Жить в лесу, молиться колесу

      Ян преклонил колени, и на голову ему возложили цветочный венок. Прижав руки к груди, он опустил взгляд, видя под ногами длинные нити вместо земли – сцепленные между собой, они колыхались, будто ветви на ветру. Яна потянуло вниз, и он закричал, хватаясь за воздух, но из горла его вышло только шипение. В ладонь ему ткнулся ледяной шар, а затем на кисти сомкнулись дьявольские клыки.       — Ну-ка прочь! Кому говорю!       С трудом восстановив дыхание, Ян обнаружил себя на земляном полу подле грубо сколоченной скамьи. Оглядев прикушенную руку, он не нашёл на ней ни ран, ни крови. У его ног поскуливала собака, прижавшись к самой земле и поднимая хвостом тучу пыли.       Застонав, Ян сел на скамью и обхватил раскалывающуюся голову.       — Она не кусается, ты просто заорал, вот она и пришла проверить, чего с тобой, – извиняющимся тоном сказал бородатый мужик, наклоняясь над Яном. Как его?.. Валаам? Ва… Варнава?       — Плохо со мной, – прошептал Ян, облизывая пересохшие губы. – Принеси воды… Или вина. Лучше вина.       Варнава молча скрылся в дверном проходе. Ян, с трудом преодолевая головную боль, попытался оглядеться по сторонам. Каждое движение приносило ему страдания – такого похмелья он не испытывал уже очень давно. Вдобавок и вспомнить ничего хорошего о прошедших днях не получалось – ничего, что бы могло утешить и дало понять, что башка трещит не просто так.       Вдруг к нему пришло осознание – где он, что с ним и почему так немилосердно ноют кости.       Ян скрючился, зажав голову между колен.       Он всегда заполнял собой окружающее пространство – как вода заполняет любой сосуд. Теперь же ему хотелось стать меньше макового зерна, исчезнуть вовсе, никогда не существовать. Мысли ворочались в его голове тяжело, как завязшие в грязи тележные колёса.       Мокрый нос вновь коснулся его плеча, и Ян почесал тёплую собачью макушку.       — Fortunae rota semper vertitur, дорогая моя псина. Тот, кто coronatus est, падает затем в дерьмо собачье. И пахнет так же…       Варнава вернулся, протягивая Яну глиняный флакон.       — Держи.       — Что это?..       — Лучшее средство от похмелья. Я сам варил.       Ян недоверчиво посмотрел на него. Чтобы сфокусировать взгляд на Варнаве, ему потребовались некоторые усилия – вдобавок в землянке, где они находились, царил полумрак.       — Лучшее средство от похмелья – это хорошее вино и ладная девка.       — Не знаю, как у панов в их замках, а у меня ни вина, ни женского полу не водится, – мягко сказал Варнава, качнув флаконом перед Яном.       Боль в висках подсказала Яну, что лучше согласиться с хозяином, и он нехотя принял у того флакон. Вынув просмоленную тряпку из горлышка, он принюхался, а затем выпил всё содержимое залпом.       Внутренности завязались узлом.       —Ух…       Ян уткнулся в бок Варнаве, и тот успокаивающе похлопал его по спине.       — Выйди вон на воздух, на лавке посиди. Или ляг в травку. А если живот прихватит, то нужник рядом. Если добежишь…       Чуть набравшись сил, Ян вылез на солнце и тут же скрылся в тени. Лучи, казалось, выжгли ему глаза. Густой запах разнотравья, круто замешанный с вонью пота и дерьма, сводил с ума, и Яна в очередной раз стошнило. На ощупь добравшись до бочки с дождевой водой, он задержал дыхание и окунулся по плечи. Варнава не солгал – через какое-то время Яну и правда полегчало. До пояса омывшись водой из бочки, он прислонился к стене хижины.       Двухглавая гора, увенчанная белыми башнями Тросковицкого замка, повергла его в уныние. Воротца ограды выходили прямо на Троски, и Ян счёл это издевательской насмешкой судьбы.             Наверное, когда Варнава выбирал место, где поселиться, он хотел обеспечить себя живописным видом на творения Бога и человека. Ян же тупо пялился на замок, такой близкий и такой недоступный.       Выругавшись, он медленно вышел за плетень и растянулся в траве под берёзой.       Варнава ковырялся на грядках – отсюда слышался глухой стук мотыги о землю. Собака Варнавы, лениво помахивая хвостом, пришла к Яну и улеглась рядом, зевнув во всю пасть. Зевнул и Ян. Прикрыв глаза рукой, он смотрел сквозь пальцы на ласточек, носившихся высоко-высоко.       Теперь травы, луговые и лесные, кружили ему голову, но круженье это было приятным и не вызывало желания умереть на месте. Может, всё не так уж плохо. По крайней мере, он жив.       В отличие от своих людей, сложивших головы на берегу пруда, вдали от дома.       Ян сел, разглядывая лежавшую подле собаку. Та вывалила длинный розовый язык, часто дыша и изредка облизываясь.       — Нагим я из чрева матери моей вышел, нагим и возвращусь, – сказал собаке Ян, похлопав себя по голой груди. – А жаль, у меня были неплохие латы. Надеюсь, те твари, что их забрали, в них и сгниют.       — Ты часом не священник? – крикнул Варнава, разогнув спину.       — С чего ты взял, добрый человек? Да, всякий священник – блудник и пьяница, но не всякий блудник и пьяница – священник.       Варнава усмехнулся и опёрся на мотыгу.       — Говоришь ты чудно́, вот и всё. Лучше тебе стало?       Ян вытянул руки в стороны, проверяя, как работают суставы в плечах, локтях и запястьях, затем пощупал живот, и, наконец, помассировал виски.       — Ну, твоими молитвами, брат Варнава. Во рту будто стадо коров насрало, башка – что твой колокол, а кишки перекручены как у святого Евстафия. Словом, гораздо, гораздо лучше…       Ответом ему был тихий смех. Варнава вернулся к возделыванию земли, а Ян – к невесёлым размышлениям.       Если старик-отец сидит сейчас на облацех небесных и глядит на Яна сверху, то поди аж подпрыгивает от злости. Кому понравится, что единственный наследник облит дерьмом, избит и выставлен на посмешище перед козопасами.       Наверное, покойный папаша считал, что к двадцати годам Ян не просто войдёт в силу, но получит какой-нибудь чин королевского гофмейстера, никак не меньше.       Впрочем, и сам Ян так думал. Раньше.       — Брат Варнава, слышишь меня?       — А то. Ты ж громкий, как осёл.       — Сделаю вид, что я ещё и глухой, как тетерев. Ты, Варнава, знаешь, для чего Господь вверяет рыцарю меч? Рыцари Господом поставлены защищать церковь, угнетённых и бедных, как пастыри от волков защищают стада.       — Не вижу я у тебя никакого меча, уж прости.       — Так его у меня спёрли, болван! Думаешь, я всегда с голым задом гуляю?       — Кто вас, панов, разберёт…       Ян подобрал с земли камешек и швырнул его в сторону Варнавы, особенно, правда, не целясь.       — Нет, на наш лагерь налетела какая-то банда – мы встали у пруда, и только замешкались, как со всех сторон кинулись разбойники. Застали нас врасплох во время купания. Четверых моих людей убили, я чудом спасся, а Индро…       Ян внезапно замолчал. Внутри начала закипать обида, и он сжал кулаки так, что побелели костяшки.       — Да кто таков твой Индро? Ты и вчера его поминал, и сегодня…       — Так, слуга, – бросил Ян. – Деревенский мальчишка, сын кузнеца, что ли. Его приставили ко мне в наказание.       — Кого наказать, тебя или его?       Отвечать Ян не стал. Чтобы совсем не сгореть от злости и обиды, он переключил своё внимание на мирно сопевшую рядом собаку, но это не помогло. Не помогло, наоборот – он вспомнил о Барбосе и том, как пообещал найти его.       — Курва, – выругался он.       — Так что с ним? Ты чудом спасся, а Индро твой?       — Ну, подстрелили его. Я его тащил, пока он бредил – ему чудилась всякая дьявольщина… Ещё бы, ночь на дворе, рядом болота, по болотам прыгают огни, а у него в башке помутилось. Впрочем, этот хлыщ всегда выйдет сухим из воды, ему несказанно везёт… Не хочу я о нём говорить.       Варнава пожал плечами. Прислонив мотыгу к стене сарая, он сел на скамью и вытащил из поясного кошеля маленькое яблоко.       — Хочешь?       — Оставь себе.       Потерев яблоко о рубашку, Варнава откусил добрую половину и спросил невнятно:       — А чего ты про рыцарей вспомнил?       — Просто на ум пришло. Ладно, я и вовсе не хочу ни о чём говорить. Наболтался.       Варнава снова пожал плечами.       — Чудной ты всё-таки.       Нет, кто и вправду чудной – так этот мужик, живущий в лесу и сажающий на дворе ромашки. Наверное, они бы с Индро подружились. Тот вечно таскает в карманах всякие сушёные травки. Только мозгов ему это не прибавляет, никак нет, и пахнет от него по-прежнему конским потом, а не розами.       Ян придирчиво принюхался к себе, заключив, что и его собственный запах приятностью не отличается.       Сушёные травки… Чудо ли, что единственные люди, кто протянул им руку помощи в Тросках, живут на отшибе, а добрые поселяне, напротив, гонят их от себя?       Их… Нет никаких «их», Ян сам по себе, этот упрямый олух – сам по себе, и точка.       Ян уставился на спокойно сидящего Варнаву.       — Эй, брат Варнава…       — А?..       — А ты тут совсем один живёшь, что ли? В лесу?       — Ну почему один – вон, Златка со мной. Тебя вон как приняла, я даже и ревную немного.       Собака, услышав своё имя, вскинула уши, и Ян потрепал её по голове. Варнава же продолжил:       — Да и тут живности много – косули, кабаны, олени… На берёзе вон сороки гнездо свили. Мышки, опять же.       — Ты понял, о чём я.       Застенчиво улыбнувшись, Варнава тихо сказал:       — Мне людская компания ни к чему, потому и живу один.       — Колдуешь, значит? – вкрадчиво спросил Ян, и улыбка сползла с лица Варнавы. Он перекрестился.       — Бог с тобой, парень, я простой травник и честный христианин. Если травки завариваю, в том никакой хулы на Господа нет, и вреда для души тоже. Я всё с молитвой делаю.       — Верю тебе, – быстро сказал Ян. Вставши, он подошёл к бочке и ещё раз ополоснулся, смывая с себя травинки.       Варнава не спускал с него глаз, и Ян, чтобы разрядить обстановку, плеснул в его сторону водой.       — Что, любуешься? – спросил он. Варнава слегка покраснел, отчего Яну сделалось неловко.       — Ноги у тебя долгие, след большой, – пробормотал Варнава. – И на наших парней ты не похож.       Ян фыркнул.       — Конечно, не похож, и не буду похожим – ты посмотри на боевого коня и на вола с плугом. Так и рыцарь с пахарем…       — Ну, у коня поди шкура красной не будет, как у рака варёного.       — Справедливо, – кивнул Ян. – Это меня на днях так солнышко разукрасило, когда я в колодках постоял. Дивное развлечение, я тебе скажу, никогда так не веселился. Спасибо, что никому в голову не пришло мне в задницу кочергу засунуть, чтоб ещё смешней стало.       Криво ухмыльнувшись, Ян потрогал нос – кажется, с него начинала сходить кожа.       Надёжное средство от злости на себя и на весь мир – вывернуть всё наизнанку и высмеять. Жаль только, что от смеха ничего назад не возвратится. Мертвых не воскресить – по крайней мере, Ян так не сможет, он человек из плоти и крови, всего лишь мешок с костями, жилами и ливером.       — Так это ты был, что ли? – спросил Варнава, вылупившись на Яна. – Я слыхал краем уха, что каких-то парней за драку в колодки загнали.       Отвесив Варнаве изящный поклон, Ян знаком приказал ему подвинуться, и тот послушно отсел на край скамьи.       — Загнали, загнали. Потому что кое-кому – и отнюдь не мне, поверь – не стоило язык свой поганый распускать. Ничего, зато узнали, что такое рыцарский кулак. Полезное знание.       — Экие у тебя пальцы на ногах длинные…       Ян покосился на Варнаву. — Чего?       Варнава опустил глаза, и Ян поджал ноги.       — Слушай, добрый человек, ты как под камнем рос и волками воспитывался. Не надо на меня всё время пялиться… Будто ты живых людей не видал, а?       — Видал, – буркнул Варнава. – Извиняюсь. Я не под камнем рос, но про то разговоры не веду.       — У каждого из нас свои секреты, – рассудил Ян. – Но ты всё-таки думай, что мне говоришь. Ладно, Господь с тобой, брат Варнава. Ты мне и так помог, так помоги ещё немного, как христианин христианину.       — Чего ещё?       Ян ткнул пальцем в кудлатое облако.       — Отче, согрешил я против неба и пред тобой, и сыном твоим называться не достоин. А отец сказал рабам – принесите одежду лучшую, перстень дайте на руку, обувь на ноги… Я наг и бос, как Адам в день творения – если, конечно, у Адама в день творения были штаны. Не одолжишь ли мне пару ботинок и чего-нибудь, чтобы спину прикрыть?       — У меня и нет ничего, – протянул Варнава, почёсывая бороду. – Одна рубаха, а ботинок нету.       — Экий ты бедный, чисто меньшой брат. Видимо, и мне придётся протянуть руку на большой дороге, может, кто сжалится и отвалит мне парчи.       — На большой дороге? – переспросил Варнава, отчего-то занервничав.       — Не бойся, никакого разбоя. Я человек благородный, не раубриттер.       — Ты, может, и нет, но здесь поодаль какие-то ребята встали лагерем. И сдаётся мне, что они не грибы собирают.       Ян навострил уши.       — Много их?       — Ну, двое вроде, – неопределённо сказал Варнава. – Я тебе скажу, где они, чтоб ты в ту сторону не шёл.       — Скажи-скажи. А потом тесак дай, или топор, на худой конец.       Варнава вытаращился на Яна, раскрыв рот.       — Ты что, совсем дурак?       — Поглядим.