Зачем в хлебе дырочки

      — Ох, что это за Фан Фаныч? Слышь, твои родители случайно не папа и мама? — хохотнул Джин, усаживаясь рядом с Хосоком в тёмном ряду кинотеатра.       Он немного задержался на парковке, потом на кассе. На экране уже шёл фильм — французская кинолента с субтитрами, в руках Джина было огромное ведро с попкорном и напитки, и вёл он себя совсем не тихо. На них обернулась женщина с пучком на голове, сидящая через ряд, и шикнула. Джин показал ей язык. Она возмущённо отвернулась.       — Это что — подкат? — тихо спросил Хосок, призывая и Джина быть тише.       — Беру нахрапом, — улыбнулся тот и приник к заманчиво поблёскивающим в свете экранного освещения губам в громком поцелуе.       Женщина обернулась, снова намереваясь на них нашикать, Джин не собирался отрываться от процесса, он выставил руку со средним пальцем, и она смолчала. То ли шокировалась его хамством, то ли — вульгарностью, ведь целующиеся мужчины были чем-то запредельным. Громко сглотнув, она отвернулась, Джин улыбнулся в поцелуй, и только тогда разорвал его. Хосок сделался чуть строгим:       — И что это было? Это общественное пространство, нужно соблюдать правила, — сказал он мягко, но настойчиво.       В пиджаке и рубашке с накрахмаленным воротничком, галстуке, брюках со стрелками, прямо в чём был, когда Джин забрал его с работы на своём ярком автомобиле, его слова имели вес. Сокджин был силён и с весом этим справлялся легко. Он перехватил руку Хосока и стал целовать пальцы, между делом извиняться. Хосок, хихикая, быстро его простил.       — Давай уже смотреть, иначе всё пропустим.       — Канеш, — важно кивнул Джин и запустил руку в попкорн.       Он брал его огромными горстями, пихал в рот сразу много и громко жевал. А потом присасывался к трубочке и втягивал жидкость с таким оглушительным сёрпаньем, будто вытягивал воду со дна океана. Хосок мечтал даже, чтобы строгая женщина снова обернулась, но она держалась. Сидящие по углам парочки на них совсем не смотрели, были поглощены друг другом, и только Хосок, не в состоянии сконцентрироваться на субтитрах или на действе, загрустил.       — Будешь? — щедро предложил ему Джин ведро, там было ещё много — до конца фильма хватит. Хосок помотал головой и сжал губы. Сокджин понял — что-то не так. — Чё такое? Не твой любимый вкус? Метнусь за начос?       — Я предпочитаю не есть во время просмотра фильма, — сухо пояснил Хосок.       — За Просеккой? — подмигнул ему Джин, тот снова качнул головой и приложил палец к губам.       Джин кивнул с таким видом, будто только что принял важнейшее стратегическое решение, на деле — просто засунул в рот очередную горсть попкорна и, хрустя, как заведённый мотор, попытался изобразить сосредоточенность. Он молчал. Хосок же, аккуратно сложив руки на груди, постарался акцентировать внимание, словно перед глазами не развлекательное кино было, а документы важного дела, от которого зависела судьба его адвокатской карьеры, но мысли упорно скользили в сторону — туда, где рядом сидел человек, от которого пахло машинным маслом, сладкой газировкой и попкорном. Даже молча он отвлекал внимание Хосока, и читать субтитры не получалось, а на слух Хосок французскую речь не понимал. Фильм шёл, герои эмоционально страдали, говорили длинными фразами, полными полутонов и трагедий, в какой-то момент Хосок просто перестал пытаться понять смысл — вниманием полностью завладел Джин. Сидящий на соседнем кресле, он будто жил своей жизнью — шуршал, булькал, сопел, иногда тихо фыркал на особенно драматичных моментах, периодически «разговаривал» с героями:       — Да ё-маё, чё за ебланище-то? Куда пиздяшит он? — с таким искренним возмущением, словно бы речь шла о его личном знакомом. — Испанский стыд. Упс, французский.       В полумраке зала лицо Джина освещалось скачущим мерцанием экрана — то голубоватым, то золотистым — и в этих бликах он выглядел особенно красивым. А может, дело было в том, как этот свет преломлялся через линзы очков, через которые за ним наблюдал Хосок, — он даже не пытался понять, просто смотрел и получал эстетическое наслаждение: красота Сокджина была далёкой от гламура и глянца, не аккуратной, не выверенной скальпелем хирурга, которой в большинстве своём грешило окружение Хосока, в его мире идеально скроенных костюмов и сдержанных улыбок она была слишком живой, чуть наглой, почти вызывающей — как оригинал, с которого лепили сотни тысяч копий, постоянно улучшая и улучшая, и в итоге теряли идентичность, получая сотни тысяч фотошопов.       — Ты вообще понимаешь, что у них происходит? — тихо спросил его Хосок.       — Естественно, — уверенно ответил Джин, не отрывая взгляда от экрана. Его замаранный в специях палец показал на экран и сделал круговое движение: — Круговые пиздострадания.       Хосок усмехнулся, не удержавшись, и тут же прикрыл рот рукой, но было уже поздно — Джин довольно ухмылялся, словно только этого и добивался.       — А ты вроде на французиков пришёл лупать, а лупаешь на меня, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Значит, я пиздатее, чем киношка.       — Или ты мешаешь мне его смотреть, — парировал Хосок, но голос его уже не был таким строгим. — Отвлекаешь.       Их взгляды встретились, Джин облизал губы, Хосок задышал чаще. Между ними повисло молчание, воздух вдруг сгустился, словно бы кино поставили на паузу на какую-то долю секунды, растянувшуюся, наполненную электричеством и всё ещё — сладким запахом попкорна. Джин, не спрашивая разрешения, снова потянулся — на этот раз не за поцелуем, а просто уткнулся носом в висок Хосока, будто проверяя, на месте ли он.       — Ты такой серьёзный, — пробормотал он. — Я ща отвлеку тебя окончательно.       — Уже, — хрипло ответил Хосок, уголок его губ предательски дёрнулся.       Они не стали ждать, когда фильм закончится, сбежали с сеанса как школьники — держась за руки. Женщина с пучком проводила их подозрительным взглядом, полным осуждения. Джин посчитал, что это зависть, он лениво махнул ей рукой, как старой знакомой, и подмигнул. В довершение, прямо под её взглядом он схватил Хосока за ягодичку, тот подпрыгнул, радостный проказе Джин приобнял его. Хосок сам потянул его к уборным.       Растрёпанные и запыхавшиеся, они вышли оттуда к концу показа. Чопорная женщина, семеня короткими ногами, шла прямо перед ними. Джин сразу узнал её строгий пучок и пихнул Хосока:       — Зуб даю, она училка французского.       — Вообще-то, да, — вдруг осенило Хосока. — Я не брал у неё уроки, но она учила, а может и до сих пор учит в моей школе. Поэтому она показалась такой знакомой.       — М… — сладко протянул Джин, — училка французского. Я на французском знаю только поцелуи. — Он потянулся к Хосоку, тот отпрянул и пригрозил:       — Давай не при всех, это не культурно. Чёрт, она наверняка меня узнала. Расскажет всем моим учителям… — нахмурился он, ослабляя галстук на шее.       — Ну-у, — тут же задумался Джин. — Хочешь метнусь ща за ней, встречу за углом. Гоп-стоп там, все дела. Если чё, по головушке поглажу. Шоб быстрее забыла.       — А мне потом твои интересы в суде представлять? — осадил его Хосок. — Какой бред. Так дела не решаются.       — Да шутканул я, ну, чё ты? — расхохотался Джин. — Даж если мести начнёт, и хули? Ты вон засудишь её.       — За что? Это же правда.       — За то, что крыской лезет в чужую частную жизнь и трепет, не надо отшивать её.       Это звучало успокаивающе. В принципе, Хосок мог бы, но точно не станет. Джин вдруг резко остановился:       — А чё это ты обосрался? Ну, и скажет, и чё? Ты родакам не признался разве?       — Признался, — возмутился Хосок. — Но это другое. Они меня знали ребёнком, учили науке, и тут — здравствуйте, мальчик вырос голубым.       — Голубец, и чё им? Поди да пошуруй у дирека в заднем проходе кочергой, зуб даю, ему понравится.       — Фу!       — Не фукай-ка, когда я у тебя шурую своей кочергой, тебе очень даже заходит, или ты это… симулируешь?       Они так увлеклись перепалкой, что не сразу заметили, как около них задерживались любопытствующие и внимательно прислушивались, переглядывались, но не спешили бежать по своим делам — разговор двух мужчин оказался очень занимательным.       — Чё, кому ещё кочергу оформить? — набычился Джин, страшно вращая глазами и поигрывая мускулами, когда заметил интерес.       Никто не заинтересовался предложением, вспомнили, что им пора бежать. Только Хосок приблизился к нему и прильнул, приобнимая за талию и успокаивая, притираясь щекой к груди. В моменте, его не волновало, что подумают люди, его волновало, что Сокджин может надумать себе небылиц и поверить — он иногда был хуже ребёнка.       — Ничего я не симулирую.       — Так, — Джин вдруг отодвинул его от себя и пригрозил пальцем: — Сурикатом тут притворись, я ща.       Хосок не знал, что думать. Сокджин рванул куда-то вглубь коридора, а сам он остался стоять один, чувствуя себя неловко. Эти люди, бродившие мимо, видели, что он обнимался с мужчиной, и понимали, что объятия эти были далеки от невинных дружеских. Хосок знал, что многие его осуждают, поэтому не хотел смотреть на них. Он не делал ничего плохого, за что должен быть чувствовать стыд, но так сложно было избавиться от этого чувства. Именно поэтому он не хотел, чтобы его учителя знали о нём. Потому что в их памяти он остался хорошим правильным мальчиком, и именно таким ему и хотелось оставаться. Не спорить, не доказывать им, что его выбор — это нормально, а просто остаться хорошим воспоминанием. Родители — другое дело. Для них Хосок не воспоминание, поэтому им важно было знать о его выборе. Их принятие было важно. Но как объяснить это Джину, Хосок не знал.       Он стоял и смотрел на кончики своих острых туфель, и тогда почувствовал хлопок по плечу. Незнакомый мужчина кивнул ему и отошёл. Хосок поднял голову и оглянулся, и тогда заметил, что среди тонны осуждения были и другие взгляды: некоторые смотрели с пониманием, а некоторые, немногие, были полны зависти, потому что Хосок казался им смелым, чтобы взять и обнять своего мужчину на чужих глазах. Вот только он совсем не был смелым. Или был?       Подумать об этом он не успел, Джин появился так же стремительно, как до этого испарился. В руках у него был букет.       — Цветы мне? Совсем что ли? — округлил глаза Хосок. Обычно он сам дарил цветы женщинам, а букеты получал только на праздник — официальные, с лентой. Цветы от Джина оказались обёрнутыми в бумагу розами, руки сами к ним потянулись, принимая.       — Я специально веник с шипами взял, давай, отхлещи меня по щам, — потребовал Джин, усмехаясь.       — За что? Я пока, как бы, не готов к БДСМ практикам.       — Потому что я идиот, который ни хера не вдупляет. Я тя земчил, сам не понял как. Ну хочешь, не пойдём училку пиздить? — предложил он, Хосок часто-часто заморгал — он думал, что это уже было отметено и забыто, но нет, Джин на полном серьёзе собирался защищать честь Хосока. Это было даже трогательно. И цветы… Белые розы — цвет любви. Он знал, что Джин взял те, что были, но глаза зачесались от подступающих слёз, которым он по-мужски волю не дал. Джин засуетился: — Лан, всё, отбой. Не идём.       — Конечно, не идём, — подтвердил Хосок, зарываясь носом в цветы — они пахли как рай. — У нас же свидание.       Он обнял букет одной рукой, подтянув его высоко, чтобы можно было нюхать по пути, а другой переплёл пальцы с пальцами Джина и, чуть засмотревшись, как из-за этого напряглись мускулы под коротким рукавом футболки, потянул его наружу.       — Погнали тогда, — сказал Джин, — я тебя выгуливать буду.       — Я не собака, — автоматически отозвался Хосок, но руку не вырвал.       — Ну да, — кивнул Джин. — Ты лучше. Собака же друг человека, а ты мне это… больше, чем друг. Я чё, думаешь, в твои закрытые двери ломился? В душу ты мне запал.       Хосок счастливо улыбался, Джин, глядя на него, сам лыбу повесил от уха до уха.       Они вышли на улицу, вечер уже окончательно вступил в свои права — осенний воздух пах прохладой, мокрым асфальтом и палыми листьями; автомобили, подмигивая фарами, мчались наперегонки, оставляя за собой шлейф выхлопов, резко тормозили, водители сигналили, но терпеливо стояли на красный, из опущенных окон валил сигаретный дым; от киосков пахло чем-то сладким. Запахи смешивались, создавая непередаваемую атмосферу, и запечатывали этот вечер как новое счастливое воспоминание.       Хосок вдохнул глубже. От лёгкой морозности его спасало короткое пальто, а по предплечьям Джина даже мурашки не ползли — горячий мужчина, который оставил куртку в машине на парковке и не торопился в спасительное тепло, ему не было холодно.       — И куда ты меня ведёшь? — спросил Хосок, заставляя Джина задуматься. В животе бурчало, и ему хотелось пожрать. Нормальной еды, а не как Хо любит — рестик, да чтобы по красоте и минимум калорий.       — Есть два варика, — объявил Джин. — Либо мы идём в нормальное место, где ты будешь сидеть красиво, пить что-то дорогое и делать вид, что я тебя не позорю… — Хосок на это сразу закатил глаза и, покрутив запястьем, велел продолжать. — Либо, — прочистил горло Джин, заранее предполагая, что Хосок выберет джиновский позор, чем жратву в непонятной хавальне, — мы идём жрать шавуху. Есть одно местечко, шава там просто огнище. Соус фирменный, специи — пальчики оближешь.       — Это кафе?       — Столы там есть, ага, на двоих, — кивнул Джин, не сдержав смешка.       — Что смешного?       — Дык анекдот про столик вспомнил. — Хосок сделал короткое движение подбородком, поощряя рассказать, Джин не стал держать это в себе, реально же ржака: — Заходит как-то реднек, его тёлка и его дочь-подросток в ресторан, а официант у них спрашивает: «Чё, вам столик на двоих?»       Джин рассказывал, пытаясь сдержать смех, последнюю фразу еле сформулировал, а после заржал, как будто ничего смешнее не слышал. Хосок был согласен с тем, что это смешно, но настолько аморально, что он мог позволить себе только глаза закатить и дать Джину время отсмеяться, иначе тот бы точно лопнул. После снова спросил, что со столами.       Повеселевший Джин ненадолго завис: шавуху там готовили на мангале, расчёт в окошке ларька, снаружи — высокие столики, без стульев. Чисто, перекусил и дальше погнал. А можно и на бордюре похавать. Только всё это звучало как антиреклама, и Джин развёл руками:       — Ну, там вкусно зато. Тебе, рил, понравится. А если нет, я тебя на спине понесу домой как наказание. Соглашайся, а? — он протянул Хосоку руку, тот смотрел на неё — долго, внимательно, словно взвешивая что-то внутри себя. Потом поднял глаза на Джина, его лицо разгладилось, и он сам от себя такого не ожидая, согласился:       — Второй вариант. Никогда не ел шаурму на улице. Вообще не ел.       — Ты ща серьёзно? — Джин натурально обалдел. Он предполагал, что Хосок не фанат питаться по дешманским общепитам, но чтобы вообще никогда? — Да это пища богов. Не хотел фаловать, — сам себе противоречил Джин, — но после этого откровения мы точно едем. По чесноку, шаву никогда не пробовал?       Хосок помотал подбородком, Джин крепче сжал его ладонь, а потом расплылся в такой широкой улыбке, что, казалось, мог бы осветить улицу без всяких неоновых вывесок.       — Всё, — сказал он, утягивая Хосока за собой. — Ты попал. Ты пропал окончательно.       И Хосок, кажется, был согласен — он действительно пропал: застрял где-то между французской драмой с шиканьем и громким хрустом попкорна, пышными розами и нелепым выбором в пользу шаурмы, который обещал гастро-катастрофу, но почему-то казался единственно правильным продолжением вечера.

***

      Старый яркий корвет Джина, как и он сам, был чуток побит жизнью, но оба всем своим видом кричали, что им рано на покой. Если приглядеться и задуматься, то можно было найти сходства, например, характер: мотор рычал громко и Сокджин был громким, кожаные сиденья скрипели что можно было спутать с его смехом; во внешности тоже можно было найти параллели: хромированные ручки сверкали и слепили, как и улыбка Сокджина, забитые рукава можно было сравнить с крутой аэрографией на крыле, и она тоже скрывала под собой секрет — длинную царапину, которую Джин называл «боевой шрам», оставленный «какими-то скинами», у Джина тоже был незаживающий боевой шрам под партаками. Ёлочка с настоящим мужским ароматом «чёрный лёд» упорно не справлялась с въевшимися обивку запахами точно так же, как дезодорант не справлялся с запахом Джина — пот и гараж с налётом Олд Спайса убивали наповал, но Хосок, кажется, в какой-то момент полюбил его запах, но запах его машины… Въевшийся в салон аромат из недорого кофе и чего-то жареного, жирного, возможно той самой шаурмы, пролитого пива и бог весть чего ещё не был запахом мечты.       Усаживаясь на пассажирское сиденье, Хосок невольно задержал дыхание на секунду, а потом — почти демонстративно — вдохнул, будто подписывая внутренний контракт с этим вечером: сегодня он идёт до конца, назад дороги нет. Поехать к нему или в знакомый ресторан — легко и просто, но ведь быть вместе — это не про это.       Джин хлопнул дверью, завёл двигатель — тот отозвался хрипловатым урчанием, как старый голодный пёс, которого разбудили, — и сразу же врубил музло. Динамики у него стояли мощные, от силы звука вибрировали стёкла.       — Сделай тише! — проорал Хосок, пристёгиваясь с аккуратностью сапёра. Цветы он прижимал к себе, в них можно было прятать нос, когда запах становился чересчур надоедливым. С нагревом печки это было неизбежно.       — Тож люблю тебя, — проорал в ответ Джин, плавно выруливая с парковки, и отправил воздушный поцелуй.       Хосок не расслышал и понял, что и Джин его просьбы не разобрал, но после поцелуя он немного расслабился. Он уже сказал «да», не выпрыгивать же из машины, поэтому тихо хмыкнул и отвернулся к окну. Город за стеклом плавно размазывался, Джин ускорялся, и краски превращались в мазки кистью: вывески, редкие прохожие, огни машин, отражающиеся в лужах на асфальте — всё теряло форму. Внутри машины было тепло, почти душно, и это органично контрастировало с прохладным воздухом снаружи, создавая ощущение отдельного, замкнутого мира, в котором существовали только они двое. И запах салона.       Джин то и дело косился на притихшего Хосока и сам себе не верил: он за рулём своей крутой тачки, на пассажирском сидит его любимый мужчина в розах, из динамиков качает достойное музло, а они на пути к лучшей в мире шаве — это было похоже на сон. Притормаживая на красный, Джин со всей дури ущипнул сам себя, взвизгнул, привлекая внимание Хосока, и тут же рассмеялся — он был невероятно счастлив.       Хосок даже спрашивать не стал можно ли, просто выкрутил тумблер громкости на минимум и, встревоженный, спросил что случилось. Джин объяснил, что ущипнул себя, из-за этого начал хохотать Хосок.       Возвращать громкость они не стали, ехали, переглядываясь, но в какой-то момент Хосоку стало казаться, что он слышит стук.       — Да ничё не стучит, моя ласточка в своём прайм-тайме, не наговаривай, — отрезал Джин и сразу прибавил звук.       Хосок его резко убавил и стал прислушиваться с усилием.       — Давай съедем на обочину и проверим, — предложил он.       — А ты типа шаришь?       — Нет, шаришь в машинах ты, посмотришь, убедимся, что всё хорошо. Знаешь, не хотелось бы, чтобы потом у машины отказали тормоза, как в кино или ещё что-то такое, — настаивал пассажир, он был начитан о ситуациях с печальным исходом на дорогах.       — Так, — повысив голос, сменил тему Джин, воображая себя, как минимум, экскурсоводом, который вот-вот покажет главное чудо света. — Сейчас мы едем в место, где делают пиздецкую, разъебейшую шаву в радиусе, ну… — он задумался на мгновение, — в радиусе моей житухи точно. Так что давай фокус внимания вернём.       — В радиусе житухи? — скептично переспросил Хосок, не отменяя заинтригованности — Джин звучал взволнованным, абсолютно нелогичным в этих странноватых сравнениях, но очень вовлечённым, словно если его «шавуха» Хосоку не понравится, это станет концом света.       — Я серьёзно, — Джин даже оторвал одну руку от руля, чтобы подчеркнуть важность момента, загибая пальцы: — Там мясо — сочное, прям с огня, с дымком, соус — как благословение Христа, и специи… ты с ума сойдёшь.       — Я уже сошёл, когда начал с тобой встречаться, богохульник, — пожурил его Хосок то ли шутя, то ли всерьёз, Джин подмигнул ему. Он был совсем не против сумасшедшего Хосока.       — Я те отвечаю, — продолжил он рекламировать, — даже копы шавуху похавать туда мотаются.       — Никогда не видел, — вздохнул Хосок, крепче перехватывая букет, — чтобы Тэхён ел подобную пищу.       — Я про правильных копов грю, типа, ну, знаешь, майора Грома.       — Кто это? — повернул к нему голову Хосок.       — Погоди, ты… — Джин на секунду даже сбросил скорость от шока. — Ты Грома не знаешь?       — А должен? — Взгляд Хосока был полон сомнения, Джин чуть не лопнул.       — Это, да это… — потряс он пальцем в воздухе, — легенда. Да ебать-колотить, если б я раньше прикупил, — потряс волосами Джин, сокрушаясь. — Ты б хоть повестку подал, молчун. Мы не французиков погнали бы зырить, а Грома. Ну чё за?.. — он стукнул по рулю в сердцах, Хосок подпрыгнул на сидении, сглотнул и положил ладонь поверх ладони Джина, успокаивая.       — Ты же вроде не жалуешь полицию? — уточнил он аккуратно.       — Дык то полиция, а эт единственный нормальный мент. Фактура мужик… — выдохнул Джин. Они чуть помолчали, и он добавил, уже горделиво: — Ну, кроме Джона Макклейна, тот тоже красавчик. — Его грудь при этом сама собой выпятилась колесом, и Хосок улыбнулся. — Нормас он. Бьёт преступников, ест шаву, живёт красиво.       — Какая глубокая характеристика личности, — заметил Хосок.       — Да там копать и копать, — фыркнул Джин, искренне возмущённый тем, что Хосок упустил такое кино. Не знать майора Грома — Хо с Луны шлёпнулся что ли? — Он, ипать какой драматичный. Батя у него там, ой, чё эт я спойлерю? Кароч, я с торрента качну, устроим показ дома, — запланировал Джин, крайне довольный принятым решением, и Хосок даже не стал напоминать, что мир уже давно ушёл вперёд, и кино можно просто посмотреть на онлайн платформе. — В общем, если он ест шаву — значит, надо есть.       Хосок покачал головой, но предательская улыбка, тронувшая губы, не сползала с лица. В этой нелепой, почти детской убеждённости Джина было что-то заразительное — он действительно верил, что если любимый герой сказал «это вкусно», то этого достаточно. Когда Хосок подсунул ему салат со спаржей, сказав, что это вкусно, Джин выплюнул её обратно в миску. Просто Хосок не майор Гром. Но от этого не было грустно, во всём этом было своё очарование.       Они ехали ещё минут десять, Джин пару раз ускорялся, ловко перестраиваясь, будто не к еде спешил, а к важному событию, на которое нельзя опаздывать. Заметив, что Хосок снова начал параноить, прислушиваясь к призрачному стуку, он прибавил громкости, музыка заиграла оглушительно, треки менялись согласно заданному плейлисту, и Джин подпевал с полной отдачей, иногда отбивал ритм пальцами по рулю, иногда — просто мычал, не помня лирики, и всё это вместе создавало ощущение живости, хаотичного движения, внезапного импульса — чего-то, чего в жизни Хосока обычно было дозировано и строго контролируемо.       — Почти приехали! — объявил он, поглядывая на Хосока горящими глазами и сворачивая в не самый благоприятный с виду двор.       Стены домов были изрисованы граффити и пошлыми надписями, окна горели фиолетовым — то ли рассада, то ли конопля — никогда не угадаешь, — у мусорных баков рылась собачья свора, стоящий в стороне ларёк с яркой вывеской, нарисованной от руки, был словно в тумане — Хосок догадывался, что мангал стоит позади него, поэтому и создаётся такой антуражный эффект. Запах ударил сразу, стоило открыть двери: жареное мясо, специи, тёплый лаваш, чеснок, щекочущий нос запах костра — всё это смешивалось в густой, почти осязаемый аромат, от которого у неподготовленного человека могло закружиться в голове.       Перед ларьком были те самые столы — как в баре, для стоящих, около некоторых толпились кучками мужики. На столиках стояла разливуха. Кто-то красноносый махнул Джину, подзывая его к себе, и Хосок махнул рукой, мол, иди давай, сам он не спешил подходить.       — Это… аутентично, — сделал он сомнительный комплимент и снова сунул нос в цветы.       — Это охуенчик, — поправил Джин, пытаясь схватить его за руку. — Доверься мне.       — Закажи на свой вкус, я тут подожду.       Джин не стал спорить, побежал делать заказ — урчание его желудка Хосок слышал даже через громкие биты странной, но качающей музыки, трясти головой под которую и отбивать ритм пальцами на колене получалось само собой. Запах подкупал и вызывал доверие, но косые взгляды аборигенов Хосоку были не по душе. Но ничего, поедят, устроившись на капоте — всяко лучше, чем бордюр или сомнительная компашка колдырей.       И тут вдруг Хосок снова услышал звук. Он слышал его всю дорогу, даже сквозь сопутствующее музыкальное сопровождение, и был уверен, что дело в поломке, которую гордый Джин признавать не хотел. Но вот они остановились — мотор натруженно молчал, Хосок сам немного оглох, и тем не менее, звук всё ещё присутствовал, что было очень странно. Ему показалось, а вдруг это действительно слуховая галлюцинация, но он снова раздался, и это был не мерный стук молоточка, это было хаотичное хлопанье, внезапное, призывное, требующее внимания.       Хосок оглянулся на Джина, тот точил лясы с мужчиной в окошке. Мужчина выглядел как типичный клиент Хосока — в шаге от тюряги, и Хосок очень сомневался о том, что в этом ларьке соблюдают санитарные нормы, но сейчас было не до того. Поняв, что помощи от увлечённо делающего заказ Джина ждать не придётся, Хосок решил обойти машину, прислушиваясь. Около багажника снова что-то приглушённо захлопало. Хосок отскочил, но заметив, что клиентура шаурмечной поглядывает на него с ехидцей, взял себя в руки, решительно подошёл к багажнику и резко открыл крышку.       В следующее мгновенье он заорал фальцетом, о котором забыл в период юношества, когда голос его начал ломаться. Отдалённо подумалось, что Чимин назвал бы это чистым звуком, этот человек и петь умел, и играть на музыкальных инструментах, и танцевать, он бы точно оценил и то, как высоко Хосок подпрыгнул, прикрываясь цветами, и как звонко заорал, ведь летящий на тебя голубиный выводок — это серьёзно, это атака, в конце концов.       То, как быстро Сокджин оказался рядом, нужно было видеть. Хосок приземлился в паре метров прямо в клумбу среди красиво цветущих астр и шокированно наблюдал, как Джин, бесконтрольно матерясь, прыгал и пытался поймать разлетающихся голубей. Он вытащил из багажника коробку, чтобы запихать их обратно, но дикие птицы с клёкотом рвались к свободе. Не только Хосок наблюдал — все наблюдали.       — Ну, и зачем? — огорчился Джин, хлопая себя по бёдрам. — Ты зачем открыл? Я столько времени… — он махнул рукой: — Потратил.       Хосок ничего не понимал.       Он понятия не имел, что на сегодня у Сокджина был план-кабан: романтический поход в кино, которое любит Хосок, прогулка, ужин. Правда, пришлось немного скорректировать его по ходу дела, но Джину искренне казалось, что свидание от этого лишь выиграло. Извинительные цветы пришлись очень кстати, про букеты, с учётом того, что Хо не баба, Джин как-то забыл, а когда подарил, понял, что зря пренебрегал, тупил. Ну, и ужин тоже планировался по красоте: в рестике с шампусиком и милипизерными порциями из продуктов, названий которых Джин тупо не знал. Шавуха появилась как божье провидение. А голуби… Это ваще отдельная история.       — Ни за чем, — пробурчал Хосок, чувствуя, как влажная трава пропитывает материал светлых брюк. Он думал, вечер не мог стать ещё хуже, но он с каждой секундой становился. А Хосок — грустнел и, заикаясь, выговаривал: — Это ты зачем их поймал? Я вот говорил — звук странный. А это… Голуби? Надеюсь, ты не шашлык из них готовить хотел.       — Из птицы? — возмутился Джин, за подмышки вытаскивая Хосока из клумбы. Он и сам там смотрелся как цветочек, но Джин слишком расстроился, что сюрприз не удался, чтобы как-то подчеркнуть этот факт. И Хосок ещё бред несёт. — Это не мясо, — внёс ясность Джин.       — Мало ли, что вы в девяностые ели у себя на районе… — Сам Хосок в девяностые о существовании мяса будто бы даже и не знал, его семья была бедной, и питались они самым дешёвым, что можно было найти среди социальных продуктов на полке. Вспоминать то время он не любил.       — Ага, на обед хавали подошву, а запивали шампунем с манго и киви, — набычился Джин.       Хосоку его дешёвый сарказм не понравился, ещё и мужики у ларька лопались от смеха, и это делало ситуацию хуже в сто раз. Хосок вмиг рассердился, внезапно вспомнил, что у него в руках снаряд. Джин сам просил его отхлестать, вот и получит.       — Ах ты! — закричал Хосок, принимаясь за дело.       Джин по старой привычке «бьют — беги» побежал. Бежал недолго, он слышал гогот и вспомнил о репутации, херово будет, если его на райчике стебать будут за то, что он от фраерочка ноги делает. Не по-пацански это. Он резко остановился и выставил руки перед собой, защищаясь. Бить в ответ он не собирался. Мужики свистели и подначивали, но Джин и мысли не допускал, чтобы в ответочку чё пробить. Он так пробьёт, что у Хосока сотряс случится, а у них свидание как бы, не хочется его на больничной койке заканчивать. В койке — вот это варик. Но с учётом того, как разозлился Хосок, в больничку оформить он хотел Джина: шипы кололи, было больно и кроваво, но Джин стоически держался. В какой-то момент ветка хлестнула по лицу, и Джин громко матюгнулся. Хосок замер.       Он посмотрел на покалеченного Джина, на растрёпанный веник (теперь это точно веник), снова на Джина, цветы выпали из рук, рассыпаясь у ног, и он спрятал лицо в ладонях — смущение залило шею до самых кончиков ушей.       Сокджин почувствовал себя виноватым.       Он понимал, что это абсурд, и всё же принялся собирать розы, чтобы вручить их Хосоку и сказать: «Продолжай, бей меня, выплесни свою злость, пофиг, на мне, но если от этого станет легче, то…» Хосок остановил его; присаживаясь рядом на корточки, он аккуратно взял его лицо в ладони и стал разглядывать неглубокую царапину, потом переключился на руки и прикусил губу.       — Чёрт, прости. Я… я не хотел. Я сам не знаю, эти твои голуби… Меня занесло, — пытался он извиниться, но и сам не понимал, что на него нашло. Он так перепугался выпорхнувшей стайки, что мозг на какое-то время отключился. — Но зачем тебе птицы? Ты что, подрабатываешь на птичьем рынке или разводишь?       — Я на эту, на туфельку похож что ли? — Хосок не понял, Джин пояснил: — Из учебника по биологии.       — А, инфузория туфелька. Нет, конечно, бред.       — Это я, тип, хотел спросить, на тупого я похож что ли, — расшифровал он полностью, Хосок заверил его, что нет.       — Чё, кина не ждать? — крикнул кто-то из весёлой компашки, Джин показал кулак. Мужики заржали баще, но не приставали. Все знали, каков характер Макклейна: ты ему слово, он тебе — десять и все матом, а сверху кулак прилетит, и поминай как звали. Удар у него тяжёлый.       –У тебя же есть аптечка? — забеспокоился Хосок. Царапины доставляли дискомфорт. У него в семье были врачи, он знал, что даже через маленькую царапку, которую не обработали вовремя, в организм может попасть неизлечимый вирус. Вот, Джин например — тот ещё вирус. Кусался, когда они впервые целовались, и заполз же Хосоку прямо в самые глубины — лечению не подлежит. — Нужно скорее тебе спасать.       — Чё спасать? — хохотнул Джин, разглядывая свои руки. — Это ж фигня. — Хосок посмотрел на него строго, Джин почувствовал, как всё приструнённое нутро хочет подчиниться, и потянул его в салон: — Пошли, есть канеш. Я же не туфля.       Подставлять плечи и предплечья под обработанную щиплющим раствором руки оказалось на удивление приятно, боли Джин не замечал: Хосок дул и прикладывал ватку, проводил по ранкам с нежностью, боясь доставить неприятные ощущения, Джин даже расслабился, а Хосок заламывал брови и винил себя за несдержанность и несвойственный ему взрыв эмоций. Но эта голубиная атака — это что такое было?       Джин видел, как хмурится Хосок, и всем сердцем желал растопить лёд, вернуть бодрый настрой. Он решил, что нет ничего лучше батиных рассказов, вдруг ухмыльнулся и поведал:       — Батя мой, кстати, байки травит до сих пор, как они, малыми, воробьёв на костре коптили. И змей. И… — ладонь Хосока легла ему на губы, запечатывая.       Сам он позеленел и помотал подбородком, прося прекратить эти шутки. Или не шутки? Вероятно, не шутки. Хотя, если представить, это даже забавно.       — Я чуть содержимое желудка не вывернул, — наконец сказал он, выпустив смешок. — Для твоей машинки это было бы фатально.       — Не, ты это, держи своё при себе, — закопошился напуганный неприятной перспективой Джин, вытаскивая из бардачка пакетик и размещая его на коленях Хосока, толкуя: — Так, на всякий.       — Дурак.       — На стрёме прост. Иначе стрёмно будет, — он гыгыкнул. — Ну, ты понял, да? «На стрёме» или «стрёмно», ха-ха, — ему стало так смешно, что он даже объяснил шутку на всякий случай — вдруг Хосок не вдуплил.       Хосок вежливо улыбнулся. Ему не сколько шутка показалась смешной, сколько сам Сокджин, смеющийся над ней и восхищённый собственным юмористическим гением.       — И в кого ты такой юморист? — вздохнул Хосок.       — В батю, — гордо расправил плечи Джин. — Он ваще такие коры мочит — уссышься. Да ты если его послушаешь, у тебя прессак накачается, будет как доска, вот он реально юморной. Я так, малёк.       — А голубей ты ради шутки в багажник спрятал? — вернулся к более насущному вопросу Хосок, пока Джин не додумался везти его к бате знакомить, человек с подобным гастрономическим опытом внушал страх, близкое родство с Джином добавляло этому страху веса.       Джин тут же скривился. Ёбаные голуби! Только он забыл о них, и снова залетели, летающие демоны. Он их вообще-то целый час по парку гонял, пока наловил коробку, собирался выпустить позже, когда после свиданки привезёт Хо домой, под «Просто такая сильная любовь», ну чтобы абсолютнейший романтик, но Хосок добрался до них раньше. Понятное дело, он не знал, но всё уже — поздняк метаться, как говорится. Зря Джин как не в себя песни горлопанил, пытаясь перекрыть птичий шум, Хосок слишком умный, такого не проведёшь.       Придётся признаваться, не может он больше стойку держать.       — Не шутки ради, а как романтический элемент. Мы же голубки! — выпалил Сокджин и пожал плечами. — Подумал, выпущу в небо, будет по красоте, как ты любишь.       Откуда же Сокджину было знать, что Хосок до ужаса боится птиц? В детстве его однажды клюнул петух прямо в макушку, а как-то в Турции он решил покормить чаек и чуть не остался без пальца. И ещё на него как-то нагадила ворона. А однажды он сбил птицу — тоже такой себе опыт, когда дурёха влетает тебе в лобовое, посмертно. Хосок был уверен, птицы — зло.       Но в такой неожиданной интерпретации они представали перед ним впервые, и Хосок чуть заново не оглох, потому что сердце застучало вдруг так громко, что било по перепонкам — остервенело и настойчиво, и в груди места стало мало-мало, воздуха перестало хватать. Это было чересчур. Джин не умел красиво говорить, но действовал с размахом, неведомым тем, кто боится оступиться. И это было чудеснее всяких нескладных слов. Хосока это трогало.       Не думая более ни секунды, он притянул к себе Сокджина за ворот футболки и присосался к нему губами — словно бы хотел забрать себе весь его воздух, а может — поделиться своим, стало непонятно. Примерно как в песне «я раньше и не думал, что у нас на двоих с тобой одно лишь дыхание», их дыхания слились воедино.       Джин от внезапного перфоманса своего парня был в восторге. Он думал, Хо на хвост наступит, бросит его и молить потом Джину прощения до скончания веков, но нет — он отчего-то растрогался и возбудился, и это было лучшим комбо, а Джину, похоже, уже во второй раз вечер перепадёт. С таким настроением секс всегда был с огоньком. Джин не хотел медлить, он потянулся и положил правую руку на его задницу, стал мять, заставляя Хосока стонать и выгибаться, упираясь коленом о ручник и откидывая голову назад, что открывало беззащитную шею, и Джин без стеснения проходился губами по ключицам, шее, острому подбородку. Он прижимал Хосока ближе, опускаясь губами к шее и ключицам, и чувствовал, как весь горит — в трениках было тесно, в брюках Хосока, судя по внушительному бугорку, — тоже. Другая рука Джина легла на его ремень, а Хосок скользнул своей за резинку спортивок Джина и обхватил прохладными пальцами член, дерзко прикусывая губу и подмигивая. Джин поймал его губы губами, и в этот момент раздался стук.       Хосок подпрыгнул, стукнулся макушкой о крышу, Джин чертыхнулся, но быстро сориентировался и пригладил волосы, оборачиваясь к владельцу шаурмички — его давнему знакомому Бан Шихёку по кликухе Банши, — который лично заказ доставил и стоял, ухмыляясь во всю городскую стоматологию — настолько ему было любопытно и плохо видно через чуть запотевшее лобовое.       — Дорогому клиенту вип-доставка, вот этими руками готовил, мяско нарезал, овощи шинковал, в лавашик, как младенчиков, укутывал, — огласил Банши, как только Джин опустил стекло.       — Ты не вовремя, — тут же наехал на него Джин, косясь на чуть выглядывающих из кулька аппетитных «младенчиков», крупные и поджаристые, они манили одним своим видом.       Хосок же, услышав это сравнение, чуть из машины не сиганул, но Джин предусмотрительно заблокировал двери. Хосок отвернулся — ему не нравилось светить лицом.       — Остынет же! — «ужаснулся» Шихёк, протягивая Джину в первую очередь чек. — Только денежки сначала, мой дорогой, таков бизнес, сам знаешь.       Джин взял чек в руки и ужаснулся по-настоящему:       — Это за что? Ты меня ограбить решил? — потряс он бумагой, на которой карандашом была выведена крупная сумма.       Хосок отобрал лист и усмехнулся:       — Это что, шантаж? — В таких вопросах он был профи, поэтому сразу собрался и отодвинул назад всякое смущение. — Грязно работаете.       — Какой такой шантаж-мантаж? Нет, это чисто помощь. Предлагаю купить наше молчание, а то мало ли, узнают на улице, что тут творилось, и прощай репутация. Нехорошо получится, ай нехорошо.       — Да похуй мне! — прокричал Джин и попытался открыть дверь, но не смог — Банши придавил его животом и улыбался, глаза за стёклами круглых очков стали похожи на два полукруга. Джину внезапно захотелось их выколоть, и он бы попытался, но Хосок положил ладонь ему на колено и погладил, спрашивая:       — Это же твоя репутация. Это важно, разве нет? Давай заплатим, — предложил он искренне. Затем нагнулся к уху и прошептал: — А потом я его засужу.       — Не будешь ты на подносе! Похеру мне эта репутация, я её не членом заработал, а вот этими кулаками, если чё. — Он обернулся к шаурмену: — Только рот свой раскрой, я тебя лично отъебошу, хер обратно соберёшь!       Глазки Шихёка забегали. Он рассчитывал, что Сокджин надудонит в трусы, но сейчас будто бы сам готов был обосраться: если Джин предъявы кидает, то слово держит. В его взгляде Банши читал обещание убить, и он уже пожалел, что один к нему подвалил, думал, что дружок Джина быстро раскошелится, и все денежки утекут ему в карман. Но нет. Пакет с шаурмой показался вдруг тяжёлым, в горле запершило. Чувствовал — ему армагеддец.       Злой Джин вдруг приподнялся и вывалился в окно, хватая рукой Шихёка за ворот. Он потянул его к себе, придушивая, и зашипел в лицо:       — Чё удумал, а, Банши? Я уважал тебя, считал, мы кенты, а ты вон чё — вложить меня решил? Иуда. Падла подзаборная. Да я тя ща шавкам скормлю! — Шавки, как по команде, загавкали. У Шихёка затрясся второй подбородок, но он упорно продолжал делать вид, что всё ещё хозяин положения, и пучил маленькие глазки, которые через линзы очков казались размером с горошины. — По-детски фазанишь.       — Да мы его просто по судам затаскаем, — миролюбиво, совершенно спокойным тоном сказал Хосок, влезая в «разговор». — Состав преступления есть, свидетели тоже, плюс есть запись с видеорегистратора, он хорошо голос пишет. Не марай руки, Джин-и, отпусти. Пришлём ему повестку прямо с утра.       — Не надо повестку! — прохрипел Банши, махая руками и пакетом. Если с Джином он ещё мог залупаться, на стрелу забиться, например, то против грамотно сшитого дела ничего накочегарить не мог. После того как Вшу повязали, из своих крышевать на райчике никто не брался, залётных гнали взашей, так что помощи просить было не у кого. — Я всё осознал, был не прав, бес попутал, ребзя. Сорянствую.       — Отпустить? — сильнее сжал кулак Джин, ворот натянулся туже. — А мне потом может ходить, вылавливать вас по одному, таких языкастых?       — Н-нет, не придётся! Я ща всех поставлю перед фактом, чтобы о тебе и слова единого не трепали, чесслово, Макклейн, бля буду.       — Я бы не верил ему, — заметил Хосок. — Но у нас есть запись, так что если не сдержит слово, то позора не оберётся. У вас, на улицах, кажется строго с этим?       — Да пизда ему, если панчушкой сделается, — процедил Джин. Хосок снова погладил его по колену:       — Вот пусть и помнит об этом.       — Я помню, з-запомнил то есть, — зачастил Банши. — Пустите, а? Вот вам, в подарок, — он протянул пакет и кивнул: — Берите, берите. Всё вкусно, как для себя готовил.       — А компенсация? — вошёл во вкус Хосок.       Джин вскинул бровь, снова натянул ворот, Шихёк судорожно ловил губами воздух и выдал в итоге:       — Скидос. Пожизненно. Вторая шава в подарок.       — Чё не бесплатно-то? — сощурил глаза Джин.       — Я же бизнесмен, — попытался объяснить Шихёк. — Я же прогорю иначе.       — Давай его отпустим, — попросил Хосок. Ему надоели разборки, и вид такого большого, трясущегося мужчины вызывал отвращение. Как бы близок Хосок ни был к Джину, от его мира он был очень далёк.       Джин спорить не стал, шаву забрал и разжал руку, тот отшатнулся, но перед тем, как уйти, заискивающе спросил:       — У нас всё хорошо же?       — Ага, — согласился Джин. — Только не сейчас и не у тебя. — Шихёк сглотнул, Джин позволил себе снисходительную улыбку: — Ну, от тебя зависит, как пойдёт. Будешь хорошо вести себя, будет хорошо. Иначе — не обессудь.       Шихёк кивнул пару раз и сиганул к себе в ларёк, Джин гнусно захихикал, за что схлопотал подзатыльник.       — За что?       — А что ты смеёшься над ним? Унизил и доволен.       — Пф-ф, — принялся разворачивать пакет Джин. — Ему польза только. Банши, он нормальный мужик как бы. Считай, над корешом ха-ха ловлю. Такой он — не то, чтобы гнилой, но падок на бабосики. Тяга у него к навару. Было время, у него аж пекарня была, но там траблы какие-то прислучились, закрыл и открыл вот настоящую — не пекарню, но тож с кухней.       Он говорил и параллельно разворачивал шаурму, словно это был дорогой подарок, который сначала нужно оценить визуально, и судя по тому, как он удовлетворённо промычал, вид его устроил.       — Прямо тут будем ужинать? — рискнул спросить Хосок.       — Хочешь за столик? На двоих, — Сокджин пошло поиграл бровями. Хосок вспомнил недавний вульгарный анекдот и снова закатил глаза. Юмор на троечку. Джин, хихикая, вручил одну шаурму Хосоку. — Держи.       Аппетит у того давно испарился, и даже несмотря на обалденный аромат, есть продукт, изготовленный сомнительной личностью в сомнительном месте Хосок опасался. Лаваш был тёплым, красиво поджаренным, начинки было много, и Хосок даже не знал, уместно ли будет кусать его — вдруг он разбрызгает соус, как хрюшка? Джин же захлебнётся смехом.       Желудок жил отдельной жизнью — он проурчал, и Джин, внимательно наблюдающий за нерешительным Хосоком, сделал вопросительное выражение лица — что не так?       Хосок мог бы поспорить, что всё не так, но разве не он сам выбрал приехать сюда? Ещё и сюрприз Джину испортил, не может же он весь вечер ему запороть? Нет, надо кусать. И съесть хотя бы половину. А если станет плохо, то у него есть с собой таблетки. Ну, и скорую никто не отменял.       — Если очкуешь, ща песню про шаву спою.       — Нет такой песни, — фыркнул Хосок.       — Есть, конечно! Ну? — Джин подмигнул, Хосок мотнул подбородком — если песни не существует, он же её придумает и споёт, у Хосока тогда вообще кризис случится.       Выбрав меньшее из зол (обиженного Джина он бы точно не пережил), Хосок осторожно откусил. И сразу замер. Джин наблюдал за ним с таким напряжением, будто обвинённый в преступлении ждал вердикта суда. Хосок принялся жевать, медленно и вдумчиво, и не понимал, почему продолжает. Этот вкус не был похож ни на что, что он пробовал раньше, это была мешанина из продуктов, которые он наверняка разложил бы по разным тарелкам, согласно их цвету, и ел бы без соуса, и очень даже зря, потому что сочетание продуктов казалось ему идеальным.       Он проглотил и тут же откусил ещё раз, и сразу начал жевать. А потом ещё.       Джин понял, что попал: шава — это лучшее, что придумал этот мир, после самого Хосока, конечно. Но Хосок не еда, хотя иногда его хотелось сожрать.       — Зачёт? — спросил он, подмигивая и кусая свою шаурму.       — Это, — перевёл на него глаза Хосок — чуть расширенные, с тем редким блеском, который появлялся у него в моменты искреннего удивления. В уголках губ блестел фирменный соус — кетчунез. Он сглотнул: — Гастрономический… — на секунду запнулся, подбирая слово, которое могло бы описать всю гамму чувств, которую он испытывал, и закончил: — Оргазм.       Джин чуть не подавился, когда расхохотался, часть еды изо рта разлетелась, но его это не смутило, потом протрёт. Ну, или на мойку закатится, у всех сотрудников скидка.       — Я же говорил! — победно заявил он, будто это был какой-то спор.       Хосок даже не стал комментировать — он ел, забыв о манерах, о том, что запачкался, и облизывал пальцы как маленький, и выглядел… абсолютно счастливым.       Джин прикончил свою порцию первым и задумался, может ещё взять. Но загляделся на аппетитно жующего Хосока, чьё лицо было вкусно изгваздано, и как-то о другом подумалось — захотелось скорее отвезти его домой и облизать с головы до ног.       — Кто бы мог подумать, что недавно она бегала, — пробормотал он, задумчиво поглядывая на остатки шавухи, которую смаковал Хосок. Тот округлил глаза и чуть не выкинул её, шокированный. — Да шучу-шучу, — тут же выставил перед собой ладони Джин, гогоча. — Шуточка в стиле Грома, кстати.       — Он мне заочно не нравится.       — Да ты гонишь, — не мог смириться с этим Джин. — Ты про шаву чё думал? Что не твоё, а оно вон как пошло. Так что ты это, заранее не обесценивай, — покачал он пальцем, радостный, что вспомнил заумное словечко.       — Ой, да с тобой не забалуешь, гроза района, — облизал губы Хосок, сворачивая упаковку. Сам не заметил, как съел всё до последней крошки.       — Ну чё, погнали к тебе? — взялся за ручник Джин и мягко улыбнулся.       Его тёмные пухлые губы блестели, словно на них нанесли жидкую помаду, на щеке остался след от соуса, а в глубине шоколадных глаз таились искорки безумия, которое Хосоку на самом деле очень нравилось, и он мотнул головой:       — Поехали к тебе. Хочу узнать тебя лучше.       — Неожиданно, — округлил глаза Джин и улыбнулся шире, — но принимается!

the end