I. Smile

Когда я открыла глаза, Смайла рядом не было. Кровать остыла, простыни были скомканы, а за окном уже давно наступило утро. Я полежала немного, глядя в потолок, слушая, как за тонкими стенами трейлера где-то вдалеке гудит генератор. Голая, замотанная в простыню, с разъеденными от поцелуев губами и ссадинами от его пальцев на бёдрах. Всё тело гудело, как после драки, и мне это нравилось. Сначала подумала, что он просто вышел — отлить, перекурить, что угодно. Но тишина была слишком... чужой. Слишком продолжительной. Вскоре стало невыносимо просто лежать и ждать. Я нахмурилась, сжала зубы и встала. Быстро натянула свою одежду — всё было брошено в кучу на полу, прошлась пальцами по волосам. Зеркала тут не было, но я и без него знала — выгляжу как девочка, которую использовали. Ужасно хотелось помыться, но судя по запаху, про теплый душ тут не слышали. Я вышла из трейлера, прикрывая глаза от солнца, и впервые увидела базу при свете дня. Не в полумраке, не в пыли заката, а как есть — грязную, ржавую, шипящую и дымящую, как оживший кошмар инженера-наркомана. Тут и там громоздились контейнеры и бетонные блоки, собранные в некое подобие кривых улиц. Между ними — горы металлолома, груды покорёженного железа, остовы грузовиков, пахнущие ржавчиной и разложением. Вдали я разглядела проволочный забор, с постами и башнями. Там сидели стрелки, лениво водили дулами по горизонту. Это место выглядело так, будто его собирали из обломков старого мира с закрытыми глазами. И почему-то оно казалось мне живым. Гниющим, ядовитым, но живым. Всё вибрировало, всё дышало: ревели генераторы, выли турбины, где-то гудел компрессор, из труб капала чёрная жижа. Где-то тихо играла музыка, очень старая, наверно, еще из прошлого. Вонь стояла соответствующая — масло, пот, моча и что-то сладковатое, тревожное, как будто мясо забыли выбросить. От костров поднимались клубы дыма и пахло гарью. Повсюду в качестве сомнительного декора — цепи, проволока, старые флаги, сожжённые до дыр, на которых уже нельзя прочитать, чьи они были. Черепа животных… и не только животных. После Нового Лексингтона — с его светлыми стенами и благоуханием цветущих садов — всё это казалось диким, грязным бредом. Но это и был настоящий мир. А мы за стенами города лишь создавали приятную маленькую иллюзию. На улице было странно тихо — как будто весь этот муравейник вымер, или затаился. Лишь несколько человек сновали между постройками: кто-то чинил движок или чистил оружие. Возможно, Смайловы шакалы снова уехали резать людей. Местные смотрели на меня вскользь, исподлобья. Не как на человека — как на предмет, который находится не на своём месте. Один хмыкнул, другой отвернулся. Никто не заговорил. Подходить к ним не хотелось. Слишком грязные, слишком похожие на животных, как будто набросятся, если тронуть. Я брела по пыльной земле, не зная, куда себя деть, пока наконец не заметила знакомый профиль.

***

Сойер стоял, прислонившись к стене, курил что-то вонючее и смотрел в пустоту — как будто уже с утра успел заебаться по полной. Я набралась наглости и подошла. — Где Смайл? Он медленно повернул ко мне голову. Во взгляде как будто мелькнуло удивление. Затянулся, выпустил дым прямо мне в лицо, осмотрел с ног до головы. И только потом, будто одолжение делает, выдал: — Уехал. — А когда вернётся? — я уже чувствовала, как приближаюсь к лимиту его терпения. Сойер пожал плечами, губы скривились в ухмылке: — Не доложил. Я неловко переступила с ноги на ногу. Он всё ещё пялился на меня так, что стало мерзко. — А мне что делать? Он снова затянулся, выдохнул, будто устал от самой жизни — или от меня. — Опять Смайл игрушки свои раскидал, — проворчал он. — Делай что хочешь. Пока не надоела ему — никто тебя не тронет. Словно в живот ударили. Игрушка. Игрушка? Да кто он, блядь, такой? Я сжала губы, развернулась, собираясь уйти — но он окликнул: — Эй. Я остановилась, повернулась через плечо. — Держись от остальных подальше. Ради их блага. Он бросил бычок мне под ноги и ушёл. И что, чёрт возьми, это должно было значить?

***

Возвращаться в трейлер Смайла одной не хотелось, а больше идти мне было некуда. Поэтому я отправилась шататься по базе, просто чтобы не сойти с ума. Делать хоть что-то. Размять ноги, размять голову. Понять, где я вообще. Оценить обстановку. База казалась почти вымершей — не мертвой, но как будто уснувшей. Видимо, многие уехали со Смайлом, но остатки жизни оставались: кто-то таскал канистры, кто-то чинил провода, пара людей ругались через крышу полусгоревшего автобуса. Я смотрела на них, а они — на меня. Впрочем, недолго. Почти все воротили носы, будто я пахла хуже здешних ям с отходами. Пустые взгляды, осторожные, как у зверей, которые чуют, что за мной может прийти смерть. Мне было обидно. Противно. Я не сделала им ничего. Но они уже ненавидели меня — просто за то, что я здесь, просто за то, что Смайл выбрал. Прекрасно. Пусть так. Я только выше задрала подбородок, будто они тут все — не больше чем хлам с дороги, жалкие головорезы с грязными руками и пустыми глазами. Кто они такие, чтобы я перед ними заискивала? Нашла, где пожрать. У одного из фургонов дымилась кастрюля, и пара пожилых женщин — как будто выброшенные из другого времени — возились у огня. Они не смотрели враждебно, только устало и тихо. Дали еду без слов. Горячее нечто с кусками мяса и горьким привкусом песка. Не вкусно, но больше ничего не было. Главное — не думать, чье это мясо. Вторая половина дня протекла так же. Я бродила по базе, как призрак, и всё больше злилась от того, что все избегают моего взгляда. Как будто я заразная. Или хуже. Из интересного я нашла арену — большую круглую площадку, огороженную грубой сеткой на толстых столбах. Вокруг валялись пустые бутылки, а на песке темнели бурые пятна. Постояла рядом немного, представляя, что тут могло бы происходить. Гладиаторские бои, например. Я знала, что это жестокое развлечение было очень популярно на севере, даже в городах. Почему-то люди любят смотреть на смерть — и чем она мучительней, тем лучше.

***

Когда начало темнеть, я набрела на гаражи. Здесь царил запах машинного масла, горячего металла и краски. Под навесом стоял багги, свежевыкрашенный в яркий зеленый цвет. Парень с татуировками на шее и десятком колечек в брови заканчивал рисунок на двери — буквы, будто вырезанные лезвием. Я остановилась рядом. — Что тут написано? — Кусака. Это её имя, — он кивнул на багги. — А ты кто? — Райна. — Элиот, — представился он. Я хмыкнула. Похоже, он ещё не знал, кто я. Не отвел взгляд, не отошёл — это было приятно. Мы разговорились. Он оказался нормальным. Спокойным. Даже смешным. Рассказывал, как участвовал на своей Кусаке в гонках, как однажды попал с ней в песчаную бурю — пришлось выкапывать. Я слушала и смеялась. Вдалеке послышался рокот моторов. Банда возвращалась на базу — с добычей, наверно. Пыль поднималась на горизонте, даже воздух звенел от напряжения. Элиот вдруг застыл. Его глаза расширились от ужаса. Из-за моей спины тихо появился Смайл, словно из тени вышел. Я даже понять ничего не успела, как он схватил Элиота за шею коротким, точным движением и ударил кулаком в живот. Парень согнулся пополам и упал, хрипя. Смайл молча пнул его ногой в бок. С глухим, мясным звуком. Потом еще раз. Я наконец пришла в себя и бросилась к нему. — Стой! — закричала, хватая его за руку. — Перестань! Смайл перевел взгляд на меня — и в одно мгновение изменился. Его светлые глаза вспыхнули. Готова спорить, что под маской губы растянулись в улыбке. Он как будто только сейчас понял, что я здесь. — Куколка, — протянул он так, будто всё остальное в мире перестало существовать. — Идем кататься. И потянул меня за руку, будто ничего не произошло. Я обернулась на ходу — Элиот уже сидел, держась за живот, но, вроде бы, был в порядке. Живой. Я выдохнула. И позволила Смайлу увести себя прочь.

***

Прыг-Скок взревел, и мы сорвались с места, как будто за нами гналась сама смерть. Только в этот раз я не закрывала глаза, как последняя трусиха. Пыль летела в лицо, ветер трепал волосы. Я смотрела, как рвётся под нами пустошь, как мелькают камни, обломки, выжженная земля, озаренная пламенным закатом. Мне нравилось. Эта скорость, адреналин, ветер, от которого слезились глаза. Мне нравилось держаться за него — за спину, за бока. Живой, тёплый, сильный. Бешеный. И я была такая живая. Моя рука соскользнула вниз. Он был твёрдым, как камень. Я ухмыльнулась и провела пальцами с нажимом. Он заржал — диким, искренним смехом — и резко затормозил, мотор взвыл и заглох. Песок взлетел клубами. — Ах ты, куколка, — прошипел он, сдёргивая меня с байка. Я едва успела поставить ноги, как он уже впился в мои губы. Жадно, с голодом. Он толкнул меня на песок, прижал сверху, дыхание горячее, сердце колотится в унисон с моим — и тут из-за каменной гряды вылезла она. Огромная. Лапы толстенные, морда вытянутая, из пасти, полной огромных гнилых зубов, капала слюна. Черный мех торчал клочками, обнажая многочисленные язвы. Тварь хрипло рычала, опускаясь к земле, готовая к прыжку. Я замерла. Холод пробежал по спине, в горле застрял ком. — Смайл... — выдохнула я, пытаясь вывернуться. Он повернул голову, глянул на тварь и засмеялся, как будто увидел старого знакомого. — Милашка, — сказал он и поднялся. Подошёл к ней с пустыми руками. Даже не достал нож. Тварь зарычала громче, прыгнула — и он поймал её, как танцор ловит партнёршу. Руки сомкнулись на её голове, короткий, хрусткий щелчок — и она обмякла у него в руках. Мёртвая. Просто так. Будто это было не гребаное чудовище, а дохлая курица. Он уронил её на песок и снова повернулся ко мне — всё с той же дикой, сияющей улыбкой. Глаза горели. Он был прекрасен. Страшен. Он был мой. Я рассмеялась в ответ, хотя сердце ещё билось, как бешеное. Он подхватил меня, будто ничего не случилось, и мы трахались прямо рядом с мёртвой тварью, на горячем песке, в красном закате. Солнце клонилось к горизонту, и пустошь дышала смертью и жизнью одновременно. Я лежала под ним, грязная, ободранная, счастливая до какого-то дикого онемения, и думала, что если это и есть свобода — я хочу сдохнуть в ней. Мне казалось, я стала частью этого мира.

***

Мы вернулись, когда уже было темно, но база гудела, как улей. Не тихо, как утром — а весело, с визгами, смехом, грохотом. Какой-то гребаный праздник. — Что случилось? — спросила я, пока Смайл парковал Прыг-Скока между двумя багги. — Повезло сегодня, — усмехнулся он. — Немного жратвы, много пойла и пара новых лиц. На большой площади горели бочки с огнём. Вокруг гремела музыка, сыпался песок, головорезы то ли плясали, то ли дрались. Женщин, захваченных вместе со мной, снова вывели, как щенков на цепи. Кто-то из них плакал, кто-то уже был не в себе, кто-то просто сидел с пустыми глазами. Я оглянулась на Смайла. — Они теперь тут у вас навсегда? Он пожал плечами: — Продадим. Как покупатель появится. — А если не появится? Он усмехнулся: — Появится. А не появится — тоже не пропадут. В стороне у стены ангара сидели несколько избитых и связанных мужчин — пленники. Я кивнула в их сторону: — А они? Смайл посмотрел туда, хищно улыбнулся. — Для этих у меня особая программа. Подарочек тебе, куколка. Потерпишь — покажу.

***

Следующим утром Смайл снова свалил, оставив меня в пустой постели. Но на этот раз с ним уехало всего несколько машин, поэтому жизнь на базе кипела. Я вышла погулять сначала, надеялась найти Сойера и подоставать его. Но он где-то пропадал. Устав от косых взглядов и перешептываний, я вернулась в трейлер и провалялась там до вечера. Когда солнце начало садиться, послышался рёв моторов. Смайл вернулся. И притащил с собой настоящий ад. Четыре железных клетки, сваренные из всякого дерьма — труб, арматуры, кусков сетки. И внутри — твари. Не такие, как та первая, что он убил в пустошах при мне. Эти были молодые. Здоровые. Злые. В глазах — голод и ярость. Бандиты столпились вокруг, заглядывая в клетки, некоторые как придурки совали внутрь руки, пока одному чуть не отожрали кисть. Кто-то хлопал, кто-то орал от восторга. Смайл встал посреди лагеря, раскинул руки и заорал: — Поиграем! По моей спине пробежал холодок, когда я поняла, что за подарочек он мне приготовил.

***

Толпа ревела в диком восторге — свистели, орали, делали ставки. Десять мужчин стояли на арене, прижимаясь к дальней стороне, стараясь держаться подальше от клеток с ревущими тварями. Некоторые из них едва держались на ногах. Большинство были со свежими кровоподтеками. Им кинули пять ножей — как голую кость голодной собаке. Я стояла у ограды, сердце стучало в горле. Наверно, нужно было отвернуться — но я не стала. Смайл подмигнул мне и махнул рукой, чтобы выпускали зверей. Металлический щелчок. Потом второй. Третий. Четвёртый. Клетки открылись. Они вылетели, как ураган. Зубастые, сгорбленные твари, похожие на гигантских голодных псов с уродливыми мордами и слишком длинными лапами. Первого разорвали почти сразу. Он не успел даже закричать. Второй вонзил нож в шею зверюги, но она умерла не сразу — отгрызла ему руку прежде, чем затихла. Воздух наполнился сильным запахом крови. Остальные побежали кто куда. Один упал — его сразу подхватил один из зверей. Другой вцепился в ограду, попытался вылезти. Его сняли из автомата. Смайл рядом со мной хохотал, сгибаясь пополам. Я не могла оторвать взгляд. Один из оставшихся поймал момент и перерезал горло второй твари, пока она жевала его товарища. Двое последних, скооперировавшись, смогли завалить третьего зверя, но четвертый порвал их на клочки. Оставшись в одиночестве в центре арены, тварь улеглась и принялась жрать тело одного из несчастных. Смайл вдруг вскочил, скинул куртку и зашел на арену, прихватив нож. Банда взревела. Он свистнул, привлекая внимание, и развел руки в стороны, словно хотел обнять. Зверь поднял голову, увидел его, оценил угрозу и медленно поднялся сам. Они сделали круг по арене, не отрывая взгляд друг от друга — и наконец тварь взревела и напала. Смайл увернулся, будто ветер. Резко — удар. По ноге. Второй — в глаз. Кровь хлынула прямо на его грудь. Прыжок назад. Тварь завизжала от боли, кинулась за ним. Он уклонился низко вбок. Лезвие вошло под челюсть. Хруст. Смерть. Толпа ревела. Он вернулся ко мне в крови, с сияющими глазами, улыбаясь под маской. — Ну как тебе подарок, куколка? Я посмотрела на него, потом на арену. Мясо. Кровь. Куски плоти. Один из мужчин ещё дёргался, умирая. Я улыбнулась. — Мне нравится. Он расхохотался и поцеловал меня в лоб.

***

Смайл держал меня за волосы, пока трахал, как будто я была его добычей. Не любовницей, не женщиной — просто трофеем. А может, трофей и был его определением любви. Я не знала, да и не думала. Я стонала, и мне было всё равно. Потом мы просто лежали. Пахло бензином, пылью и потом. Он курил, глядя в потолок, улыбаясь сам себе. Я лежала рядом, голая, ноги дрожали. Меня накрывало — не от усталости, от чего-то большего. Я чувствовала, как всё во мне дрожит от ощущения жизни. Я свободна, думала я. В первый раз в жизни по-настоящему свободна. Без масок, без правил, без плана на жизнь. Никто не заставляет меня носить платья, быть вежливой, выходить замуж за уродов. Мне не приказывают. Меня не направляют. Никто не ждёт, чтобы я кем-то была — ни наследницей, ни женой, ни шлюхой. Я не обязана никого радовать. Не обязана быть хорошей. И он — не просто часть этой свободы. Он её воплощение. Смайл — человек без тормозов. Без границ. Без «можно» и «нельзя». Он живёт, как хочет. Как дышит. Как будто сожрал огонь и теперь выдыхает только пепел. Дикий, необузданный, как ветер в пустоши, как яд в крови, как смерть. И я — рядом с ним. Тоже становлюсь другой. Такой, какой не была никогда. Или, может, какой была всегда, просто глубоко внутри. Дикой. Неудобной. Неправильной. Могу быть кем угодно. Или никем. Никому не было дела. И ему не было дела. Пусть эти шакалы шепчутся за спиной, мне плевать. Я не с ними, я — с ним. Мне никто не нужен. Кроме него. Потому что он видит меня. Не заставляет меняться, не перевоспитывает, не требует быть «лучше». Ему нравится, когда я дикая, когда я кусаюсь, когда я бешусь. Он знает, кто я на самом деле. Не хорошая девочка. Не потеряшка. Я — такая же. Просто ещё учусь.