Жить в лесу, молиться колесу

      В этой битве победу одержал Ян – Варнава не выдержал его пристального взгляда и отвёл глаза. Слезши со скамьи, он, не сказав ни слова, ушёл в заднюю комнатку. Ян же взял со стола нож и стал вертеть его в пальцах.       На столе появилась ещё бутыль, кусок заветренного сыра и несколько сморщенных яблок. Увидев нож в руках Яна, Варнава вопросительно вскинул брови, и тот, чуть поколебавшись, навёл на него рукоять.       Сыр скорее крошился, чем резался, и вдобавок дурно пах. Ян отодвинулся на край скамьи, по-прежнему следя за движениями Варнавы. Покончив с сыром, он отложил нож в сторону – так, что дотянуться до него могли оба.       Разлив остатки медовухи из первой бутыли, Варнава скривил лицо в страдальческой полуухмылке и спросил, глядя в стол:       — А вот скажут про меня, что я нарушил законы и божьи, и человечьи, так ты что – убьёшь?       Ян выпил и склонил голову набок, разглядывая Варнаву. Он не мог понять, сколько тому лет. Хмель всё больше завладевал им, а лампа не давала достаточно света, чтобы изучить его лицо. Впрочем, Ян не был большим знатоком людей, и признавал это.       Вытянув руку вперёд, он сфокусировал взгляд на своей ладони и начал перечислять, загибая пальцы:       — Живёшь один, раз. В лесу, два. Без бабы, три. Хотя это вроде говорил… Я это имел в виду? Нет? Курва, ладно. Четыре – задаёшь мне дурацкие вопросы. Пять… Не знаю, что пять. Что-нибудь «пять».       Грохнув кулак на стол так, что кружки подскочили, Ян ослабил шнурки на вороте рубахи, а затем и вовсе её стянул.       — Духота, – сказал он, бросая рубашку рядом на скамью. – Как ты здесь живёшь? Тесно, душно, темно – как в гробу.       Яна передёрнуло, и он влил в себя ещё медовухи. Неужели этому чудаку так нравится жить в хижине без окон, с земляным полом? Так посмотреть – она не больше винной бочки, и Яну приходится низко нагибать голову, если он стоит, чтобы не пробить головой крышу. Что, разве он не мог построить её на десять шагов шире и на столько же длиннее? Сделать сруб повыше? Или он сознательно загнал себя в эту домовину?       Когда Варнава пошевелился, чтобы выпить, Ян вспомнил, о чём они говорили до этого. Собравши мысли вместе, что далось ему не сразу, он начал, тщательно подбирая слова:       — Ты мне зла не делал, а сплетен я не слушаю. Если ты думаешь, что я с места кинулся, яко зверь, резать всех, кого вижу – нет, это не так. Я разведал обстановку, понял, что это волчье логово, и только тогда показал им, что к чему.       Варнава смотрел на него, не моргая, как завороженный. Ян расценил это как знак, что теперь Варнаве нужно разъяснить некоторые вещи о миропорядке, устроенном Господом.       — Твоё дело пахать землю, или как ты себе зарабатываешь на хлеб насущный. О судах и законах рассуждать – не твоя задача. И вопросы задавать, мол, как ты, пан Птачек, поступишь здесь, как поступишь там, ты… Не задавай мне этих вопросов. И советов не давай. Спасибо тебе за медовуху, за тёплый приём, за всякое такое, но, в общем, так. Да.       Сделав несколько больших глотков, Ян продолжил:       — Ты, Варнава, этих двух разбойников испугался – так я тебя защитил от них. А раз в ваших краях от этой швали не продохнуть, я греха не совершил. Никакого греха в том, чтобы парочку прибить без суда и ведома рихтаржа, нет. Тем более что милостью Божьей я не козопас, а шляхтич. Шляхтичей за защиту простого люда от разбойников не судят. И не казнят. Вот сокол на охоте… Ты был на соколиной охоте? Хотел бы я завести себе сокола, но пока не до того, конечно… Есть другие дела. Так вот, сокол принёс тебе птицу – ты будешь его судить? Нет, и тех, кто с мечом в руке стоит на защите не судят. Ты что, думаешь, если я избавил ваши Троски от парочки насильников, меня вздёрнут? Так шляхтичей не вешают… Им рубят головы.       Ребром ладони проведя по шее, Ян усмехнулся своей шутке.       Варнава наконец раскрыл рот, и тон его Яну не понравился.       — Спасибо за заботу, пан, но я этих двух не боялся. За других, кто их встретит – да… Твоя правда, что я в битвах не бывал. Но в защитники мне не навязывайся, я за себя постоять могу. Ты поверь. Могу, и всё.       — Ну конечно ты за себя постоишь, – насмешливо сказал Ян, постукивая пальцами по столу. – Репой закидаешь.       Брови Варнавы сомкнулись на переносице.       — Что ты сказал?       — Репой закидаешь, – повторил спокойно Ян. Варнава скрипнул зубами.       — Вот как, да? Оскорбить решил меня? Ты здесь кто? Ты здесь гость, хотя и пан, если не брешешь. И терпение у меня имеет границы. Вот.       Ян вспыхнул. Он вновь представил, как раскалывает бутыль о дубовую башку Варнавы – или как раскалывается сама его глупая башка. Однако он сдержался. Залпом выпив всё, что было в кружке, он требовательно постучал ей перед Варнавой.       — Налей ещё, – приказал он, но Варнава, такой послушный до того, даже не шевельнулся. Ян ещё раз оглядел его кулаки, сжатые и лежащие на столешнице.       Кажется, Варнаве пора пустить их в ход.       — Ну и что ты сделаешь? Поколачивали тебя, а ты в ответ? – спросил Ян с кривой усмешкой. – Давай, мотыгой меня тресни, если репа далеко. Принести тебе? А?       Варнава мазнул его по лицу раскрытой ладонью – удар пришёлся снизу вверх, и Ян ударился затылком о стену. Из носа хлынула кровь, перед глазами запрыгали разноцветные пятна – но Ян нашёл в себе силы толкнуть стол вперёд.       Свалившись со скамьи, он еле поднялся и наощупь выбрался наружу, слыша, как Варнава ревёт за его спиной и лает встревоженная собака. Бешено колотилось сердце, в ушах звенело, Ян ровным счётом ничего не видел – но душа его ликовала. Размазывая кровь по лицу, он повернулся туда, где, по его мнению, была дверь хижины, и вновь поймал удар – теперь Варнава целился в кадык, однако какое-то животное чутьё позволило Яну отклониться.       В ту же секунду он бросился туда, откуда прилетел удар, и вцепился в Варнаву мёртвой хваткой, обездвижив его. Ноги Варнавы по земле, но он смог остановиться и так навалиться на Яна, что назад пополз уже Ян. Некоторое время они яростно сопели, пытаясь сдвинуть друг друга с места, но оба будто вросли в землю.       В этой битве Ян решил проиграть.       Разжав объятья, он толкнул Варнаву в грудь ровно в половину легче, чем тот заслуживал. За этим последовал удар в ухо. Ян махнул кулаком наугад, не особенно целясь, да и не хотя этого. Ему казалось, что из всех пор его льётся кровавый пот, привкус железа на губах пьянил сильнее, чем выпивка – он шагнул вперёд, чтобы Варнаве было сподручней приложить его.       — Давай, козлоёб, – прошептал он, скалясь, и получил удар в челюсть такой силы, что полетел с ног.       Упав, Ян не сделал никакой попытки подняться.       Он лежал, чувствуя, что всё вокруг него пришло в движение и крутится во всё ускоряющемся темпе. Это не пугало его, напротив – он был только рад, рад лежать здесь, на унавоженной грядке, с выбитой челюстью и разбитым носом, захлёбываясь собственной кровью.       Варнава схватил его и потащил вверх, пытаясь, видно, поставить на ноги, но Ян отказывался вставать и чуть не уронил Варнаву вместе с собой.       — Да поднимайся ты… Хватит, получил и хватит… Я не в обиде… Да вставай же, Гонза!       Это дурацкое, чужое имя резануло его по уху, и он сел, мотнув головой. Варнава разжал пальцы, и, тяжело дыша, склонился над ним. Ян ощупал нижнюю челюсть. Один толчок в сторону — и она встала на место, причинив ему дикую боль.       На этом силы оставили его, и он кулём обвалился на землю. Закрыв глаза, Ян растянул разбитые губы в ухмылке, довольный собой до безумия.