Часть 4
30 апреля 2025 г., 04:23
— Не понимаю я, как ты так просто взял и прибил двоих, – сказал Варнава, ёжась. Ян подлил медовухи и себе, и ему.
— Сам дал мне тесак, сам дал тряпья по первой просьбе, хоть я и прямо сказал, что смастерю себе пращу.
Варнава тупо уставился в кружку.
— Я думал, что припугнёшь ты их, что ли, чтобы не совались. Ты ведь не можешь просто так, без суда, убивать.
Сгорбленный, в съехавшей на самый затылок шляпе, с взъерошенными бородой и усами, Варнава выглядел жалко и походил на мокрого кота. Он явно чувствовал себя неуютно рядом с Яном, но не мог ни уйти из своего же дома, ни выставить того за порог. Яна позабавил вид Варнавы. Сняв с него шляпу, он надел её на себя. Варнава терпеливо промолчал – только втянул голову в плечи.
— Это не убийство, а наказание. Они понесли наказание. Думаешь, это просто два дружка вышли прогуляться по солнышку? Ромашки нюхали? У них в логове столько барахла, что я половину бросил и не потащил. Я ж там нашёл четыре платья, женских платья, и на одном – кровь по подолу, курва мать. По рваному.
Приподняв шляпу, он осушил кружку наполовину и добавил хрипло:
— На моей земле у меня с такой швалью короткий разговор.
— Так на твоей! А это не твоя земля! – воскликнул Варнава. – Ты что, из тросковицких панов?.. Нет же!
— Пан Бергов мне спасибо скажет, – отчеканил Ян. – Я виделся с его сотником буквально на днях – тот жаловался мне на разбойников. Ну, и где он, сотник пана Бергова? Сам попал в засаду. И мой отряд в засаду попал, и я потерял четыре души, лошадей, деньги и бумаги. Четыре человека! Верные люди – могли бы сейчас пить в корчме на полпути к дому, а теперь их нет. Нету, понимаешь? Из-за того, что у вас здесь разбойничье логово, и ваш тросковицкий пан не может их переловить. Четыре человека, Господи, спаси.
— Давай выпьем за них, – предложил Варнава, и Ян согласился.
— Esto fidelis usque ad mortem, et dabo tibi coronam vitae.
— А?
— Я говорю, кто до смерти верен, получит венец жизни.
Выпили. Веселей Варнаве явно не стало – видно, он считал себя причастным к поступку Яна и вот-вот готовился снова читать ему нотации. Дурак, право, дурак, дальше грядок своих с цветочками ничего не видящий. Две рубахи и одна пара башмаков, живёт в лесу, срёт под кустом – но гляди, поучает же, судит его. Как Индро судил и поучал, скалицкий судия.
Что Ян слышит всю жизнь? Ходи по струнке, как тебе сказано, и рта не раскрывай, не сучи ножками и не маши лапками – сам по себе ты ничего не значишь, и должен слушаться всех, кто указывает, как тебе жить. Можно ткнуть тебя носом туда, сюда, схватить за загривок, как дворняжку, и выбранить перед слугами – пожалуйста, отличный урок для молодого паныча.
Ладно бы указания раздавал лишь достопочтенный дядюшка, но таких умников, от сотника до сына кузнеца, вокруг Яна пруд пруди. И теперь этот.
Раздувши ноздри, Ян ткнул в Варнаву пальцем.
— Ты говоришь – то не мои земли. А где мои земли? Знаешь? Ты дальше своей полянки лесной поди не выбирался. Мой ясновельможный папаша изволил отдать Богу душу, когда я ещё право от лево не отличал – впрочем, ты, поди, и сейчас не отличаешь.
Варнава крякнул, но ничего не сказал. Нарезав грубыми ломтями сала, он бросил их в миску и пододвинул к Яну. Выцепив один кусок, Ян придирчиво оглядел его, а отправил в рот.
— Конечно, – продолжил он, прожевавшись, – разве сопляку доверят править? Нет, здесь я согласен. Иначе никак. Меня сразу сдали под опеку дорогому дядюшке, меня самого и мои замки, поля, деревни, всё, что унаследовано. Леса с дичью и всякими Варнавами на хуторках… И вот он я перед тобой – мне двадцать лет, я здоров, как бык, я посвящённый рыцарь и воин, сражавшийся в битвах. Я осаждал крепости – под Тальмбергом мне прострелили ногу. И что ты думаешь? Мой дядя управляет всем моим добром до сих пор, потому что я, видите ли, ещё не вошёл в возраст. В какой возраст?! Мне двадцать лет, ты слышишь? Он считает, что я избалован, и что мне пока нельзя вверять никакое правление – вверять моё, понимаешь, моё наследство! Что я, не буду хозяином в своём доме, пока у меня яйца не поседеют? А в стране война – здесь вам и невдомёк, какие вокруг пожары, а я их видел!
Ян закрыл глаза, чувствуя, как разгорячила его медовуха – вполне достойная, нисколько не напоминавшая найденное им вчера пойло.
А ещё внутри него пылал огонь, что никак не удавалось погасить.
Перед собой он на миг увидел не ссутулившегося мужика, холопа со смешной всклокоченной бородой, но дядю Гануша из Липы, и в ушах его громыхнуло «бесполезный».
Ни на что не годный и бесполезный хлыщ, способный только пить и трахаться.
И девки в банях терпят его только потому, что бани вместе с землёй, на которой они стоят, относятся к его наследству.
Он никому не нужен, он всегда один — когда вокруг него десятки советчиков со своими указаниями, что ему пристало делать и что не пристало, что делать ему должно и чего избегать. Когда он сбегает ото всех на охоту. Когда он напивается до беспамятства в компании шлюх и молодых высокородных дураков, глядящих ему в рот и водящих с ним дружбу лишь потому, что всё здесь перейдёт в его руки, если раньше его не сведут в могилу пьянство или блуд. А может, кабан пырнёт его на охоте, или, свалившись с лошади, он разобьёт беспутную голову о камень — и никто не будет по нём плакать, потому что никому в целом свете он не нужен.
— Так вот, о ч-чём я, - сказал Ян, смаргивая слёзы, и голос его предательски дрогнул. — Я уже забыл, о чём я. Ты не помнишь? Ну и в пекло. Да, два кретина, что грабят свинарники – это что. Это ерунда, это пыль, это грязь под ногтями. Ведь я пошёл на них не как Давид на Голиафа, слабый против сильного, только Господом ведомый под руку. Нет, побивать разбойную мразь – мой шляхетский долг и долг воина. Понимаешь? Кивни хоть. Вот, и битва с врагами короны – мой шляхетский долг и долг воина. Я побивал и мадьяр, в этой руке я держал меч, этой рукой я натягивал тетиву и пускал стрелы… А вот сюда меня подстрелили под Тальмбергом.
Приподнявшись со скамьи, Ян ткнул себя пальцем в бедро – не совсем там, куда на деле угодила стрела, но направление Варнава уяснил.
Сев обратно, Ян подпёр голову рукой и спросил:
— Ты вот бывал в битвах?
— Поколачивать меня поколачивали, но в остальном Бог миловал, – ответил Варнава осторожно и перекрестился.
Ян смочил горло и шумно высморкался. Сунув руку под стол, он отёр пальцы о колено Варнавы – тот вжал голову в плечи ещё сильней, и на щеках его заходили желваки.
— «Поколачивали», – повторил Ян с усмешкой, и только сейчас обратил внимание на кулаки Варнавы – широкие, с побелелыми костяшками, поросшие грубым волосом. У Индро похожие медвежьи лапы, и кулаком таким можно сваи забивать… Нет, ни к чему вспомнить об Индро, он, верно, удрал обратно на мельницу в Ратай и посмеивается там над тем, какой же Ян кретин. В пекло и его.
Вернув Варнаве шляпу, Ян хлопнул его по плечу.
— Ладно, брат Варнава, с тобой весело, как на похоронах. Спой, что ли, какую-нибудь песню.
— Не поётся мне.
— Так выпей ещё, дурень. Давай-ка за панов Бергова и панов Липы. Ведь что я забыл в вашей дыре: к пану Бергову у меня дело высокой важности. Если бы не эта мразь, убившая моих людей и укравшая мои бумаги, я сидел бы в Тросках с какой-нибудь красавицей и распивал молодое вино, а я сижу тут в конуре с тобой… Ладно, медовуха у тебя неплохая, признаюсь. Подлей мне
Выпили. Раскрасневшийся Варнава по-прежнему сжимал кулаки – однако он охмелел достаточно, чтобы наконец высказаться.
— Пан, я… Пан, я всё не могу. Ты сегодня двоих убил просто потому, что думал о них как о ворах дорожных, а так или не так, узнал после. Ты пошёл на них и убил их, а они тебе ничего не сделали. И я никак думать о том не перестану. Пан, и моя вина в этих смертях есть – я тебе в руки нож вложил, и в голову вложил мысли, что это разбойные люди.
Ян потёр переносицу. Возможно, стоило взять бутыль медовухи и приложить ей Варнаву по башке, чтобы он прекратил своё нытьё, но то было нарушением законов гостеприимства.
Исповедоваться в грехах перед лесным отшельником, пусть бы и оказавшим ему такой радушный приём, он не мог и не хотел. Все его переживания насчёт двукратного нарушения шестой заповеди предназначались только духовнику. Тот, конечно, и сам поднаторел в блуде и пьянстве, но вопросы эти Яна не касались, они были в ведении церковного начальства.
— Ты не знал, как обернётся дело, и дал мне защиту, которую я сам попросил, – проговорил Ян чётко, с трудом скрывая раздражение. – Твоей вины в этом нет никакой.
— Наверно…
— Разве легавая, унюхав оленя и указав на него охотнику, виновата в том, что охотник выпустил стрелу? Что там я удумал, это моё дело, а не твоё. Да и люди эти заслужили смерти. Да, мне они не сделали ничего, но другим — сделали.
— Заслужили? Смерти? – переспросил Варнава. Ян развёл руками.
— Ну, законы божьи и людские нарушать – дорога на виселицу. Конечно, если ты холоп. Жалею я, что тех не отловил, кто напал на меня и моих людей – те два ублюдка отделались легко, и смерть прибрала их быстро, пусть и без исповеди, каюсь, не позвал к ним попа. Но своих обидчиков, поверь мне, я накажу как следует, чтобы моим парням на том свете не было обидно.
Варнава отклонился назад, и лицо его в неверном свете масляной лампы приняло совсем стариковский и вместе с тем страдальческий вид. Ян лениво подумал, что травник боится за свою задницу – верно, он накопил изрядно грехов, и рассуждения Яна о нарушении законов божьих и людских его пугают до смерти.
А может, он и сам задумал нечто худое, и теперь хочет пойти на попятную, поняв, что всё свершённое человеком так или иначе будет взвешено своей мерой.
Может, ножом, каким сейчас он нарезал сало, Варнава задумал перерезать Яну горло.
— Всё, что делается, – медленно произнёс Ян, глядя на тёмное лицо Варнавы, – приведёт Господь на суд, за каждую ошибку приведёт, добрая она или злая. Нет ничего сокрытого, брат Варнава, что бы не открылось, и тайного нет ничего, что не стало бы известным.
Наклонившись вперёд так, что лампа отразилась в его зрачках, Варнава прошептал:
— Кто без греха, первый брось камень.
