I. Smile

Рывок цепи вырвал меня из забытья. Я вскрикнула от неожиданности сквозь слипшиеся губы, дернулась, пытаясь вспомнить, где я, что происходит. Всё тело ныло от холода, грязь за ночь въелась в кожу. Голова кружилась. Перед глазами стояли клочья тумана, откуда-то пахло гарью и дешёвым спиртом. — Подъем, куколка, — услышала я ленивый голос. Смайл стоял надо мной, снова в маске, расслабленный, как будто прошедшей ночью ничего не было. Как будто ночной зверь и этот веселый гад были двумя разными людьми. Он нагнулся, одной рукой без особых усилий поднял меня на ноги. Цепь звякнула и упала на землю. Прежде чем я успела сообразить что-либо, он ухватил меня за волосы, сунул в рот горлышко какой-то фляги и наклонил. Жгучая жидкость хлынула в горло, обжигая изнутри, растекаясь теплом по заледеневшим внутренностям. Я закашлялась, поперхнулась, но он только рассмеялся: — Разомнёт тебя, не бойся. Алкоголь ударил в кровь почти мгновенно. В голове зашумело, в теле стало теплее, но вместе с этим пришла и слабость. Я еле стояла на ногах, когда он потащил к фургону. — Давай к остальным, кукла, — сказал он, швыряя меня внутрь. Я упала на металлический пол, ударившись плечом. Внутри уже были остальные женщины — побитые, измученные, с пустыми глазами. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то просто смотрел в никуда. Они молчали, каждая в своей скорлупе отчаяния. Я не лезла к ним — ни смысла, ни сил. Только вжалась спиной в стенку фургона и стиснула зубы, заставляя себя дышать ровно. Хоть что-то контролировать.. Смайл громко хлопнул дверью снаружи, захохотал что-то своим. Фургон дернулся, и мы тронулись в путь, оставляя за собой серый рассвет и остывающие угли костра.

***

Мы ехали несколько часов. Пыль забивалась в легкие через щели корпуса. Машины громыхали, подпрыгивая на ямах. Я теряла счёт времени. Когда фургон резко затормозил и дверь распахнули, яркий свет резанул глаза. Мы прибыли. Я моргнула и выбралась наружу вместе с остальными. Перед нами раскинулась база бандитов. Не просто лагерь — целая крепость из грузовиков, ангаров, стальных конструкций, раскиданных без всякого порядка за проволочным забором. Я стояла, дрожа, прищурившись от резкого солнца, и украдкой искала глазами Смайла. Он был тут же — слез с байка, бросил его абы как. Люди бросились разбирать захваченное. Много людей. Больше, чем я ожидала. Я вдруг ясно поняла: Смайл — хренова легенда. Не просто вожак шайки мародёров, а настоящий кумир для тех, кто в этом сложном новом мире искал хоть какой-то смысл. Смайл и был смыслом — свободным, безбашенным, опасным. Я украдкой наблюдала. И заметила: он ни во что не вмешивается, ничем не руководит. Смеётся, треплется с кем-то, швыряет камушки ботинком, как будто всё это его мало волнует. Настоящим хозяином здесь был не он. Команды раздавал другой. Тот самый, кого я заприметила ещё в караване — спокойный, с тяжёлым взглядом. Сойер. Он не шутил. Не скалился. Он просто смотрел — и этого было достаточно, чтобы все вокруг суетились быстрее. Нас загнали в одно из бетонных строений и заперли. Внутри было грязно, но по-своему терпимо: несколько старых матрасов, пара ведер с водой. Никто нас не трогал. Не били. Не насиловали. Не орали. Даже не поставили охрану. Мы были слишком измотаны, чтобы устраивать бунты или попытки побега. Да и куда бежать? Пустоши сожрали бы нас быстрее, чем пули. Когда принесли еду — какую-то бурду из консервов, лепёшки и пластиковые бутылки с водой — никто не стал возмущаться. Голод был сильнее брезгливости. Мы ели жадно, молча, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Я села в угол, подальше от всех, медленно жевала пресную лепешку и наблюдала из-под полуприкрытых век. Другие женщины в основном молчали, но старались держаться вместе, объединенные общей бедой. Они искали поддержку хотя бы в чьем-то плече, в чьем-то дыхании. Все до одной были сломаны. Приняли свою участь без боя, без попытки даже зацепиться за жизнь. Сочувствие еще теплилось где-то внутри меня, но оно уже слабело, трещало под натиском новой, жгучей злости. Я — не такая. Никогда не была. Смайл выбрал меня не за красивую мордашку. Не потому, что я была удобной. А потому что я дергалась, огрызалась, вцепилась зубами в руку, от которой зависела моя жизнь. Потому что во мне была ярость. Эти женщины приняли свою судьбу. Шли туда, куда их гнали. Опустили головы. Ожидали приказов. Как послушное стадо. А я — нет. Потому что я хотела жить не как пустая тень, не как молчаливая тряпка — а как человек. На миг мой взгляд случайно встретился с глазами Оливии Грант. В них было отчаяние — чистое, безнадежное. И я поняла: вот кем я могла бы стать, если бы сдалась. Если бы позволила себе сломаться. Я отвернулась от их опущенных голов. Жалость делает слабым. Сострадание убивает. Кто хочет выжить — должен стать камнем. Стать лезвием. И когда дверь скрипнула, открываясь, и в проеме появился Смайл — с привычным уже оскалом, живой и яркий, как горящий факел в ночи, — я поднялась без колебаний. Мой путь будет другим.

***

Смайл вёл меня по лагерю, насвистывая себе под нос. Казалось, он в прекрасном настроении. От него пахло металлом, потом и чем-то пряным, крепким. Вокруг горели костры, смеялись люди, стоял запах еды. Но я почти не смотрела по сторонам — видела только его спину, натянутую ткань куртки на широких плечах, его руку, крепко сжимающую мою ладонь. Я шла за ним без сопротивления. Думала, о том, что меня ждет. Секс меня не пугал. Я была взрослой девочкой и прекрасно понимала: когда-нибудь это должно было случиться. Может быть, будет больно. Может быть, неловко. Но это не казалось чем-то ужасным. Смайл... не вызывал у меня отвращения. Наоборот. Его тело было красивым, крепким, подвижным. Его лицо под маской я рассмотрела плохо — перед глазами стояла только сумасшедшая ухмылка — но в нем, кажется, тоже не было ничего ужасного. Я лишь надеялась, что он не будет слишком грубым. Что не раздавит меня, как игрушку, попавшую ему под руку. Я верила... нет, я уговаривала себя верить, что в его жестокости есть предел. Хотя где-то глубоко внутри шевелилось понимание: с таким человеком ничего нельзя предугадать. Но одно было неоспоримо: покровительство Смайла — единственное, что удерживает меня здесь в безопасности. Потерять это — значило остаться одной против всех. И я не хотела терять его. Он открыл дверь в какой-то трейлер и втолкнул меня внутрь. Внутри пахло бензином, потом и кожей. Здесь был его дом — если это можно было так назвать. Кожаное кресло, комод, оружейный шкаф, стол с картами. И кровать. Большая, массивная, со смятыми простынями. Личный уголок посреди хаоса. Смайл скинул куртку, швырнул её в угол и стянул ботинки. Остался в одних тёмных штанах и маске и плюхнулся на скрипнувшую под его весом кровать. Я стояла у двери, не зная, куда деть руки. Мой взгляд сам собой скользнул по его телу — загорелая кожа, крепкие мышцы… и бесконечные рубцы. Шрамы пересекали его грудь, спину и плечи, старые ожоги шершавыми пятнами темнели на боку и руках. Некоторые раны выглядели такими глубокими, что казалось чудом, что он вообще остался жив. Что с ним случилось? Кто это сделал? Смайл между тем налил что-то тёмное в два грязных стакана, запахло крепким алкоголем. — Иди сюда, храбрая куколка, — усмехнулся он, хлопая ладонью по месту рядом с собой. Я продолжала стоять на месте. Он закатил глаза и громко хохотнул. — Не кусаюсь. Пока. Я подошла. Взяла стакан — чтобы занять руки, чтобы спрятать дрожь — и осторожно села на самый край кровати. Пахло мерзко. На вкус было ещё хуже. Я сделала глоток и закашлялась. Смайл спустил маску и закурил. Я почти невольно покосилась в его сторону, не в силах удержать любопытства. Без своего дебильного оскала он выглядел… по-человечески. Жесткие черты — резкие скулы, насмешливая складка у губ. Лицо красивое, но сломанное, помеченное жизнью так же, как его тело. На щеке — узкая белая черта шрама, которую я не заметила вчера. Губы тонкие, напряженные. Он медленно втягивал дым, глядя на меня с ленивым интересом. Его глаза — яркие, светлые — не отпускали. Я сидела вся на нервах, вращая стакан в руках, не решаясь больше пить. Смайл выдохнул в потолок и спросил, небрежно, будто обсуждая погоду: — Ты, случаем, не целка, куколка? Я вспыхнула и сжала стакан крепче. Отвечать не стала  — зачем, по моему лицу и так все было понятно. Он коротко хохотнул. — Так и думал. Продолжал молча смотреть, пока не докурил до фильтра. Потом медленно потянулся, забрал стакан из моих пальцев. Тёмная жидкость плеснулась через край. Ухватил меня за запястье и потянул к себе — не сильно, но настойчиво. Я не успела подумать, как оказалась на кровати, оседлав его. Сразу почувствовала — он был возбуждён. Теплый, твёрдый. Большой. Я замерла, не зная, что делать. Двигаться? Оставаться на месте? — Расслабься, куколка. Сегодня ты в хороших руках. Его пальцы неспешно скользнули к моей куртке, аккуратно стянули её с плеч. Потом он принялся расстёгивать мою рубашку — одну пуговицу за другой, не спеша, с ленивой сосредоточенностью. Словно смаковал сам процесс. Я вся горела от смущения, от того, как его взгляд шарил по обнажающейся коже. Хотела прикрыться руками, но не осмелилась. Избавившись от рубашки, он занялся лифчиком. И наконец, мои груди оказались открыты под его взглядом. Он провёл пальцами по коже, обрисовал контуры — легко, почти нежно. Большие, шершавые ладони с мозолистыми пальцами щекотали и будоражили меня, оставляя за собой огненные дорожки. Он чуть сжал мою грудь, игриво, лениво. Потеребил затвердевшие  соски. Это было… приятно. Даже очень. Я судорожно втянула воздух. А потом, без предупреждения, Смайл резко перевернулся, и я плюхнулась на спину. Он стоял надо мной на четвереньках, светлые глаза весело блестели. Стянул с меня штаны. Я чуть приподняла бёдра, помогая, стараясь не глядеть на него. Когда он добрался до трусиков, не стал снимать их сразу. Запустил туда пальцы — и я вздрогнула от внезапного вторжения, сжалась рефлекторно, но через секунду расслабилась. Всё было не так страшно, как я себе представляла. Наоборот... моё тело уже отвечало на его ласки: я была тёплая, влажная, готовая. Смайл тихо усмехнулся себе под нос и начал осторожно исследовать меня кончиками пальцев снаружи и внутри, водя ими медленно и уверенно, точно зная, что делает. Это было неловко, страшно и одновременно захватывающе приятно. Сложно было поверить, что этот дикарь, вырезавший весь наш караван, способен быть таким нежным. Он чередовал осторожные движения с чуть более напористыми, и я вскрикивала каждый раз, когда он нащупывал особенно чувствительное место. Сама не замечала, как приподнимала бёдра навстречу ему, как хваталась за простыни под собой. Смайл это видел и смеялся. Я не знала, что говорить, что делать. Просто крепче вцепилась в простыню, позволив себе закрыть глаза и раствориться в этом странном ощущении — между стыдом и желанием, между страхом и предвкушением. Зажмурилась, чувствуя, как внутри что-то скручивается в тугой узел. — Хочу... на вкус, — пробормотал он. Его пальцы вдруг исчезли, и я тихонько застонала от внезапной пустоты. Но не успела ни о чём подумать, как он спустился ниже. Стянул с меня белье одним резким движением. Я открыла глаза и увидела, как Смайл обхватывает моё бедро, и закидывает его себе на плечо. И прежде чем успела что-то сказать, почувствовала его горячий, влажный язык. Сначала лёгкое прикосновение — пробное, ленивое. Потом уверенное, глубокое. Он двигался глубже, не спеша, с каким-то безумным наслаждением, будто всерьёз получал кайф от того, как я рассыпаюсь под ним. Я закусила губу до крови, пыталась сохранить самообладание, но он не дал мне ни малейшего шанса. Когда дрожь стала невыносимой, когда я уже всхлипывала от напряжения, Смайл вдруг взял мою руку и положил её себе на затылок. — Держи меня, храбрая куколка. Его волосы были короткими, жёсткими на ощупь, затылок тёплым, надёжным. Этот маленький жест дал мне опору. Я притянула его ближе — и сломалась. Мир вокруг взорвался. Я выгнулась, конвульсивно сжалась, захлебнувшись в крике, который так и не сорвался с губ. Где-то в этом тумане слышался его смех — довольный, хриплый, искренний. Я лежала обессиленная, а он поднялся надо мной, вытирая рот тыльной стороной руки и глядя на меня так, словно я была чем-то самым красивым, что он когда-либо видел. — Вкусная куколка, — сказал он хрипло. Он лёг рядом, обнял меня за талию и притянул к себе, давая передышку. Я слышала, как гулко стучит его сердце. Чувствовала тяжесть его члена, прижатого к моему бедру. И знала: это ещё не конец.

***

Я лежала, всё ещё пытаясь поймать дыхание, когда он стянул с себя штаны и снова двинулся надо мной. Когда я увидела его член, сердце у меня едва не выскочило из груди. Он казался большим — слишком большим для меня. На мгновение страх накрыл с головой: как это вообще может во мне поместиться? Наверное, он заметил моё выражение лица, потому что усмехнулся — совсем чуть-чуть, не зло. Провёл пальцами по моей щеке. — Тихо, куколка. Всё будет нормально, — сказал он. Голос у него был низкий, хриплый от желания, но совсем не жестокий. Смайл не торопился. Его ладони медленно скользнули по моим рёбрам, по животу, вниз. Он легко подхватил мои ноги, раздвинул шире, устроился между ними. Движения были уверенные, привычные, не грубые. Он взял свой член в руку, медленно провёл им по моей влажной щели, и я задрожала от предвкушения. Он начал входить в меня, аккуратно, плавно. Я стиснула зубы — это было довольно больно, растягивающе, необычно. Смайл дал мне время привыкнуть, чуть наклонился, втянул в рот сосок, оглаживая его круговыми движениями языка. От этого по позвоночнику побежали мурашки, и я на миг забыла о боли. Постепенно неприятное давление внутри начало отступать, уступая место тяжёлой, но уже сладкой наполненности. Я не выдержала — нетерпеливо пошевелила бёдрами, требуя продолжения. Он оторвался от моей груди и толкнулся вперед, заполняя меня целиком. Я сжала губы, чтобы не вскрикнуть, внутри разлилось тёплое, странное чувство. Смайл брал меня медленно, настойчиво, сдерживая свою силу, будто смакуя каждый миг. Его бёдра ритмично встречались с моими, создавая между нами горячую, вязкую связь. Я прижималась к нему, теряясь в ощущениях. Все мои страхи, весь стыд — всё исчезло. Была только я. И он. И с каждым его толчком мир вокруг растворялся всё больше, пока не остались только наши с ним тела, переплетённые в этом первобытном ритуале. Когда я снова достигла вершины, он подался глубже, сильнее, и кончил почти вместе со мной — с глухим, сдержанным стоном, вцепившись пальцами в мои бедра. Едва переведя дыхание, Смайл тихо заржал. — Храбрая куколка, — пробормотал он с явной гордостью. — Даже тут не подвела. Он упал рядом и притянул меня к себе. Я вдруг подумала, что он ни разу не поцеловал меня в губы. Какое-то бунтарское чувство поднялось внутри, и я сама потянулась к нему. И поцеловала — легко, нерешительно. На долю секунды его тело напряглось, а потом Смайл рассмеялся, тихо, хрипло, как будто я только что показала ему фокус, о котором он не знал. Его рука обхватила моё лицо, пальцы грубо, но осторожно скользнули по щеке. — Смешная, — проворчал он с довольной улыбкой, и в следующее мгновение сам накрыл мои губы поцелуем — жадным, порывистым, с лёгкой примесью дикости, будто наверстывая всё сразу. Поцелуй был неуклюжим, но настоящим. Я потерялась в нем, чувствуя, как внутри всё сжимается и разгорается снова. Смайл оторвался от меня и притянул ближе, уткнувшись носом в мои волосы. Он был в восторге — и даже не пытался этого скрыть. — Будем ещё играть, куколка, — пробормотал он, зевая, — ты мне нравишься...

***

Я лежала, свернувшись калачиком на простынях, ощущая на коже остаточное тепло его тела. Смайл уже дремал рядом, одну руку забросив на мою талию. Я смотрела в потолок, пытаясь разобраться в себе. Странное дело: мне не было больно. Ни физически, ни... как там должно быть? Духовно? Плевать. Потеря невинности, которую отец так трепетно оберегал ради своих жалких политических махинаций, случилась вот так — пошло, быстро и чертовски приятно — с бандитом, под диким небом пустошей, в грязной комнате на его базе. Я должна была лежать и рыдать, чувствовать стыд или хотя бы какое-то сожаление, но вместо этого я испытывала... злорадство. Глухое, колючее, как гвоздь в сердце. Планы папочки рухнули. Его драгоценная дочка больше не годилась для роли трофейной жены Лэнса Уитмора. Брр, жирный самодовольный ублюдок Уитмор. Секс с ним стал бы омерзительным долгом. А здесь... Здесь я сама, по своему желанию, сжалась в ладонях этого сумасшедшего. И если выбирать, я бы сто раз предпочла отдать себя Смайлу. Я перевела взгляд на него. Он спал глубоко и спокойно, с лёгкой полуулыбкой на губах, как будто даже во сне смеялся над всем миром. И еще одно я не могла отрицать — меня тянуло к Смайлу. Безумно, неконтролируемо, тупо. Он был опасным, жестоким, поломанным до основания. Он держал меня на цепи! Но, в отличие от всех этих сволочей в костюмах и галстуках, он хотел меня саму. Не ради выгоды, не ради фамилии. Даже имени моего не спросил. Я для него — просто я. Девчонка, которая выхватила дробовик, когда все остальные ссались от страха. Куколка. Храбрая куколка. Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается уверенность. Мир вокруг рушился — а я находила в этом свою новую свободу.