Жить в лесу, молиться колесу

      Сорока сорвалась с корчемной вывески и со стрёкотом улетела в лес. Из хвоста её вылетело перо, упав в траву, и Ян остановился как вкопанный. Изогнув бровь, он смотрел то на длинное перо, торчавшее и переливавшееся на солнце, то на вывеску. В душе его шла борьба: с одной стороны, от сорок нельзя ожидать ничего хорошего, птица эта болтливая и вороватая, водящая сношения с колдунами. С другой стороны – если летит она от корчмы, то, может, беспокоиться об этом следует хозяевам. С третьей… Сорока, конечно, не павлин, но на украшение шапки сойдёт.       Перекрестившись и сотворив Иисусову молитву, Ян поднял перо, и, сняв с головы шапку, заткнул его за отворот. После он подошёл к двум скакунам у коновязи, которых приметил ещё на подходе. Постояв с одной стороны, постояв с другой, он прикинул, сколько стоит сбруя, и что в корчме, по-видимому, остановились некие шляхтичи.       Размышления его прервал девичий смех, послышавшийся в отдалении, и Ян навострил уши. Да, вот они, Желеевские бани, он добрался. Только в ворота пройти, и он на месте. К лицу его прилила кровь. Он не знал, как выглядит сейчас, но подозревал, что неважно: лицо распухло после вчерашних попойки и драки, будто его искусали пчёлы, да вдобавок брился он чёрт знает когда. В волосах пыль, шапка, снятая с мертвеца, измята, как бы он ни пытался её расправить.       Штаны, вопреки всякой моде, слишком широки и болтаются на нём, как мешок на палке – увидь его кто в таком наряде в Ратае, припоминали б до самой смерти. Дублет ещё куда ни шло, но коротковат и тесен в рукавах, и запястья торчат так, что каждому ясно, что одежда на нём с чужого плеча.       Нет, вчера он был слишком пьян, когда представлял триумфальный въезд на краденой лошади к девкам.       И ещё всякой прочей ерунды выдумал, Господи, прости, вспомнить страшно.       Надвинув шапку на затылок, Ян оглядел свою фигуру со всех сторон и решил препоручить себя Господу. Или, если быть точнее, своему природному очарованию.       — Слава Христу, – поприветствовала его женщина во дворе. В руках её была стопка грязных мисок, и живот Яна тут же отозвался урчанием. И правда, твёрдый как камень сыр и остатки сала, не вываленные в пыли – дурной завтрак.       — Слава Христу, – ответил Ян, поводя носом. Рот его моментально наполнился слюной – где-то жарилось мясо. Ян раскрыл рот, чтобы заказать себе хороший кусок, но женщина прошла мимо, скрывшись в кухне. Проводив её взглядом, Ян щёлкнул зубами и пошёл занимать место за столом.       Сев под навесом, он осмотрелся, изучая людей на дворе. Мужики играют в кости, а рыжий верзила наблюдает, подбадривая то одного, то другого. Двое ладно одетых парней, похожих на охотников, наливаются пивом. У них неплохие луки, стоит признать – лучше, чем добытый Яном. Может, это те шляхтичи, чьих лошадей он увидел у корчмы?.. А подле парней вертится чёрная собака, выпрашивая объедки. Наконец, вот сидит рябой мальчишка, он клюёт носом, а рядом с ним пожилые крестьянки, похожие как две капли воды, едят хлеб с колбасой.       — Что тебе?       Ян вздрогнул – корчемник навис над ним, словно из-под земли выросши.       — А… Так. Мне пива – лучшего, что у тебя есть. Действительно лучшего, а не опивок, смотри не надури меня. Ещё хлеба, сыра и жареного либо тушёного мяса. Мне нужен хороший кусок свинины, а не дохлая кошка, и я ни геллера не дам, если свинья будет старше Мафусаила. Да, и никакой брюквы, я её не выношу. И поскорей, я голоден как волк.       Лицо корчемника вытянулось.       — Ну ничего себе какие разговоры… Покажи сначала деньги, болван, потом указывай, куда тебе кошку, куда свинью.       Ян презрительно хмыкнул и похлопал себя по кошельку. Это корчемника не впечатлило, и Яну пришлось вытаскивать монеты и совать их ему под самый нос.       — Вот, вот, Фома неверующий. Убедился? Принеси пива.       Корчемник хотел что-то ответить, но его позвали из кухни, и он, сплюнув под ноги, ушёл.       — Лаврентий, – повторил Ян имя корчемника и постучал по столу. Как ни странно, есть захотелось ещё сильней. Он представил себе решётку со здоровенным куском мяса, истекающим жиром и соком, и закрыл глаза. Когда он открыл их снова, служанка поставила перед ним кружку пива и тарелку с несколькими луковицами.       — Ешь как пан, – сказала она, и Ян осклабился.       — Что ты сказала?       Служанка уставилась на него с недоумением.       — Хорошо поесть тебе желаю, что, – ответила она с лёгкой обидой. Ян демонстративно отодвинул тарелку к краю стола. Служанка ушла, оглядываясь на Яна и что-то бормоча.       Решив не обращать лишнего внимания на этих людей, Ян пригубил пиво и счёл его на удивление неплохим. Когда ему принесли наконец мяса – не столь большой кусок, какого бы ему хотелось, но всё равно порядочный, Ян понял, что жизнь налаживается.       Где-то поодаль смеялись девицы, и он, отирая губы от пивной пены и свиного жира, прошептал:       — Swem sî von herzen lachet, des sorge ist tôt.       На третьей кружке пива Ян заинтересовался игрой в кости. Сегодня ему предстоит потратиться, так? Значит, сперва он попробует приумножить то, что сейчас в кошельке. По крайней мере, если он выиграет сотню грошей сверх, её можно будет спустить с чистым сердцем.       Теперь за столом сидели примеченные им раньше молодцы – по правде говоря, Ян следил за ними всё время, и о костях задумался лишь тогда, когда они начали игру.       Побросав остатки тушёной капусты в рот, Ян в три глотка допил пиво, встряхнулся, как вымокший пёс, и решительно встал из-за стола.       — Отличная пряга, – сказал он одному из игроков, указывая на его пояс. Тот изогнул бровь, и второй повернул голову, изучая Яна исподлобья.       — Зернь, серебро чернёное, – продолжил Ян спокойно, – хорошая работа.       Парень усмехнулся в усы. Он вдруг напомнил Яну жабу – бледный, с широким тонкогубым ртом, весь в зелёном. Как если бы он только что вылез из болот за забором, взобрался наверх и уселся играть. Только усы нацепил, чтобы сойти за человека.       — Хорошая, – ответил он неожиданно тонким голосом. – Ты кто?       Ян мягко улыбнулся: для этих хлыщей он уже выдумал подходящую легенду.       — Nomen mihi est Ioannes, filius fortunae mendacis, vagus studiosus Pragensis, Dei gratia et culpa vini[5].       Парни переглянулись. Второй, которого за кучерявую шевелюру Ян окрестил про себя бараном, кивнул и сказал:       — Студент, значит. Брат по несчастью, значит. Ну что ж, за это выпьем.