Жить в лесу, молиться колесу

      Булыжник с тонкой полоской, делившей его на две половины, лежал в ладони так, словно Ян уже родился с ним в руке. Разжав пальцы, он, верно, в сотый раз посмотрел на него, а затем вернулся к наблюдению.       Зелёная спина поминутно шевелилась: человек, сидевший на стволе поваленного дерева, то наклонялся, поднимая что-то у своих ног, то поворачивался вполоборота, то закидывал руку и принимался яростно чесать между лопатками. Иногда он приподнимался, бессвязно бормоча. К его поясу был привешен здоровый тесак, длинней того, что взял у Варнавы Ян.       Синяя спина, напротив, почти не двигалась. За всё время, что Ян провёл в засаде, этот тип единожды поднялся, чтобы помешать варево в котле, и ещё один раз хлопнул на шее комара. Он ни разу не произнёс ни слова, только посвистывал. Тесака у него не было, зато имелся небольшой охотничий лук.       Выслеживая добычу в те давние, ветхозаветные времена, в таких далёких и недоступных ратайских лесах, Ян никогда не думал о себе как о хищнике, как о животном вообще. Лани гибнут и от охотничьих стрел, и от волчьих зубов, но обстоятельство это не равняет охотника с волком.       Теперь же Ян чувствовал себя диким зверем и находил в этом странное наслаждение.       Тело его покрывает грязь, лицо – отросшая за последние дни щетина, от него разит конским потом, но в этой допотопной, животной простоте он чувствует себя свободней, чем когда-либо в жизни. Наверное, всё, что должно было с ним произойти, всё, что привело его в эту точку, случилось не зря и служило одной цели, которую Ян только-только начинал нащупывать.       Сейчас он в первый, в первый раз предоставлен сам себе. Рядом нет никого, кто заставил бы его подчиняться – или кого нужно подчинить себе.       Вдобавок он в своей стихии – вот только добыча теперь не лани, зайцы или кабаны.       Сейчас он ловец человеков в самом прямейшем из всех смыслов, без толкований и иносказаний.       Синяя спина поднялась с дерева, и Ян затаил дыхание. Пойдёт ли разбойник в его сторону? Или скроется за кустарником? Или, сладко потянувшись, сядет обратно?..       Выпало второе: молчаливый человек в синем дублете ушёл куда-то вправо, и Ян не мог уже разглядеть его среди листвы. Нутром он почувствовал, что пора, другого шанса может не представиться.       Тёплый камень не растворился в его ладони. Ян поцеловал его и вложил в петлю пращи.       Перекрестился.       — И сказал Давид Саулу… Раб твой пас овец у отца своего…       Зелёная спина затряслась от неслышного смеха.       — И когда, бывало, приходил лев или медведь…       В воздухе засвистела раскручиваемая праща.       — И уносил овцу из стада…       Рука зелёного разбойника вновь скользнула за спину, скребя лопатку.       — То я гнался за ним, и нападал на него…       Выпущенный из пращи камень влетел зелёному разбойнику прямо в низ затылка. Разбойник рухнул лицом на землю – и тут же возле него появился синий.       Ян стоял в полный рост, держа уже в руке охотничий тесак. Лицо его было перекошено такой яростью, что синий разбойник сделал невольно шаг назад. Морок быстро сошёл – разбойник скривился и вытащил кинжал. Перескочив через древесный ствол, он бросился на Яна, только и ждавшего того.       Верно, Ян ждал высшей степени освобождения – когда кинжал по самую рукоять войдёт в его живот, дёрнется вверх, дёрнется вниз, выпуская кишки наружу, и Ян отправится к праотцем.       Или нет – он ждал момента, когда тесак его рубанёт по ключице со всем исступленным неистовством, вложенным в удар, чтобы вылить на разбойника всё то, что кипело в нём все последние дни.       Обобранные тела лежали рядом в тени дерева. Ян накрыл лица обоих найденным в лагере тряпьём. Смотреть на них, особенно на зелёного, кому пришлось перерезать горло, он не мог и не хотел. Сама зелёная рубаха, завшивевшая, вывернутая наизнанку, тлела в костре.       Отойдя от убитых, Ян тупо уставился на угли костра, неосознанно покачиваясь вперёд и назад. Когда запах крови и дерьма снова достиг его ноздрей, Ян вздрогнул всем телом и опустился на поваленное дерево.       — Я гнался за ним, нападал на него, отнимал из пасти его, а если он бросался на меня то я брал его за космы и поражал его и умерщвлял его и льва и медведя убивал раб твой и с этим филистимлянином будет то же что с ними потому как поносил воинство…       Затрясши головой, Ян оглядел окровавленные ладони и отёр их о штаны.       — Господи, помилуй меня, раба твоего, просвети сердце моё, направь на пути Твои.       Варнава вскочил со скамьи и кинулся к Яну, но тот отстранил его. Бросив к ногам Варнавы объёмный узел, он снял с пояса тесак и протянул его хозяину.       — Держи. Теперь он опробовал горячей крови. Да не смотри так, я же вытер его…       — Ты их…       Ян кивнул.       — А ты думал, я с ними цветочки нюхал? Оба полетели кувырком прямо в ад, даже пикнуть не успели.       Варнава перекрестился, Ян же продолжил как ни в чём ни бывало:       — Спасибо тебе за тряпки — знаешь, я лучник, а не пращник, и камнями не особо кидался, только в детстве. Но одного уложил с первого броска — эта тварь была вся во вшах и гнидах, видимо, в нём жизнь и так еле держалась. Загадил, мерзавец, штаны... Ну, как тебе мой наряд? Всё новенькое, только что украденное.       Быстро оглядев Яна, Варнава отвернулся.       Ян попрыгал на месте, высоко задирая колени и проверяя, что ничего не расползается по швам и не рвётся. Конечно, то были не шелка и не парча, и штаны оказались коротковаты так, что наружу торчали щиколотки, и в рукавах рубаха узка, но выбирать сейчас не приходилось.       Главное, что на поясе у него кошель с серебром, а за спиной – лук и стрелы.       — Что ты скис? Я рыцарь, и смерти не боюсь, убивал и убиваю я не ради славы и не во грех. Кстати, о грехах – налей мне вина, или что там есть крепче воды и похмельной бурды. Если я не выпью сейчас же, то за себя не отвечаю.       Варнава по-прежнему на него не смотрел.       — Нужно могильщику сказать, чтоб похоронил их.       — Сходи и скажи. Я прочитал над ними молитву – умерли они, конечно, без покаяния, но времени дожидаться священника у меня не было. Да принесёшь ты мне вина или нет?..       — Вина нет. Медовуха есть, – ответил кротко Варнава и скрылся в хижине. Ян сел на скамью и закинул ноги на узел, набитый добычей.       Всё, что случилось получасом ранее, казалось ему теперь чем-то невероятным, полулегендарным. Неужели он и вправду так надеялся на себя? Или на Господа уповал?       Или знал, что схватка двоих с одним, даже если этот один с детства учился бою, приведёт к гибели?       Нет, всё позади.       Поют кузнечики, птицы щебечут, замковый колокол созывает на службу.       Сейчас он напьётся, а завтра, как протрезвеет, решит, что ему делать дальше. Он точно не вернётся в Ратае – и точно выполнит ту задачу, что поставлена перед ним.       Тесаком этого чудака Варнавы он вскрыл нарыв, так беспокоивший его, и внутри поселилась уверенность, что всё, что будет впереди, пойдёт как надо.       — Когда я был маленьким, – сказал он вышедшему с кувшином и пустыми кружками в руках Варнаве, – я сам смастерил пращу в подражание Давиду. Во что целился, ни во что не попал, зато сбил нос у статуи на замковой часовне. И хорошо так сбил, как ножом срезал. Столько воплей было, ты бы знал. Мне ещё всыпали по первое число — не вожжами на конюшне, конечно, но сидеть мне потом было тяжеловато. С тех пор я стрелял и стреляю только из лука.       Варнава протянул ему кружку медовухи.       — Но ты с одного броска человека убил? И что теперь?       — Да. Потому что руку мою направил Господь. А что теперь, моё дело. Ты мне не духовник, брат Варнава, так что каяться в грехах и рассказывать, что у меня на душе, я тебе не стану.       — И не нужно, - буркнул Варнава и отпил. Ян последовал его примеру.