнорируете этот факт. «Они всё-таки не люди». «Консул знает не всё». — Один будет с нами в качестве водителя, остальные останутся здесь: подземелье на сегодня уже закрыто для посещения инсургентами. От меня что-то нужно? — Нет. Ничего сложного, — он указал на панель своего компьютера размером не более наручных часов и с ремешком на запястье. — Ты использовал компьютер внизу? — А я мог? — ответ на свой же вопрос получился с удивлением в голосе. — А. Ты и этого не знаешь. — Да, побольше соли на мою кровоточащую рану, Хонджун. — Прости. М… Да, отключить хранилище легче, чем переписывать программы. Сонхва поколебался, но согласился рискнуть. Волнения были излишни — Хонджун проделал необходимую работу деликатно и быстро, и у машины они остановились в сопровождении уже подвергшегося манипуляциям, умело подловленного андроида. Дверь работала по отпечаткам пальцев на плоской ручке, поэтому Сонхва сначала открыл её для Хонджуна, заметив промелькнувшее смущение, затем сел сам с другой стороны, бросив взгляд на андроида за рулём. — Он точно больше не формирует "воспоминаний". И это точно не повлияет на его физические способности. В ответ благодарный кивок. — Выйти из электрокара я тоже могу только по отпечатку твоих пальцев? — Да. — То есть ты можешь меня в нём запереть? — Да. Дорога прошла в тишине и заняла не более пятнадцати минут, их сопроводили до дальнего отсека, отделённого от остальных дверьми, и оставили наедине. — Ты идиот, Хонджун, и очень сильно меня подставляешь, — его внешний вид не остался без внимания смотрительницы библиотеки, — может, ты и проник в «А» сектор, но выглядишь не как его житель. Тем более не достоин сопровождать претора. — Я не ставил больших шансов на то, что выйду из подземной комнаты. А если умирать, то точно не в скучных рубашках и душном брючном костюме. — В узких кожаных брюках лучше? — Сонхва запнулся, понимая, что сказал, и насильно поднял взгляд хотя бы к спине собеседника, перевёл тему. — Ты назвал меня скучным. Губ коснулась усмешка, но Ким решил подыграть: — Нет, ты выглядишь стильно. У твоих образов много деталей, ты заморачиваешься, и это заметно. Но это не мой стиль. — Да, я действительно «заморачиваюсь». Присаживайся, — Сонхва сел сбоку от стола, рассчитывая, что Хонджун займёт место напротив а то, посредине, на котором в прошлый раз сидел Юнхо, останется свободным. — Сонхва, ты… узнал недавно? — младший осторожно уточнил свои догадки и, получив утвердительный ответ, продолжил. — Что именно? Моя информация больше о будущем, тогда как твоя — о прошлом. Для начала я хотел бы знать его, возможно, это помогло бы. — Дневник твоей матери. Он сейчас у меня в апартаментах. Твой отец и моя мать работали над устройством, которое должно было бы сильно повлиять на оставшийся мир. А также ты урождённый гражданин А-класса, правда, на свои права вряд ли сможешь заявить. — Ого, это что, похоже на шутку? — Ого, это что, похоже на книгу, которой я в тебя кину? — Понял. Как её звали? — Ким Сонхи. Хонджун несколько раз быстро кивнул, поджимая губы. — Хёнджон — Хонджун, Сонхва — Сонхи. Они, должно быть, были очень близки. — Они мечтали о том, как бы мы дружили. — Мы с тобой? — М, — нечто, похожее на положительный ответ, — я дам тебе прочесть, к… если доберёмся туда. «…но если когда вскроется, что его отец — Ребелис, мальчишка хотя бы останется жив…» «В её случае и мечтать нельзя было о «если», в нашем же приходится искренне желать "когда"». — Лис Ребе. Твой отец. Понятно, в кого ты такой мятежный. — Его почерк в документах… — в своё время он был образцом для подражания Кима. — Ты тоже. — Я пытался похоронить это. — Не жалей о том, что выбрал, опираясь на внутренние чувства. Жалей, если прожил свою жизнь, выбирая не себя. — Хонджун… Тебе знаком Чон Юнхо? — Да, — голос прозвучал мрачно. — Что, по твоему, выбрал он? У них с Фидесом договор: Юнхо помогает создать «сверхчеловека», а Фидес… этого куска у меня нет. — Консул хочет создать человека в лабораторных условиях? — Правителя. Из его и моей ДНК. Хонджуна захватили размышления о том, как это можно было воплотить. На ум приходили только способы размножения растений — черенкование, культивирование — это всё казалось довольно близким, но будто бы не тем. Он не знал об опытах с Долли, не имел книг с такой информацией. — Я вижу, тебя это озаботило, — губ коснулась слабая улыбка, — наши гоносомы объединят через пустую на генетический материал яйцеклетку, которая затем будет взращиваться вне тела человека в лаборатории, под чётким руководством науки. — Ты пойдёшь на это? — Всё будет зависеть от того, продлю ли я нам с тобой жизнь после этой встречи и что ты мне на ней поведаешь. Ким попробовал дать ответ: — Юнхо учёный. Я мог бы добавить слово «гений» и не был бы неправ. Они часто идут против природного, чтобы посмотреть, как далеко могут зайти в своих открытиях... — Хонджун смолк, не уверенный, стоит ли говорить дальше. Он ступал на край лезвия. — Он передал мне дневник, — Сонхва решил открыться первым. — Постой… Он? Как давно? — Меньше недели назад. Кадык нервно дрогнул: — Он знал о том, где хранятся документы, ещё несколько месяцев назад. Юнхо ещё тогда нашёл дневник и связался с энраннером Чхве Ханыль, чтобы попросить найти их. Но тебе сказал только сейчас. Юнхо был жив, и это радовало. Но тот же ли это Юнхо? На чьей стороне он был и какие цели преследовал? Почему отдал дневник Сонхва, но так поздно? — Вы хорошо ладили? — догадался старший. — Мы сдружились на фоне общей одержимости исследованиями и изобретениями. В компании наших… мы понимали друг друга лучше всех. — Тогда ты должен понять его сейчас. Как вы мыслите? Хонджун позволил размышлениям и воспоминаниям захлестнуть себя: — Вероятно, я-мы совмещал-и бы желание быть ближе к удивительному и пугающему научному с личным политическим. Если бы… на чашу весов поставили безопасность и жизнь любимых нам-мне людей. — Если хочешь зайти далеко, должен отказаться от близких связей. Этот человек… Юнхо всё ещё любит его? — Я бы любил. Поэтому не смог бы сделать того, что сделал он. Я в некоторой степени восхищаюсь им. Сонхва кратко улыбнулся. Это была последняя улыбка за разговор, потому что затем Хонджун показал записи Хёнджон, и они были куда более жуткими, чем Сонхи. Он говорил размеренно и негромко, объяснял детали, о которых спрашивали, но разговор не был оживлённым. В конце старший облокотился на спинку кресла и смотрел перед собой пустым взглядом. «Вот какой ты была». — Если тебе нужно остаться одному, я осмотрю библиотеку. — Не выходи лишний раз за дверь. Сонхва нервно сглотнул и прикрыл глаза, в уголках начинали собираться солёные капли, и чем больше он хотел сдержать их, тем больше они порывались скатиться по щекам. Ким отвернулся, чтобы не давить вниманием. Когда они находились вдвоём, их непременно настигала вибрирующая тишина, почти ощутимая. Не неловкая, мрачная. Такая обычно была между людьми, оказавшимися в одной ситуации и слишком много из неё понимающими. — Чего бы ты хотел для этого мира?

***

Уён уже более недели проводил у Сана. Чхве предложил оставаться тогда, когда будет неудобно добираться домой, не настаивал жить у себя, но Уён прилип. Прилип и отодрать от себя его было тяжело, да и не сильно хотелось. Почти каждое их утро начиналось с небольших приятных сюрпризов: горячих завтраков, ароматного чая, ради которых один вставал чуть раньше. Обеденное время проходило раздельно: оба были погружены в свою работу и изучали то, что было необходимо, поделив обязанности. Уён знал об их обязанностях, Сан знал только о своих. Каждый вечер, каждый ужин, каждая прогулка по закатному городу заканчивались в одной кровати. В одной душевой, на одном кухонном столе и даже перед одним зеркалом в полный рост. Уён был милым, Уён был весёлым, Уён был тактильным, Уён был сексуальным. Уён не был правдивым. Сан знал, как ведут себя люди, которым есть что скрывать от близких — у него была сестра. Младший вернулся поздно, Сан нарезал овощи к мясу, накинув белый фартук поверх полурасстёгнутой домашней рубашки. — Уён-и, подойди сюда. Чон напрягся. Разулся и проскакал на кухню, чтобы накинуться с объятиями со спины и поцелуями в щёку. — Привет! Прости, я задержался. Но, кажется, успел как раз к ужину. — Ужинать в десять вечера вредно. — Да? Тогда я могу съесть только десерт. Хотя ты ведь так старался, мне стоило бы это всё попробовать, — Уён ухватил со стола салатный лист и погрузил его в рот, отошёл, чтобы принять душ. — Всё уже остыло, Уён-и. В ванной он задержался дольше, чем обычно, рассматривая своё отражение в запотевшем зеркале. Он любил горячую воду и расходовал безжалостно, готовый отдать за неё последние деньги. Тёмные глаза выглядели как-то не так, не его и казались ему отвратительными. Возможно, так влияло принимаемое им вещество, созданное Юнхо. А возможно, ненависть делала их такими поверхностными и чёрными. Предстоял тяжёлый разговор. Вернее — попытки его предотвратить. Уён застегнул пару пуговиц своей рубашки лишь для вида и вышел из ванной. Сан уже ждал за столом, взгляд был тяжёлым. — Сан-и, что-то случилось? Я что-то сделал не так? — Поужинай. Вряд ли ты нормально за целый день ел, не считая приготовленный мной завтрак. — Завтра готовлю я. И утром, и вечером. Губы дрогнули в полуулыбке, но ответа не последовало. Уён думал о том, как мог бы отличаться вкус мяса, если бы к нему добавили яд, вкус овощей, если бы их заправили кислотой. Не то чтобы очень пугало умереть от какого-нибудь мышьяка в соевом мясе, ему казалось, что такая смерть как раз ему по достоинству. На Чона обстановка ужина давила, давил взгляд напротив, поэтому когда через бесконечных полчаса включилась вода и застучала посуда, а Сан оказался к нему спиной, последовал выдох. Нож для овощей — Уёну пришлось узнать на себе, насколько острый — всё ещё лежал на столе, привораживая холодным блеском. Если ему грозила опасность, стоило лишь… Он ведь делал это не впервые. Рукоять привычно легла в ладонь. Уён поднялся и беззвучно подошёл. Сан почувствовал, но не подал виду. — Ты забыл, дорогой, — хриплый голос, дыхание, коснувшееся уха, протянутый нож. Когда он был осторожно перехвачен, Уён уже не отходил, прижимаясь со спины и залезая руками под рубашку. Взор становился мутнее, а вдохи тяжелее — он действовал на Чхве мгновенно. Вероятно, пользовался этим. — Ты, кажется, тоже кое-что забыл, — Сан выключил воду и, обтерев руки полотенцем, обернулся, притягивая за поясницу. — Что же? — слюна становилась густой, казалось совершенно неправильным, что очаровательный рот напротив ничем не занят. Пускай займётся Уёном. — Рассказать мне, чем занимаешься ты. Мы, работаем в команде, разве нет? Нехорошо было бы, если бы ты скрывал что-то важное от единственного человека, который на твоей стороне, котик. Он мог бы открыться, перевести всё в откровенный и жёсткий разговор, но больше ему хотелось откровенного и жёсткого секса, поэтому Уён продолжал играть на чувствах, испытывая омерзение к себе и предвосхищая болезненное удовольствие. — Да, было бы нехорошо. Что такое, Сан-и, что за намёки? Может, ты хотел бы спросить меня о чём-то прямо? — руки легли на плечи, бёдра прижались к уже полувозбуждённой плоти, горячий вздох коснулся шеи у самого уха. — Только я не очень разговорчив, когда дела касаются моих противозаконных действий. Но знаешь, чтобы разговорить инсургентов, у нас принято использовать пытки. Попробуешь? Больше не нужно. Ни слов, ни действий. Сан скинул фартук, схватил за запястье и повёл в спальню. Оставив Уёна прямо посреди комнаты, он запер дверь изнутри, двойным хлопком включил жёлтые гирлянды и открыл верхний ящик комода, в котором хранилось всё то, что пригождалось вечерами. Иногда и по утрам. Уён наблюдал с замиранием сердца: там лежало что-то, чего не было буквально вчера — он проверял — сложенная в несколько раз красная трёхпрядная верёвка из хлопка, металлическое кольцо диаметром где-то пять сантиметров и ножницы с закруглёнными концами. Последнее старший положил на комод, начал разматывать верёвку, произнеся: — Разденься полностью и сядь на кровать. Я одену тебя в то, что тебе подходит больше. Они понимали нужды друг друга слишком хорошо. Пальцы ловко справились с пуговицами, лёгкая ткань скользнула по телу и упала на пол, Уён присел. Его неторопливо обошли со спины, кровать под весом прогнулась, но всё, казалось, происходило слишком медленно. Сан погладил напряжённые руки от плеч к запястьям, губами коснулся пустого места на коже чуть ниже шеи. — Ты никогда не думал набить здесь тату? Какую-нибудь символичную надпись. Тебе бы пошло. — Думал над одной. А потом понял, что в этом мире она будет ложью. — Тогда тебе бы тем более пошло. Сан уверенно и быстро сделал две широких петли и продел в них сведённые за спину руки, оставляя первые верёвки на плечевом суставе и нежно стягивая. Следующие петли обхватили напряжённые мышцы на середине плеча, затем — над локтем. До самых запястий плелись изящные верёвки по чувствительной коже. Узлы шли вдоль позвоночника, последний, на запястьях, был самым плотным. Сан резко дёрнул за него вверх, заставляя приподняться. — Стань на колени. Уён подобрал ноги и поставил стопы на носки по обе стороны от Сана. В низу живота с каждой секундой, с каждым прикосновением жёсткой верёвки к разгорячённому телу ныло напряжение. Лодыжки, оплетаемые двойным кольцом, по отдельности были подвязаны к рукам. В промежутках между алыми лианами распускались лиловые цветы укусов. Нос вёл вдоль позвоночника вверх, жадно вбирая аромат тела, зарываясь в волосы. Зубы сомкнулись на шее, вырывая вскрик. Сан тянул за верёвки, медленно и грубо хватал за загривок, укладывая на себя. — Знаешь, как я тебя связываю? — глубокий голос прозвучал над самым ухом. — У этого рукава есть своё замечательное название — «стрекоза». Вживую ты их не видел, но на изображениях в книгах твоего друга они выглядят безобидно. Они кажутся весёлыми, активными и милыми, но мало кто знает, что они хищники, стратеги, меняющие поведение своего полёта в зависимости от добычи, бросающиеся на неё и челюстями разрывающие ей крылья за секунды, не давая и шанса на побег. — К чему бы ты рассказывал мне это? — Уён жмурился от резких движений. — Котик, ты, оказывается, стрекоза, — язык широко лизнул ухо, задевая холодный пирсинг, — такой опасный, способный зажать своими ногами в железной хватке. Посмотрим, как ты это делаешь? Сожмёшь меня? Грудь часто вздымалась, Уён готов был заскулить. Он пальцами попытался дотянуться до чужих штанов, но его опять дёрнули за верёвки, едва не роняя на кровать. Сан поднялся и сел спереди на полу, продолжая плести паутину. Тонкие нити тянулись до самых коленок в синяках, оставшихся с позавчера и приятно напоминающих о способностях разговорчивого рта — Сан любовно поцеловал каждую. Следующие узлы были под и над коленками, но между собой не связывались, чтобы Уён мог сводить и разводить ноги по желанию. Две петли в самом верху у паха описывали подкаченные бёдра. Сан припал к ним широко приоткрытым ртом, вылизывая и оставляя засосы. Уён дрожал в его руках, стонал тихо и сдавленно. Настало время кольца. В него был продет возбуждённый, подрагивающий от скованности и доступности тела член, хлопковая материя пропускалась через кольцо и оплетала бёдра и таз в несколько витков. Края верёвки завязались на талии петлёй, хотя Уён бы не был против, если бы они закончились на шее. — А ты самый настоящий паук, сладкий. Возбуждение Чхве опало, внутри всё ещё расходились густые волны вожделения, но он уже был спокойнее, в отличие от связанного, а потому мог позволить себе томиться в ожидании дольше. — Что такое? Ты не хочешь продолжить? — Ты хочешь, — ухмыльнулся Сан. Позади него открывался вид на город, включённый в окнах свет, грязные улочки и проходящих людей, а также ярко горящую на соседнем здании и ненавистную фразу: «Ius Negari». Уён выругался: — Закрой шторы. Улыбка стала шире, Сан протянул руку и дёрнул за верёвки на талии так резко, что сидевший с криком свалился на пол, вновь сбивая колени и широко распахивая глаза. Та же рука схватила за лицо, придвигая: — Ты забылся, котик. Можешь разве что помурчать, но права приказывать у тебя нет. Уёну казалось, что он готов кончить уже сейчас, позорно и без единого прикосновения к члену, испачкав себя и впивающиеся в него верёвки. Он приник к ключицам Сана, зарываясь носом во впадинку над ними и издавая мягкий размеренный рык, похожий на мурчание. — Что ты скрываешь, Уён-и? — Сан сильно ударил по ягодице, получая вымученное мычание, но ни одного слова в ответ. Широкая ладонь обхватила шею так, что перехватило дыхание и рот приоткрылся. Его накрыли губы, язык проник в глубину. Уён вздёрнул бёдра, плотью мазнув по животу Сана, и жалобно простонал. — Мне оставить тебя, как есть? — Сан-и, Сан-и, пожалуйста, — две слезы скатились по лицу, — возьми меня. Как угодно. Я скажу, я всё тебе расскажу. Только после этого не бросай меня, пожалуйста, не отворачивайся от меня, не переставай смотреть так, как смотришь обычно, не покидай меня. Сан опустил их на кровать и почти лёг сверху. Он размазал слезу большим пальцем по щеке, заглядывая в черноту завораживающих нечеловеческих глаз. Произнёс жёстко слова, откровеннее которых в жизни Уёна не было никогда: — Я останусь с тобой, даже если ты захочешь уничтожить этот мир к чертям. Даже если я буду против, я тебя не оставлю, — он опустился вниз, целуя головку члена. С него на живот, утянутый кровавыми лианами стекал предэякулят, металлическое кольцо холодило плоть. — Ты так очарователен в своих слезах. Плачь ещё, — Уён дрожал, приподнимаясь на носочках, Сан продолжал, — ты такой красивый, Уён. Стоит тебе заплакать, и я готов свернуть шеи всем, на кого ты покажешь мне пальчиком. — Возьми меня за руки, пожалуйста, — он хныкал, пытаясь дотянуться пальцами. Сан одной рукой взял сцепленные запястья, второй приподнял член вертикально, взяв в рот наполовину. Уён вскрикнул, подаваясь вперёд и разводя ноги шире. Почти до основания, сжимая в гортани. Губы у крайней плоти, влажный язык в центр чувствительной головки, надавливающий, словно желая проникнуть внутрь. Внутрь всего Уёна. Тот сжал бёдрами шею, не давая отстраниться. Ему, перегруженному тактильными ощущениями, хватило двух минут, чтобы с громким мученическим стоном сорваться. — Прости… Сан высунул кончик языка, показывая содержимое своего рта. Не закрывая его, сглотнул — кадык дрогнул — и вызывающе улыбнулся. Уён закатил глаза, обмякая в крепких руках. — Блять, как же пошло ты это делаешь. Выглядишь, как последний мудак, хочу чтобы только я это видел, чтобы только меня ты так сглатывал. — И тебе нисколько не стыдно, что ты кончил мне в рот. — М-м… — Уён расплылся в довольной улыбке. — Я надеюсь, я единственный кто это делал, потому что, господин полицейский, я не уверен в том, что раньше вы никого не связывали вот так. Слишком умело. — Одиноким дамам порой нужна была помощь господина полицейского в делах душевных, когда их мужья оказывались преступниками или, ещё хуже, изменщиками. — Я убью каждую суку, которую ты трахал, Сан. Даже ту, которая просто пускала слюни на тебя, представляя во влажных фантазиях. — Их будет много, — он усмехнулся, целуя косточку на бедре, — но от вида тебя в крови моих бывших пассий у меня непременно встанет. Мне разрезать верёвки? — Нет, ты можешь медленно их развязать и ещё поприкасаться ко мне. — Какой голодный… кровожадный… ревнивый… Уён выглядел озлобленно. Сан расплетал верёвки и на месте узлов, где следы были более глубокими, растирал кожу и оставлял крошечные краткие поцелуи. Дойдя до щиколоток, перевернул на спину, любуясь переплетениями на руках и между ними. Заканчивать перехотелось. Он смял мягкую ягодицу и услышал выдох. — Сан, продолжай. Используй меня, чтобы получить удовольствие. Только разденься. Низ живота вновь стянуло. Сан знал, что эти слова были вызваны желанием быть лучше любой его предыдущей женщины. Но ни одна ему так не нравилась, как сам Уён. И Уёну не обязательно было это знать. Тот наблюдал через плечо, как была сброшена одежда. — Я могу поработать руками или можем заняться межбедренным сексом, — он прогнулся в пояснице, предоставляя ягодицы и расположенные над ними ладони. За это время они ни разу не занимались анальным сексом, но Уён всегда придумывал интересные альтернативы. Сан приподнял его за верёвки, начал двигаться меж ягодиц и периодически толкаться меж бёдер, выдыхая сквозь зубы и сводя брови. Чон под ним тихо стонал и пальцами касался торса, оглаживал рельеф, брал основание члена. В ответ его немеющие руки не переставали ласкать и растирать, язык меж лиловых бутонов-укусов и их алых стебельков-верёвок чертил собственный узор. Сан наращивал темп, двигал рукой в такт по члену Уёна, задевал колечко мышц меж расцарапанных краснеющих ягодиц, но лишь дразнил и его, и себя, не заходя дальше. Когда Чон быстро сорвался во второй раз, он остановился, опуская на кровать и быстро разрезая оставшиеся верёвки. — Ты всё равно их испачкал. Если попросишь, я куплю новые. — Сан, ты не кончил. — Котик, это было для тебя. Я рад, что ты кончил дважды. Я вымою тебя, возможно, доведу третий раз в душе, и мы вместе ляжем спать. Ты подумаешь, как и что мне рассказать, и сделаешь это утром после завтрака. Который приготовишь сам. Чон молча согласился, подхватываемый на руки. «Мой милый мальчик, ты ещё не представляешь, что ждёт тебя завтра».