Феникс с Райского острова

      «Чертовски тяжёлый день, да»       Устало подумал Уолтер Петерсон, откладывая очередной бездарно написанный отчёт, на чтение которого потратил последние двадцать минут своей жизни. В затылке заворошились признаки подступающей мигрени, а правое плечо ныло от застарелой травмы. Хотелось тишины, темноты и покоя. Но взгляд упал на стопку ещё более бездарных отчётов, лежащую перед носом, и мужчина едва смог подавить вздох. Не стоит подчинённым видеть его таким. Граница должна быть жёсткой, особенно после всех тех слухов, что плясали вокруг него хороводы нелепицы. Но как же хотелось хотя бы снять китель и потянуться, кто бы знал. Он взглянул на старшего лейтенанта Фингер, сидевшую за соседним столом и погружённую в бумаги, и стал думать, как бы отправить её отсюда побыстрее. Ответственная и рассудительная Пик Фингер не свалит, как только он намекнёт, раз ей поручили работу — будет сидеть и выполнять до посинения. Обычно он это ценил, но не сейчас. Мигрень уже подступала, и сидеть за рабочим столом, держась за голову при подчинённых, ему было нельзя. Никак нельзя.       — Старший лейтенант, вы закончили с отчётом по реструктуризации?       — Да, генерал, сейчас приступаю к…       — Если закончили, то на сегодня всё. Остальное завтра.       — Позвольте, но завтра…       — Это приказ, — отрезал Петерсон, не желая вступать в переговоры. Особенно с Пик Фингер, которая своими логичными доводами могла поставить в тупик кого угодно. За три года генералу Петерсону, как и всем, кто остался в живых, пришлось подстраиваться под новые реалии независимо от своих желаний. Три года назад он и подумать не мог, что станет вот так запросто работать в одном помещении с элдийцами. Говорить с ними на равных. И терпеть высокомерие некоторых особенно примечательных представителей, которым так и чесалась рука врезать. Правда, осталась ли потом бы эта рука на месте, как и все остальное — вопрос. Новый мир — новые правила. А Петерсон следовал правилам. И ради них же, как ни парадоксально, порой вопиюще им не подчинялся. Впрочем, если делать это грамотно, с рук сойти может практически что угодно. В этом генерал убеждался уже не раз.       — Как прикажете, — спокойно сказала старший лейтенант, откладывая бумаги на край стола. Слава богу, не стала спорить. Споров на сегодня ему уже хватило, как и строптивых женщин, которых бы он ещё лет десять не видел. Фингер не понадобилось много времени на то, чтобы собрать свои вещи и уйти, наконец-то оставив Петерсона в таком долгожданном одиночестве. Он, как и хотел, сбросил китель, потянулся, прошёлся по кабинету, разминая затёкшие ноги, и даже нашёл в ящике стола последнюю таблетку обезболивающего. И уже собрался сесть за стол дальше, как из кармана кителя, висевшего на спинке стула, выпала связка ключей. Петерсон наклонился поднять, и взгляд скользнул под невысокий столик, стоявший рядом у стены и предназначенный для декоративных целей, которые Петеросон полностью игнорировал, сделав из него склад для документов. Под столом что-то блеснуло, и, пошарив рукой, генерал выудил небольшой болтик. Он нахмурился, обычный кусочек железа почему-то поселил внутри беспокойство. От чего? Интуиция повалила его на колени, и взгляд упёрся в вентиляционную решётку. Судя по всему, болтик был от неё, но почему он вдруг оказался на полу? Петерсон не мог припомнить, чтобы вентиляцию чистили хоть раз. Он достал из кармана перочинный нож, решив заменить им отвёртку, и принялся откручивать оставшиеся болты, повинуясь нарастающему беспокойству.       И, как он понял, судя по небольшому и, к сожалению, довольно знакомому ему устройству, находящемуся внутри, от которого дальше вглубь шахты уходили провода, небезосновательному. Видимо, таблетка, которую он выпил, была уже просрочена, так как железные клещи, схватившие Уолтера Петерсона за виски, ознаменовали неминуемый приступ мигрени.

***

      Скрип. Скрип. Скрип. Десять секунд блаженной тишины и снова мерзкий скрип. Как будто кто-то взял кусок железа и стал возить им по стеклу в какой-то только одному автору понятной последовательности, словно задался целью найти и добить оставшиеся в живых нервные клетки Аккермана. Леви уткнулся лицом в подушку, глуша в ней полный злости и раздражения стон. Ему вообще дадут сегодня поспать? Сначала неизвестная женщина, практически лишившая его чести и достоинства, теперь сосед сверху, судя по всему, въехавший недавно. Во всяком случае, едва слышные шаги и какая-то возня появились три дня назад. И до сегодняшнего вечера это было всё, что обозначало жильца с четвёртого этажа. Но в этот раз сосед явно решил проверить нервы Леви Аккермана на прочность. И это он зря. Эти самые нервы держались на честном слове, как протекающая труба, подклеенная изолентой. И когда сверху после очередной дозы злосчастного скрипа раздался грохот, трубу прорвало. Леви встал с кровати, молниеносно впихнул себя в брюки и, застёгивая на ходу рубашку, едва ли сумев сделать это основательно, направился к входной двери, даже не взяв трость: на коротких расстояниях он предпочитал обходиться без неё. Мельком глянув напоследок на часы, он отметил, что ещё даже не преступно поздно — всего четверть одиннадцатого, но его было уже не остановить. Леви вспомнил, как видел недавно молодого офицера, тащившего наверх коробку с надписью «кухня», а значит, именно он, скорее всего, и был его целью. Уж что-что, а заставлять страдать мальцов, нацепивших военную форму, он умел, и звание ему было для этого без надобности.       Леви без церемоний колотил в дверь, вкладывая в это занятие всё накопившееся в нем раздражение, и настроен был более чем решительно, когда услышал шаги и звон ключей в замке, но застыл как вкопанный, когда из дверного проёма показалась до боли знакомая голова, растрёпанная и недовольная почти так же, как Аккерман.       Впрочем, недовольство с лица Сильвии сползло сию же секунду, когда она увидела Леви, и его сменило удивление, смешанное с чем-то вроде сомнения, словно она не до конца верила, что видит то, что видит. Между ними повисла тишина, слишком неловкая, слишком долгая для рамок приличия, чтобы можно было успеть сказать «Привет, какая встреча». Секунды тянулись, делая их положение ещё более отчаянным в своей нелепости, но тут из квартиры Сильвии донёсся тот самый мерзопакостный скрип, вернувший Леви способность думать и говорить.       — Я могу войти? — спросил он, прекрасно понимая, что шансы на светскую вступительную беседу ими бездарно упущены.       — Да пожалуйста, — ответила она, посторонившись, молча наблюдая, как Аккерман разувается, расположив пару ботинок на коврике с идеальной симметрией, и заходит в её дом, будто в свой собственный.       Леви сделал пару шагов и остановился, оглядев квартиру. Больше, чем у него. Как минимум на одну комнату. Зашёл в гостиную и увидел, как на полу лежали в беспорядке книги вперемешку с парой коробок, не удержавших внутри своё содержимое, довершала же эту картину полка, висевшая на стене с помощью одного ржавого болта. Судя по всему, она и была виновницей грохота и беспорядка, что сейчас мозолил глаз. И снова скрип откуда-то справа. Леви повернул голову и увидел открытое окно, аккурат над его собственным, створка которого то и дело ходила туда сюда, подчиняясь сквозняку, холодившему босые ноги. Оглядев это побоище, Леви повернулся к Сильвии, которая так и осталась стоять в коридоре, и спросил:       — Есть чем смазать это пыточное орудие для ушей?       — Могу предложить только слёзы счастья от такой внезапной встречи, — задумчиво ответила она, всё ещё глядя на него как на какую-то ожившую рептилию.       — Я сейчас, — коротко бросил Леви, вышел за дверь, спустился на свой этаж, зашёл в квартиру и прислонился спиной к двери, пытаясь понять, что это вообще было. Он явно ошибся по поводу того парня, лишь сейчас к Леви вернулось воспоминание о том, что Габи рассказывала ему о офицере, переехавшим сюда с молодой женой и ребёнком. Сильвия, насколько он знал, ни мужем, ни ребёнком не обладала. А значит, все эти три дня это была она. Прямо над его головой. Видимо, внутри ей стало тесновато. Чего уж, пусть сразу в его квартиру въезжает. Леви усмехнулся. От злости не осталось ни следа, она испарилась как летучий нестабильный газ в атмосфере, оставив Леви наедине… с чем? Облегчением? Смущением? Раздражением? Недоверием? Вычленить что-то одно из этого сумбура Леви не смог. Разбирать по полкам свои чувства и эмоции он не привык, да и без необходимости не желал. В его случае это было всё равно что копаться в груде мусора. Любивший идеальный порядок вокруг, Леви имел запрятанную ото всех кладовку, в которой творился полнейший хаос. И это была его собственная голова.       Он достал из шкафа ящик с инструментами и уже собрался идти обратно, как понял, что всё это время щеголял в практически распахнутой рубашке, так как одна застёгнутая пуговица не сильно спасала положение. Здорово. Шикарный вид он продемонстрировал. Хоть штаны не забыл, и то хорошо.       Дверь, как он и ожидал, была не заперта. Сильвия даже не ждала его в коридоре, разве что оставила у двери пару тапочек, судя по эмблеме, гостиничных и вряд ли ношенных. Леви хмыкнул, чего он точно не планировал на этот вечер, так это заниматься ремонтными работами в доме доктора Фернандес в ворованных тапках. Он нашёл её в гостиной, сидящую на полу и собирающую книги в аккуратную стопку, а из кухни доносился шум греющегося чайника.       — Не ожидал тебя тут встретить. Военные вспомнили твои боевые заслуги и решили отдать должное, пожаловав квартиру в офицерском доме? — спросил Леви, прислонившись к косяку и наблюдая за Сильвией. Она выглядела обманчиво хрупкой и маленькой посреди этой большой комнаты, словно мышь в огромной клетке.       — Да как же. Эту квартиру выделили профессору, но он отказался, ему некомфортно жить в таких домах. Он спросил, могу ли я поселиться здесь вместо него, и профессору отказать не решились. А то вдруг, в свете последних событий, он тоже решит взбрыкнуть и уедет, — объяснила Сильвия, стараясь не смотреть Леви в глаза.       — Могла бы и поздороваться, как въехала. Я не кусаюсь, — заметил он, решив для начала заняться окном, ещё одного скрипа его барабанные перепонки уже не выдержали бы.       — Я могу поспорить с этим утверждением, но я не знала, что ты тут живёшь, пока ты не заявился на ночь глядя, — ответила Сильвия, откладывая очередную книгу, после чего наконец взглянула Леви в лицо. — Честно. Иначе…       — Иначе? — но его вопрос повис в воздухе. Правда смысл он уловил. — Не думал, что тебе так неприятно моё общество, — сказал Леви, с трудом ворочая языком. Слова резанули больно и неожиданно. Слишком в обоих случаях. Сильвия вздохнула, словно с чем-то смиряясь, и, будто не зная, куда ещё деть руки, снова принялась за книги. Леви решил последовать её примеру и, таки достав бутылку с маслом для смазки, занялся скрипящими петлями.       — Дело не в этом, — нарушила тишину Сильвия. — Просто я не лучшая кандидатура ни для соседства с тобой, ни для чего-либо ещё.       — Позволь мне решать подобные вопросы самому, — отрезал Леви. — Или у тебя порыв самобичевания?       Сильвия усмехнулась, но как-то дёргано. Это было странно, раньше она при нём никогда не нервничала. Скорее наоборот. И ему это не понравилось: Леви привык к Сильвии, которая не мялась в его присутствии как какая-то робкая девица из сентиментальных романов, парочку которых ему в госпиталь шутки ради притащила Габи, когда от скуки Леви уже был готов читать хоть детские стишки на бутылках молока.       — Да уж… — она покрутила в руках небольшой чёрный томик в потрёпанной обложке, надпись на котором уже было не разглядеть, тщательно обдумывая слова, будто тот мог ей их подсказать. — Не так много людей знают, кто я и откуда. Ты в курсе, что мне за это грозила тюрьма, причём если бы прознали обо всём, что я там делала, то пожизненно? Что такое Паучье логово, и кто там обитал? И что теперь Петерсон меня подозревает уже чуть ли не в наркоторговле и бог знает в чём ещё? И любой, кто услышал бы эту информацию, его бы понял. А теперь знаешь и ты. И последнее, чего мне хочется, это видеть, как ты меня презираешь. И уж тем более, заимеешь какие-то неприятности.       — То есть тебя заботит мнение человека, который несколько лет назад перебил десятки, если не сотни твоих и не только бывших сослуживцев, способствовал разрушению Ребелио и воспитывал Йегера с щенячества? Если ты хочешь начать игру в «Кто больше схавал дерьма и совершил сомнительных поступков», то, боюсь, ты проиграешь. Не мне кого-то презирать. Тем более мне. Тем более тебя. А что касается неприятностей, не сказал бы, что моя жизнь была полна розовых пони и полей из ромашек. Очень мило, что ты подумала о моём благополучии, но давай я как-нибудь сам.       Леви выдохнул, дёргая раму на себя. От его взгляда не укрылось, как Сильвия невольно содрогнулась при упоминании Эрена. Что ж, понять её можно было более чем, это имя у многих вызывало не самые лучшие воспоминания. Ему самому Йегер являлся в кошмарах куда чаще, чем хотелось бы. И что теперь? Судя по всему, её заботило его мнение, раз так переживала. Она поэтому сторонилась его после того, как он ляпнул про трущобы? Испугалась, что начнёт её в чём-то обвинять? Он? Серьёзно? Леви покачал головой, не зная, смеяться тут или сердиться. Не у него одного, видимо, мозги набекрень.       С кухни раздался свист кипящего чайника, и Сильвия поднялась с колен.       — Хочешь чаю?       — А есть зелёный?       — Будет тебе зелёный, — слабо улыбнулась Сильвия и вышла из гостиной.       Леви несколько раз подвигал створку из стороны в сторону и, убедившись, что теперь его психика более-менее в безопасности, проследовал за ней. Кухня тоже была больше, чем у него, правда, куда более пустой и совершенно необжитой. Стол же был завален какими-то бумагами, и, видимо, за неимением другого, Сильвия использовала его и как рабочий. Он едва скользнул по ближайшему листу с записями глазами и застыл.       «Аделаида, Нильсен…», «Фортуна — бордель (?) Виолетта», «Бар рядом — сходка (?), держаться подальше», «Нильсен что-то видел, чего не должен был?»       — Что это? — тихо спросил он, подойдя ближе и беря листок в руки.       — Дневник веду, не учили, что читать такое невежливо? — пробормотала Сильвия, заливая чайные листья в странной высокой чашке без ручек и зачем-то практически сразу сливая первую заварку в пустую миску.       — Я серьёзно спрашиваю. Что за имена и названия? Куда ты опять хочешь влезть?       — Никуда я влезать не хочу. Просто узнала кое-что сегодня и записала, — спокойно ответила она, заливая кипяток в чашку ещё раз, после чего, закрыв небольшой крышкой, оставила настаиваться. — Сегодня в госпитале умерла та девушка, которую лапал Хилл, Аделаида. Перед смертью она пришла в себя и звала Адама. Как выяснилось, Нильсена. Девчонка была проституткой, и Нильсен ей чего-то там напел про «Заберу с собой». Перед смертью она попросила сообщить сестре, которая находится в месте под названием «Фортуна». Это всё.       — А что за «Бар — сходка»?       — Это просто мои догадки. Если Фортуна — бордель, и если Петерсон справедливо подозревает неких товарищей, которые торгуют наркотой, то, возможно, бар, где ошивался Нильсен и неподалёку от которого его прикончили, — место сходки, ну или оно где-то рядом. Но я вполне могу ошибаться.       Леви нахмурился и пробежался по листку ещё раз. Нет, скорее всего Сильвия не ошибалась. Очень похоже на то.       — Ты расскажешь об этом Петерсону?       — Накидала ему письмецо, занесу завтра в штаб. Не горю желанием общаться лично лишний раз, — сказала Сильвия, достав пару небольших фарфоровых зелёных кружек, опять же, без ручек, и разлила чай.       — Странная посуда, — прокомментировал Леви, прежде чем попробовать.       — Так пьют чай в Хизуру, пиалы тоже оттуда, — улыбнулась она. — Попробуй, должно понравиться.       И Леви понравилось. Куда больше того чая, который был в Министерстве, того, которым располагал сам, и, если подумать, ничего лучше он вообще ещё не пробовал.       — Где ты это купила? — спросил он, готовый выложить за это чудо со вкусом жасмина куда больше десятки.       — В Хизуру, — ответила Сильвия, довольная эффектом, произведённым на привередливого Аккермана. — Здесь такого не достать. Лишь посредственную реплику по совершенно…       — Грабительской цене, да.       — Кстати, — сказал Леви после недолгой паузы, которую он полностью посвятил ублажению своих вкусовых рецепторов. — Только не говори, что собираешься идти в эту Фортуну на поиски сестры Аделаиды.       — Не хочешь, не скажу.       — Зачем? Зачем тебе лишние неприятности? Петерсон и так туда заявится после твоего письма.       — Он не умеет нормально говорить с теми, кого считает отбросами. Лучше девушке о смерти сестры сообщу я, чем этот чурбан.       — Тебя это так волнует?       — Кого-то же должно, — пожала плечами Сильвия, и Леви понял, что уговаривать её бессмысленно.       — Может, скажешь, что вы с Петерсоном не поделили? Слухи уже ползут. И не то чтобы я тебе не доверял, но аргументов для тех, кто сомневается, у меня маловато.       — И опять слухи… Куда ж без них, — протянула Сильвия, вертя в руках уже пустую чашку, а затем, вздохнув, налила себе и Леви ещё. — Я расскажу, это всё равно не какой-то великий секрет. Уже. В конце концов, тогда определённый круг людей знал об этом, только в живых никого почти не осталось.       Леви не ответил, лишь выжидательно посмотрел на Сильвию, показывая, что он весь во внимании, и она продолжила:       — Всё случилось, когда мне было девятнадцать, и я училась на медицинском отделении Военной Академии. Она была объединена с основным корпусом, так что все, кто там учились, так или иначе пересекались. Так мы и познакомились с Карлом Петерсоном. Двоюродным братом нашего генерала, — добавила Сильвия, увидев вопросительный взгляд напротив. — И влюбились. Хотя точнее, я влюбилась, как последняя идиотка, а Карл просто скрашивал свой досуг. Впрочем, пел о любви он здорово. А я была молода, глупа, совершенно не привыкла к тому, чтобы со мной были так обходительны, и всё ещё верила в наивные сказки о том, что высокородный военный, которого впереди ждала блестящая офицерская карьера, мог связать жизнь с кем-то вроде меня. Уолтер про нас знал. Тогда многие из его друзей знали, он не особо меня прятал: в те времена я была, смело могу сказать, красоткой, грех такой не похвастать. И он хвастался. Его даже не смущали мои руки. Пока он думал, что это последствия травм от разрушенного землетрясением дома.       Леви почти затаил дыхание, слушая Сильвию. Она периодически замолкала, продолжая крутить в руках чашку, словно подбирая правильные слова.       — Но Уолтер это всё не одобрял, — возобновила она свой монолог после особенно продолжительной паузы. — Он сразу отнёсся ко мне холодно, держался грубо, едва не переступая рамки, и однажды я подслушала, как он просил брата одуматься и не творить таких безрассудных вещей. Тогда я считала, что он ничего не понимает, но Уолтер был прав, а я ошибалась. Я поняла это, когда рассказала Карлу правду. Да, это было большой ошибкой, глупостью, сумасшествием, идиотизмом, называй как хочешь. Но я почему-то подумала, что он поймёт. Естественно, он не понял. Карл разорвал отношения на следующий же день со словами, что такого он позволить себе не может, и чтобы я молчала об этом впредь, не говорила никогда и никому, иначе мне не поздоровится. Ещё бы. Такие заметки в личном деле ему были ни к чему. Позже я узнала, что он помолвлен, и помолвка эта была делом решённым ещё до начала наших отношений.       Сильвия вновь вздохнула и поставила на столешницу чашку, сложив руки в замок. Рассказ явно бередил в ней какие-то старые раны, которые, вероятно, не хотели бы быть вскрытыми, и Леви отчего-то вдруг стало чуть теплее. Она делила давно забытую боль именно с ним, и это не смогло не вызвать в нём признательность. Он посмотрел на Сильвию в упор, но она отвела взгляд:       — Затем он почти сразу женился и уехал в отвоёванные у Средиземновосточного Альянса земли, занимать пост заместителя губернатора. Я была в бешенстве, выместить которое было не на кого. Пока я не встретила Уолтера, и наш разговор не перетёк чуть ли не в потасовку. Одна его физиономия меня бесила, его моя тоже не особо устраивала. Я спросила его о невесте Карла, как давно всё длилось и почему мне об этом никто не сказал, впрочем, это было глупо и по-детски, у него совершенно не было причин сообщать мне что-то подобное. Но он стерпел всё это непотребство и ответил что-то в духе, мол, а чего ты хотела? И чтобы я сказала спасибо, что Карлу хватило мозгов не доносить обо мне начальству, чтобы я, как и сказано, сидела тихо и играла в обычную обиженную простушку. Уолтер знал. Карл рассказал ему в тот же день. И с тех пор отношения между нами, так сказать, стали ещё более натянутыми. Уолтер молчал, Карл, естественно, тоже, и я рот больше на эту тему никогда не открывала. Все были от этого в выигрыше. Но для Уолтера я всегда была грязью под ногами, о которую замарался его брат, чуть не обрушив их фамилию в скандал. И до той проверки всё было относительно тихо. Впрочем, тогда мне помог Магат, сумевший запихнуть это всё в долгий ящик, и я уехала в Хизуру, так и не навредив ничьей карьере. Хотя тогда это уже было не так и уж важно: через год Карл с женой и двумя детьми погибли во время Гула Земли, и мешать мне больше нечему. Вот и вся банальная до тошноты интрига. Все конфликты, что у нас с Петерсоном были после, ничего серьёзного в себе не несли, то, что люди вокруг считали «скандалами», было не более чем привычным способом нашего общения с самого знакомства.       Да уж. Оньянкопон был прав, неудачный роман с Петерсоном имел место быть, но не с тем. Впрочем, приятнее от этого не стало: рассказ Сильвии, пусть и не содержащий в себе никаких ужасов и непоправимых трагедий, его отчего-то расстроил.       — Ты же, надеюсь, понимаешь, что Карл Петерсон был просто бесполезным и безответственным мусором? Я бы сказал, что тебе повезло умудриться не выскочить замуж за что-то подобное.       — Возможно, — криво улыбнулась Сильвия. — Это не самое худшее, что со мной случалось, хотя история очень наглядная. Во всяком случае, зла я давно не держу, тем более Карла уже нет в живых, и смерти его не позавидуешь. В конце концов, он был едва старше меня, много кто из мужчин так развлекается в юности.       — Давай без оскорблений, будь добра, — парировал Леви.       — Ты у нас, значит, был благородным рыцарем?       — Я не был благородным. Я был честным.       — Что ж, не думаю, что ты мог позволить себе больше, — заметила Сильвия, допивая свой чай.       Леви не ответил. А что тут скажешь, она была права. Он никогда не позволял себе больше. Никогда. Леви давно научился отыскивать робкие ростки некоего чувства, возникавшего порой в груди, и давить их в зародыше. О каком благородстве или, упаси боже, любви вообще могла идти речь, когда не сегодня-завтра ты рисковал быть сожранным или растоптанным титанами, и не только ты? Поэтому он никогда не имел даже мимолётных связей с сослуживицами, всегда останавливая свой выбор на горожанках, хотя прекрасно видел, что стоит ему сделать хоть небольшой шаг навстречу, всё остальное будет пройдено за него. А ему совершенно не улыбалось потом тащить обратно в город труп женщины, к которой что-то чувствовал. И то повезёт, если хотя бы труп останется.       Наверное поэтому он, ещё давно, слишком уж грубо вытолкал Петру из своего кабинета, потому что нечего ей там было делать в полночь. Она так и не призналась ему, а он затоптал едва пробившийся интерес внутри идеально вычищенным сапогом очень тщательно. Чтобы наверняка. Возможно, Петра тогда обиделась. Но какое ему было дело до её обид. Они тут на войне. Но, когда её не стало, Леви не раз вспоминал тот её визит к нему в полночь. И сожаление с тех пор поселилось где-то глубоко внутри, там, куда не доставал его идеально вычищенный сапог. Оно было совсем маленьким, не занимало много места, и Леви мирился с его присутствием. Но не более. Ему и так хватало потерь. Его ломало от каждой. По чуть-чуть, по кусочку. А Эрвин и Ханджи ушли, забрав у него почти всё, что было, оставив едва функционирующие обломки, сросшиеся ещё хуже, чем его позвоночник, и эти повреждения не залатает никакая аккерманская регенерация. И что бы он делал, будь это кто-то ещё более близкий? Так что да, пусть и не очень благородно, зато честно, Леви Аккерман никогда не позволял себе большего.       — Прости, — вдруг сказала Сильвия.       — За что? — голос оказался неожиданно глухим и каким-то хриплым.       — Мне не стоило так говорить. Ты явно сейчас вспоминаешь не о полях с ромашками.       Только сейчас Леви понял, что его лицо приняло то самое выражение, которое он обычно не показывал. Слишком уж оно его перекашивало и делало облик бывшего капитана больным и почти невменяемым. Ему бы стоило сказать что-нибудь привычно колкое в ответ, но он не смог. Да и не хотел. Потому что Сильвия не смотрела на него с жалостью, страхом или смущением. Пониманием это тоже сложно было назвать, так как понять в полной мере его могли единицы, и женщина напротив к ним не относилась. Тем не менее, она была спокойна и, хоть выглядела погрустневшей, но глядела на него так, будто всем своим видом говорила: даже если ты тут разревёшься и начнёшь кататься по полу в истерике, всё нормально. И от этого как-то полегчало. Леви закрыл глаза и прислонился к стене, возле которой сидел.       — Ну, поля с ромашками иногда попадались, — пробормотал он, вспоминая обширные луга за стенами. — Было красиво.       — Что ж, а я уже хотела предложить поплакать на моём плече.       — Любишь смотреть на страдания мужчин?       — Как быстро ты меня раскусил.       Леви ухмыльнулся. Да. Странная это была бы картина, если б он согласился. Словно самолично стал бы девицей со страниц сентиментальных романов. Но толком примерить на себя эту роль даже в самых смелых фантазиях Леви не успел: из гостиной раздался очередной грохот. И когда они оба вышли посмотреть, что случилось, то оказалось, что полка сдалась окончательно и валялась теперь на полу, растормошив все вещи, которые Сильвия успела сложить, и теперь она смотрела на эту картину с выражением бесконечной усталости.       — Да ладно, сейчас приделаем, — сказал Леви, отыскивая ящик с инструментами, которые для этого с собой и принёс, но Сильвия его остановила:       — Посмотри на время. Если сейчас начнём тут возиться, ко мне так весь дом прибежит. Пусть будет так, займусь этим завтра. И нет, убирать это мы сейчас не будем, — твёрдо добавила она, заметив хищный блеск во взгляде Леви, нацеленном на беспорядок на полу.       Леви посмотрел на часы: и правда, стрелки перевалили за полночь. Он вздохнул, скрепя сердце повернулся спиной к бардаку в гостиной и направился к двери.       — Зайду завтра, — коротко бросил он. — И кстати. Не ходи в Фортуну одна. Скажи лучше, когда соберёшься.       — Я могу за себя постоять, не переживай.       — Вот за это я и переживаю. Не давай никому лишних поводов снова таскать себя по допросам.       — Я подумаю, — туманно ответила Сильвия, и Леви давить дальше не стал. В конце концов, прав на это у него не было, но всё же он надеялся на её благоразумие.       Попрощавшись, он вышел из квартиры, так и оставив инструменты внутри. Зачем уносить, если ему снова сюда возвращаться? С этой мыслью он спустился к себе, вернулся в разворошённую постель и в этот раз уснуть всё-таки смог: окно наверху больше не скрипело, грохота не было, а нос всё ещё ощущал приятный запах сандала, который витал вокруг Сильвии, оставаясь на её вещах, да так и увязался за Леви, путаясь в его волосах.