Избавиться от оков любовного аддикта

      Закончив с трапезой, а точнее, протолкнув через силу чужую стряпню, Ги Хун выжидающе смотрит на спину ведущего, который неспешно моет посуду. В этой ситуации было несуразно всё: начиная от внешнего вида ведущего — на котором не было привычного глазу макинтоша и перчаток, но, зато, всегда была эта чёртова маска — и заканчивая самим наличием кухни в апартаментах. Оказывается, Фронтмен не только хорошо убивал людей, но и готовил изысканные блюда. Вы только посмотрите, оно ещё и убирает за собой! Ги Хуну всегда казалось, что такие люди, что живут в роскоши, наживаясь на страданиях других, всегда берут только всё готовое и ничего сами не делают без чужой помощи. Возможно, перед ним стояло исключение из правил… Но лишь наполовину.       — Давайте пройдем в более комфортную обстановку, — вытерев руки, закидывает предложение хозяин обиталища, направляясь к излюбленному креслу.       Смешно. Особенно если учитывать, что в присутствии ведущего ни о каком комфорте и речи быть не может. Они садятся на те же места, что и несколькими часами до этого, и Фронтмен непринуждённо разливает виски на две порции. В воздухе появляется едва уловимый пряный аромат спиртного.       — Будете? — вежливо интересуется тот, убирая хрустальный графин на манер того, который разбился ранее.       Ги Хун нервно поджимает губы, явственно вспоминая боль от впившихся осколков, которые потом мучительно выковыривал из мягкой кожи ладоней, пока сидел в той цветастой комнате под ликом одноглазой камеры.       — Давай уже к делу, — не сдерживается раздражённого тона он, устав от затянувшейся прелюдии.       Ему показалось, что ведущий намеренно растягивает этот момент. Либо он действительно был так уродлив, как Сон себе представлял, либо просто в очередной раз хотел поиздеваться над своим заключённым.       Лёгкий щелчок и гранёная маска отходит, благодаря чему начинают прослеживаются черты чьего-то обычного, человеческого лица.       Это действительно только образ. Вопреки глупым ожиданиям — маска лишь муляж лица, ложная личина ведущего, под которой скрывается человек. Обычный человек из плоти и крови, а не монстр из детских сказок, чьи деяния можно оправдать его гнилой натурой по природе. И от этого становится только хуже. Ведь обычного человека, пусть даже лживого и алчного, сложнее убить, нежели привычный образ монстра, так красиво нарисованного в голове. Но когда чёрный, переливающийся слепок окончательно спадает, воспринимать действительность становится куда труднее. Будто почва из под ног и ты летишь в бесконечную, тёмную пропасть, пытаясь ухватиться за грани реальности, чтобы не потеряться окончательно, чтобы остановиться хоть на секунду и понять, как же так вышло.       Этого не может быть...       — Ëн Иль? — шепчут губы в неверии.       У Ги Хуна чуть не происходит короткое замыкание в правой лобной доли головного мозга, когда он пытается наложить образ Фронтмена и Ëн Иля на один. С одной стороны — холодная, расчётливая и беспощадная личина, с другой — доброе, отзывчивое и надёжное лицо. Это две противоположности, которым просто невозможно ужиться в одном человеке. Из-за такого диссонанса в восприятии образов, Ги Хун не может в полной мере поверить увиденному. Происходящее кажется бредовым сном под температурой тридцать восемь градусов. Сначала приходит растерянность и отрицание, а с осознанием — разочарование и злость. Мужчина с силой сжимает саднящие ладони, впиваясь короткими ногтями в и без того истерзанную кожу.       — Для чего? — выплёвывает злостно Ги Хун, смотря с болью в знакомые тёмно-карие глаза напротив. — Для чего было всё это представление?       — Причина до банальности очевидна, — ровность чужого тона бесит, хочется схватить отложенную в сторону маску и нацепить обратно. Лишь бы не видеть это лицо. Лицо того, кто предал. Лицо того, кто никогда и не был на его стороне. — Мне, как ведущему, полагается устранять факторы риска по отношению к проводимым играм и самой организации в целом, — отвечают тот словно по заранее отработанному шаблону, отпивая глоток из бокала.       Фронтмен спокоен, это видно по его непринуждённой позе, — нога на ногу, плечи расслаблены, а в левой руке бокал, в котором плещется янтарный напиток — в то время, как Ги Хун сидит прямо, вытянувшись словно струна, ещё чуть-чуть перетяни — и лопнет от напряжения.       — И почему же один из таких «факторов риска» сейчас сидит напротив тебя? — задаётся логичным вопросом.       — Моя личная прихоть, — отвечает уклончиво ведущий.       — Получается, херово ты выполняешь свои обязанности, — злостно заключает Ги Хун.       Это просто невыносимо.       Невыносимо смотреть в глаза человека, которому ты некогда доверял. С которым проходил бок о бок все испытания. Чьи, как ты думал, предсмертные хрипы слышал, виня себя за смерть товарища...       Знакомое чувство.       До омерзения знакомое чувство.       Вот только сейчас есть одно большое отличие — Ëн Иль жив, сидит здесь, прямо напротив, в кресле ведущего, коим он и является.       «Лучше бы он на самом деле умер», — проносится обидчивая мысль где-то на задворках сознания.       О чём ты, Ги Хун?       Никогда никакого Ён Иля и не существовало. Так было всегда. Всегда был только ведущий. И лицо человека напротив — истинное лицо того, кто может спокойно вести безжалостные игры, кто может хладнокровно решать, кому умереть, а кому жить дальше.       Но даже осознав это, даже приняв эту жестокую истину, Ги Хун не мог заставить ноющее чувство предательства чёрной горячей смолой разлиться на душе, оставляя после себя горящий след и холодящую опустошённость.       Отвратительно.       Это до жути отвратительное чувство выворачивало наизнанку всё то, что ты знал о человеке, а затем вшивало обратно, оставляя после себя большой уродливый шрам. А больнее всего было осознавать, что это упущение было целиком по вине Ги Хуна. Только его и никого более. Он снова доверился. Снова обжёгся. В голове пронеслись все события и слова, открыто намекающие ему об истинной личности и намерениях ведущего. Но он не смог, не захотел их заметить.       Ги Хун погряз в мыслях. Всё произошедшее — всё их взаимодействие во время игр — заиграло новыми, тусклыми красками. Всё это осознание так ошеломило мужчину, что он не услышал звука шагов, не сразу заметил приближение тёмной фигуры.       — Да Вы же сейчас расплачетесь, — послышалось жалостливое сверху. Вместе с тем, его подбородок обхватила чужая рука, приподнимая для установления зрительного контакта. — Не расстраивайтесь так, мой дорогой Ги Хун, — лёгкая дрожь выбивает из лёгких неровный выдох и ярое желание наброситься на мужчину. — скоро Вы поймёте, что всё произошедшее даже к лучшему для Вас.       Его имя прокатывается на чужом языке с такой властной интонацией, что блевать тянет.       — Я лучше умру, чем приму ситуацию, в которой оказался, — цедит сквозь зубы с ненавистью он. Пытается убрать удерживающую его руку, но та лишь сильнее стискивает челюсть, вызывая ощутимый дискомфорт.       — Как драматично, не считаете? — с лёгкой издёвкой подмечает Ён Иль. — Если Вы успели забыть, то поспешу напомнить, что Ваша жизнь теперь принадлежит мне. И первое и, пока, единственное правило, которого Вам следует придерживаться — делать всё необходимое для сохранения своего здоровья. Так что не вздумайте больше пропускать приёмы пищи.       Ги Хун горько усмехается про себя. Конечно, по-другому и быть не может. Этот псих не захочет лишиться своей новоприобретённой игрушки (или кем он его там считает) так скоро.       — Ждите здесь, — приказывает ведущий, отстраняясь.       Мужчина хватается за место, где его только что удерживали, потирает и несколько раз ведёт челюстью, смыкая и размыкая зубы.       Вот тварь…       Сволочь! Урод! Ублюдок!       Ги Хун перебирает все возможные самые обидные обзывательства, которые только знает и которые приходят в голову в данный момент. Сколько ему ещё придётся терпеть наказы со стороны того, кого он неистово ненавидит? Сколько времени понадобится ведущему, чтобы как следует позабавится, а как наскучит — убить Ги Хуна?       Нет.       Он не позволит Фронтмену помыкать собой, не станет его послушной, безвольной игрушкой. Раз Ги Хун попал в подобную ситуацию, он выжмет из неё всё возможное, чтобы вновь попытаться остановить Игры. И ему придётся воспользоваться этим козырем как можно скорее, пока карта не потеряла своей ценности.       — Снимите кофту, — ведущий возвращается слишком быстро, не дав насладиться драгоценными секундами одиночества со своими мыслями. Тот принёс с собой компактную аптечку, из которой по очереди достаёт перекись, ножницы и марлевый бинт. — Обработаю Вам рану, — поясняет тот свои дальнейшие действия.       — Там всё не так серьёзно...       «Первое и, пока, единственное правило, которого Вам следует придерживаться — делать всё необходимое для сохранения своего здоровья»       Мудила.       Сон с силой стискивает челюсть, но всё же выполняет несложное поручение ведущего. Засохшая кровь от недавнего пулевого неприятно отлипает с тканью рукава, провоцируя кровотечение пойти с новой силой. Ён Иль аккуратно стирает свежие и подсохшие кровоподтёки, после чего накладывает повязку. Он выполняет обматывающие движения плавно, даже мастерски, старается лишний раз не притрагиваться к раздражённому участку кожи и прикасается так, будто Ги Хун сделан из хрупкого фарфора, что может треснуть при любом сильной нажатии. Сону даже в какой-то момент показалось, что в прикосновениях ведущего прослеживается что-то сродни нежности...       Что за бредовая мысль?!       Вот уж что-что, а ведущий и нежность — это два понятия совершенно не совместимые друг с другом. Нужно постоянно быть начеку. Нельзя расслабляться, особенно наедине с таким человеком, как ведущий. Тот в любой момент может применить свои хитроумные уловки, чтобы снизить бдительность, чтобы в очередной раз высмеять его глупость, унизить и растоптать его гордость.       — Ён Иль — имя настоящее? — Ги Хун решает хоть чем-то занять повисшую между ними тишину, пока наблюдает за чужими умелыми действиями. — Или такая же ложь, как и весь твой образ на играх?       — Верно, — ему отвечают не сразу. — Это имя было придумано мной на ходу. Считай импровизация в чистом виде.       «Меня зовут О Ён Иль, где Ён — это нолик, а Иль — единица».       Боже, ка же всё было очевидно. То была подсказка — подсказка для одного Ги Хуна, которую он благополучно не заметил.       — И как же тебя зовут на самом деле?       — Вам в самом деле интересно? — на мгновение движения прерываются и на него поднимаются знакомые чужие тёмные глаза. Только когда Сон отвечает на вопрос придурка, тот возвращается к прерванному действию.       — Не особо, просто хочу знать имя человека, которого мечтаю придушить, — в ответ на его слова Ён Иль улыбается… Улыбается как тогда, на играх, как тогда, когда они сидели небольшой компанией и общались на пустые, но приятные бытовые темы. Хочется стереть эту улыбку, эту чёртову ухмылочку ведущего, что сейчас сидит и наслаждается происходящим, наслаждается слабостью своего заложника.       — Ин Хо. Моё настоящее имя Ин Хо, — представляется, наконец, должным образом мужчина, заканчивая все необходимые меры по оказанию первой помощи.       Ладони Ги Хун не позволяет даже обработать — не может больше выносить прямой контакт с этим человеком. Что удивительно, ведущий не настаивает, просто молча принимает красноречивый взгляд бывшего игрока. Лишь кидает смехотворный взор в ответ на это слабое сопротивление и провожает, как прежде, в ту же комнату, ставшую для Ги Хуна личной камерой заключения. Но даже так, его не оставляли совсем одного. У ведущего повсюду камеры, повсюду подавляющий контроль. Это раздражает. Ги Хуну совершенно осточертело находиться под чужим пристальным вниманием — под вниманием этого всевидящего ока. Сидеть без дела, зная, что до окончания Игр оставалось всего два дня — не привлекало своей перспективой. А ведь он ничего так и не смог сделать для спасение этих людей.       Два дня..?       В голове бьёт набатом понимание, сколько времени было потрачено впустую. Сначала два года он провёл за поисками, а затем, когда ему в конце концов удалось выйти на саму организацию и проникнуть внутрь — ещё четыре дня пустого пребывания без должного результата. И какой же напрашивается вывод?       Его старания ни к чему не привели. Абсолютно ни к какому результату. По крайней мере не к тому, который планировался…       Мало того, что Ги Хун добровольно залез в эту ловушку, так практически ещё раз прошёл через то же самое, что четыре года назад. А сколько было беспочвенных заявлений, что он всех вытащит. И сколько по итогу людей умерло с тех пор.       Нет времени…       Нет времени.       У него катастрофически нет времени!       Это тот момент, когда паника овладевает телом, заряжая словно заводную куклу, чей пыл хватает ненадолго. Так и сейчас. Так и с Ги Хуном. Поддавшись панике, не в состоянии больше чувствовать своё бессилие, мужчина решает на следующее утро пойти на почти привычное в своём постоянстве необдуманное действие. Когда ему приносят завтрак, он пользуется единственным моментом забрать оружие и вырывается в объятия мнимой свободы. Конечно, как заложено во всех канонах «закона подлости», его встречают тёплым приёмом розовые, что подло поджидают и смело выпрыгивают из-за каждого угла.       Поступает ли он глупо?       Без сомнений.       Понимает ли он это сейчас?       Скорей всего нет.       Но он не может… Ги Хун попросту не может спокойно сидеть взаперти и бездействовать. Ему нужно сделать хоть что-нибудь. Хотя бы попытаться... Иначе, если бы он остался наедине со своими мыслями, те непременно бы сожрали его целиком — сожрали бы за ту упущенную возможность, за которую он всё-таки решил ухватиться сейчас.       Во время перестрелки, Ги Хун ведёт себя смелее, чем полагалось бы. Мужчина прекрасно знает, что представляет для ведущего какого-то рода интерес, поэтому уверенно пользуется данным преимуществом. Однако, несмотря на существующую привилегию, его в конечном итоге обезоруживают и окружают. Да, он успел убить несколько пешек, но на то они и пешки — их легко заменить на новые. А для достижения весомого результата нужно добраться до короля… Вот только этот король — вовсе не ведущий. Ведущий — посредник, король — те, кто спонсируют весь этот ужас. И, насколько Ги Хуну известно, эти «спонсоры-благодетели» сейчас должны быть уже на острове.       Его окружили. Но пред ним предстал вовсе не привычный образ ведущего. Нет. Но образ знакомый, видимый всего один раз, но в тот момент, в который всё запечатлелось ярко и отчётливо. Пред ним предстала тёмная фигура «квадрата», который, судя по всему, является правой рукой ведущего.       — И куда же делся ваш главный? Неужели он больше не порадует меня своим вниманием? — ядовито вопрошает Ги Хун не властный над собственной интонацией.       — Ведущий сейчас занят очень важной встречей, — расплывчато сообщают ему.       «Встречей с VIP-ми», — дополняет неполный ответ внутренний голос. Вот только знать бы ещё, где их королевские покои.       — И где же проходит эта встреча? — интересуется он. — Хочу кое-что узнать у ведущего.       — Это исключено.       Ожидаемо. Никто добровольно не возьмёт его за ручку и не проводит до VIP-гостей.       — И что же мы тогда будем делать? Просто стоять и смотреть друг на друга, пока не закончится эта срочная встреча? Будем верно ожидать прихода вашего хозяина? — старается как можно унизительнее преподнести позицию этих солдатиков в своих словах.       — Игрок четыреста пятьдесят шесть, — звучит предупреждающе от неподвижной фигуры. Похоже, этот тип не обладает таким же терпением и лояльностью к персоне Ги Хуна, как у его господина. — я советую Вам немного попридержать свой язык за зубами. Вы вовсе не особенный и не представляете из себя никакой ценности. И если бы Вы не приглянулись ведущему для осуществления его извращённых фантазий, Вас бы уже давно дисквалифицировали как нарушителя правил.       — Правила, — с горьким смешком подмечает он. — Это те, что позволяют вам нас убивать? Те, что провоцируют людей убивать друг друга из-за инициированных вами действий?       Его вопросы остаются проигнорированными. Лишь тишина, в которой изредка прослеживаются приглушённые, едва уловимые звуки выстрелов. Сердце поджимается от осознания, что в этот момент, пока он бездействует, умирают люди. Что в этот момент он какого-то чёрта стоит здесь, в безопасности, удерживаемый против воли для неведанных планов ведущего, пока где-то там чужие сердца одно за другим перестают биться насовсем.       Это блять невыносимо.       — Вы слышите это? — решает тот прервать эхо, несущее за собой оповещение о смертях. — Выстрелы. Прямо сейчас проходит пятая игра. Она скоро завершится и по этим самым коридорам понесут коробки с выбывшими игроками.       Ги Хуну поджимает губы. Не нравится ему к чему ведёт этот квадратик на личных побегушках у самого распорядителя игр.       — Вы никогда не задумывались, что происходит с телами дисквалифицированных участников?       Если честно, Ги Хуну было как-то не до размышлений о том, куда всё время уносили тела погибших. Но раз зашла речь…       — Их сжигают. Часть праха просеивается и утилизируется на манер промышленных отходов для использования в производстве некоторых строительных материалов наподобие бетона, другую часть — ссыпают в специализированные контейнеры, которые сбрасывают в особое отведённое место. Иные останки, что не поддаются термальной переработке, сортируются, где часть переплавляется в слитки и после продаются как лом.       Только что услышанное не столько сперва отвращает, сколько шокирует. Ему сейчас наверняка раскрыли одну из самых сокровенных тайн организации, а он не знает через какую эмоцию её пропустить. Всё это место не просто пропитано болью и смертями, оно буквально возведено на людских останках, что поддерживает стены места, которое приводит к погибели и дальнейшей переработке в качестве «материала» других. Это не кремация — это бездушный прагматизм, из-за чего отвращение смешивается с ужасом. Ужасом насколько же эта прогнившая — точнее с самого начала зарождения гнилая — система превращает всё человеческое в бездушный материал и товар для ещё большей выгоды.       Чьи-то руки схватили его с обеих сторон, прижав локти к бокам. Он только сейчас обращает внимание, что сдвинулся с места навстречу повествователя сей страшной тайны. Только вот зачем? Ги Хун и сам не знает. Он пока не знает, как реагировать на данную историю, но уже точно понимает, что чувствует — а чувствует он ещё бо́льшее презрение и злость по отношении к этой проклятой организации, чем когда-либо ещё.       — И есть ещё один вариант утилизации, известный куда меньшей части персонала, — продолжает чёрный «квадрат» свой отвратный рассказ, что приобретает черты не полезной информации, а бремени. Становится тем знанием, которое бы хотелось стереть, оставив лишь прежнее понимание сути организации и что существовать ей не полагается. — Те тела игроков, что не сильно пострадали после дисквалификации, получают направленность в операционную на дальнейшее вскрытие, в ходе которого изымаются органы, пригодные для продажи и трансплантации на чёрном рынке.       И это становится последней каплей для того, чтобы удержать его на месте, требуется уже трое человек. А кулаки так и чешутся набить морду этому уроду, который так спокойно рассказывает о зверствах как о чём-то обыденном — будто рабочая рутина и не более того.       — Так к чему же было это отступление… Точно. Когда Вы надоедите ведущему, а это равно или поздно произойдёт, то Ваше отсутствие ценности может быть компенсировано хоть какой-то пользой для нашего дела. И тут я буду милостив и предоставлю вам выбор, — каким из способов предпочтёте Вас захоронить?       И дальше Ги Хун уже ничего не слышит. Поддаётся пульсирующей ярости, почти вырвавшись из удерживающего его захвата. Слышит лишь приглушённые голоса и видит один чёткий образ до тех пор, пока картинка не отключается, а звук не пропадает, уступая место острой боли в затылке и поглощающем его беспамятстве.       

***

      Медленно открыв глаза, Ги Хун не сразу понял, где находится. Сосредоточиться на окружении мешала тянущая головная боль, исходящая от затылка. В голове всплывали обрывки. Туманные, как в тяжёлом сне… Его ноги волокутся по лестнице, словно его кто-то тащит. Чей-то голос будит и что-то спрашивает. Ён Иль… Кажется это был образ Ён Иля. Но разве он не погиб? Или всё-таки то был дурной сон наяву?..       Медленное поменяв положение, усевшись и опёршись локтями о колени, на него навалилась неприятная слабость. Благо он решил сначала сесть, а не вставать, как планировал изначально, иначе бы тут же повалился на пол. Да, это была бы незавидная картина… В голове постепенно закрутились винтики и до него начало доходить, почему он так херово сейчас себя чувствовал — очередная попытка всё изменить привела к очередным неудачным решениям и неутешительному результату. Печально. А никак иначе и не оценишь ту ситуацию, которая становилась всё хуже с каждым его неверным шагом. Словно снежный ком, что столкнули с верхушки, и вот он катится-катится-катится, пока не сделается невьебенно большим. Так можно описать и его проблему. Только отчего-то Ги Хуну казалось, что его ком ещё не докатился до своего зримого финала, а это значило одно — ещё хуже может быть непременно.       И как же ему выпутываться из всего этого дерьма?       Как понять, каким будет его новый шаг — верным или неверным?       Для начала бы понять, где он, вообще, находится… Напрягая зрение, он оглядывается по сторонам. Щурится при прямом контакте со светом торшера, интуитивно выставляя и закрывая его ладонью. Пытается сосредоточиться, но даётся это некогда простое дейсвтие с трудом. Примечает детали пространства, которые точно свидетельствуют о том, что он находится в спальне. Но эта комната ни разу не похожая на ту, в которой его содержали до этого: весь интерьер выполнен преимущественно в тёмных тонах. Какая-то догадка плавает на поверхности, но всё никак не попадается на крючок. Ещё раз проскальзывая взглядом от дивана, что стоит по диагонали от кровати, в которой он расположился, Ги Хун только сейчас поворачивает голову и примечает справа, на тумбочке, бутылку с водой. Без зазрения совести и задней мысли он тут же тянется к ней, но на секунду замирает, давая пройти внезапной волне тошноты. Припав, наконец, к горлышку, пьёт жадно, будто у него сейчас отнимут эту возможность утолить жажду. Опустошив ёмкость, откидывает кусок пластика примерно на то же место. Однако с живительной влагой процесс дедукции не стал проходить легче. Но мысль, что до этого плавала, наконец попадается на крючок. Спальня в преимущественно тёмных тонах… Тёмные апартаменты… Апартаменты ведущего… Он находится в апартаментах ведущего и его… его постели?!       Отвращение окатывает льдом и Ги Хун резко вскакивает, отшатываясь от места, где только что сидел, как от чего-то противоестественного. Зря, конечно, он так поспешил. Из-за резких движений головная боль пронзает моментально. Приходится опереться о стену, чтобы хоть как-то устоять на ватных ногах. Несколько минут у него уходит, чтобы прийти в себя, пока болезненное наваждение не уходит на второй план, уступая место только что замеченной детали. В глаза бросается лёгкая серая футболка и штаны, что висят на Ги Хуне, как на вешалке. Свободная ткань приятно лежит на коже и чем-то даже смахивает на пижамную одежду, коей, походу, и является.       Его… переодели?       Сняли то грязное, испачканное кровью, шмотьё и одели чистую одежду? Как мило с их стороны. Сколько заботы только для него одного.       Тупая боль отдалась новым импульсом и Ги Хун болезненно промычал, зарываясь рукой в волосы, придерживая саднящую голову, словно это помогло бы унять боль. И вот что странно… Пряди волос, перевязанные повязкой, ощущались не жёсткой соломой, как обычно у него бывает, когда не моешь голову несколько дней. Они были мягкими и отдавали каким-то едва уловимым ароматом хвои. И, если так приглядеться, его не только переодели в чистую одежду, но и никаких следов грязи и пота не ощущалось и на самом теле…       Этого… не может быть.       Почему-то мысль об этом подкосила сильнее, нежели если бы он на самом деле провёл ночь в кровати своего врага. Его что..? Его искупали, пока он был в отключке?! Холод, что сосредотачивается где-то внутри, окатывает волной всё тело, вызывая непроизвольную дрожь. И, казалось бы, что в этом такого… Но в этом было очень чего даже такого! Такого неправильного. Его беззащитное, ничем не прикрытое тело оказалось во власти чужих рук — вот это и пугало больше всего. Пугало до какого-то истерического хохота от абсурдности произошедшего. Внезапно стало сложнее дышать, а леденящий холод спал на нет, поднимая температуру до точки кипения — теперь ему становилось чертовски жарко. Ги Хун облокотился всей спиной о твёрдую, неровную поверхность, что отдавалась своими острыми углами граней в лопатки и рёбра, но его это мало волновало сейчас. Он пытался не выпадать из реальности, пока белые мушки плясали перед глазами, так и наровясь утянуть его сознание в свой дьявольский танец.       — …порядке? — чей-то знакомый голос.       Сон пытается сконцентрироваться на происходящем.       — Ги Хун, Вы в порядке? — он узнал этот знакомый, обволакивающий голос.       Только открыв глаза, он понял, что всё это время зажмуривал их так сильно, из-за чего эти мушки и мелькали на обратной стороне век. Смутный образ лица напротив быстро прояснился и приобрёл знакомые ему черты. Напротив него стояла фигура Ён Иля, что обеспокоенно взирала на него, как это бывало обычно, когда случалось что-то по-настоящему опасное, что-то, что подвергало его или их команду большому риску. Ён Иль подошёл ближе, касаясь прохладной ладонью его, Ги Хуна, лба. И это стало своего рода облегчением. Спасительная прохлада подействовало расслабляюще и помогала успокоить его интенсивно колотящееся сердце. Плавно этот источник «облегчения» сместился на его правую щёку, и Сон не смог подавить внутреннего желания потянуться за ним, утыкаясь в чужую широкую ладонь.       — Похоже, у Вас жар, — констатировал Ён Иль.       И Ги Хун понял, что забылся. Просто на мгновение забылся. Он увидел перед собой всё тот же знакомый, участливый образ Ëн Иля. Но в действительности… В действительности перед ним стоял вовсе не Ён Иль — лишь его тень, отголосок никогда не существовавшего человека. Пред ним стоял сам ведущий, в заточение к которому он попал в результате неудачно принятых решений. Пред ним стоял Ин Хо.       — Убери руку, — в сказанном скользит больше усталости, нежели твёрдого исполнения требования.       — Вам нужно присесть, — продолжает ведущий свою «заботу», но руку, всё-таки, убирает. — Давайте я помогу дойти до...       — Нет, — обрывает Ги Хун. — Мне и здесь неплохо.       Он сейчас не только подпустил к себе этого человека и показал свою слабость… но и утихомирил зарождающуюся паническую атаку только из-за одного его грёбанного прикосновения!       Нежного прикосновения.       Да плевать какого!       Факт остаётся фактом — он раскрыл перед своим врагом то, чего раскрывать не должен был.       Сука-сука-сука!       Ну почему так происходит? Почему он не может сделать всё, как следует, всё, как планировал, и уйти на заслуженный покой? Почему вечно возникают какие-то трудности, впутывающие его в разные несуразные ситуации? Почему?!       Его мутит.       Ги Хун стоит на одном месте, боясь сдвинуться хоть на миллиметр. Он боится потерять ту временную опору, благодаря которой он ещё может удерживать тело в вертикальном положении. Он держится на волоске. Он буквально стоит в шаге от того, чтобы его нервная система дала сбой, позволив не панической атаке, так нервному срыву поселиться под рёбрами.       Но ему нельзя...       Он не может больше проявлять слабость перед ведущим. Не может больше позволять ему вытворять с собой, что заблагорассудится, пока он будет пребывать в полном неведении.       Это просто недопустимо.       Именно поэтому Ги Хун стоит, вцепившись в стену, как за спасательный круг. Он замер, опасаясь лишний раз спровоцировать хоть один нейрон, который бы привёл в процесс остальные, и эта цепная реакция могла бы стать для него весьма нежелательным исходом. Позорным исходом.       Что поражает — ему дают возможность прийти в себя. Фронтмен всё это время лишь молча стоит и ждёт, ничего не предпринимая в ответ на состояние мужчины. За что Сон его сначала мысленно благодарит, но затем сразу же шлёт нахер, ибо именно из-за него вся эта чертовщина и происходит. Ги Хун не знает, сколько, в итоге, ему понадобилось времени, но он стал лучше себя чувствовать — дрожь во всём теле постепенно сходила на нет, а ноги уже не ощущались такими ватными, как были до этого, позволяя вновь стать привычной опорой для своего хозяина.       — Ги Хун, Вам действительно не помешает присесть, —настаивать на своём Ён Иль Ин Хо так, будто ему действительно есть дело до состояния своего заложника. — А я пока сделаю Вам чай, — и с этими словами он удаляется.       Как бы не хотелось признавать правоту Фронтмена, ему действительно приходится сесть на диван, пока не стало ещё хуже, из-за чего ему уже точно не отвертеться от уничижительного поворота событий. Проходит не так много времени, прежде чем ведущий возвращается с обещанной кружкой горячего чая, от коего веет ярким ароматом, в котором прослеживаются мягкие нотки цветов. Как бы Ги Хуну не хотелось огрызнуться и послать мужчину в уже известном направлении со своей наигранной заботой… Впрочем, кружку он принимает молча, стараясь лишний раз не соприкасаться пальцами с чужой плотью. Делает глоток и наслаждается лёгким вкусом с узнаваемым привкусом зелёных орехов и цитрусовой горчинкой. Сладковатый вкус неестественно ярко ударяет в ослабленные вкусовые рецепторы, а тепло разливается по желудку, на секунду отвлекая от тошноты.       Ему нужно, нет, просто необходимо сейчас набраться сил, которые понадобятся для дальнейшего противостояния с организацией — для прекращения последующих Игр.       Последующих Игр..? А что насчёт этих Игр? Почему он уже поставил крест и табличку «возможность упущена»? Может, у него ещё есть эта возможность…       Сколько времени прошло, пока он был в отключке?!       — Какой сейчас день? — внезапно встрепенувшись, спрашивает Ги Хун, убирая пустую кружку, что с глухим стуком приземляется на стол.       — Шестой с начала игр, — следует ответ, который подтверждает все его опасения — опасения, что уже поздно, что Ги Хун снова не успел, снова потерпел очередной провал.       — Получается... — на кончике языка теплится сладкая надежда на то, что это только начало дня, на то, что ещё возможно что-то обернуть вспять и исправить. Но в следующий момент сладость сменяется кислинкой, что неприятно колет и жжёт.       — Игры закончились два часа назад. Победил игрок триста тридцать три.       Ги Хун не спрашивал, не просил ведущего называть номер победителя. Но, тем не менее, тому не помешало это сделать. И, наверняка, это было ради того, чтобы в очередной раз ударить по самому больному — по беспомощности Ги Хуна. В груди вновь начала подниматься волна тревожности и негодования.       Как же ему надоели эти ëбанные аттракционы...       Вверх.       Вниз.       Вверх и вниз скачет маятник его нервной системы, раскачиваясь так, что вскоре слетит вместе с креплением к чертям собачьим. Ги Хуну и впрямь следует озаботиться своим психологическим состоянием, да вот только куда там, когда рядом находится главный источник его тревоги.       — Как... Как погиб Дэ Хо? — спрашивает он дрогнувшим голосом, прекрасно понимая, что ответ ничего не принесёт, кроме куда бóльшей боли. Но неведение хуже всего.       Похоже, ты решил себя окончательно добить, да, Сон Ги Хун?       — Пятой игрой были обезьяньи брусья. Из-за своей травмы, игрок триста восемьдесят восемь не справился и не смог пройти испытание как того полагали правила, — в ответе лишь холодная констатация факта, ни грамма эмоций.       «Игрок триста восемьдесят восемь»       Для них они лишь номерные знаки? Номерные знаки, у которых нет лица, личности и просто своих желаний? Ён Иль ведь участвовал с ними, неужели ему на самом деле было плевать на…       Разумеется ему плевать. Разуй глаза, Ги Хун — рядом с тобой сидит ведущий.       Но почему Сону кажется, что в том лживом обличии, что-то было настоящим?..       За те шесть дней, что Ги Хуну вновь посчастливилось провести на этом чёртовом острове, он успел порядком подустать от постоянно сопутствующего напряжения, страха и гнева. Он превратился в один большой оголённый нерв, — чуть сильнее нажмёшь и последствия неизвестны — либо ударит в ответ, либо сам же поджарится в своём напряжении. Эта некая расшатанность — нестабильность — и направила мужчину к последующим действиям. Ги Хун хватает ведущего за воротки рубашки, прижимает к подлокотнику дивана и угрожающе нависает. Только, казалось бы, отступившее головокружение возвращается вновь. Но ему сейчас совершенно на это плевать, ведь всё, что сейчас он чувствует — фоновое раздражение, ведь та злость от несправедливости, которую он доселе контролировал, вырывается с ярыми словами обвинения.       — Как ты можешь так спокойно обезличивать людей простым номером на одежде? Как можешь так спокойно говорить об смерти Дэ Хо?! — продолжает с болью в голосе Ги Хун. — Мы ведь вместе... — он пожалеет и об этом вопросе. — Неужто для тебя все те дни, проведённые вместе, действительно ничего не значат?       По-прежнему пытается зацепиться хоть за что-то, напоминающее сожаление, напоминающее что-то человеческое во взгляде напротив.       — Вы правы... Всё то время, что я провёл в вашей небольшой славной компании, не имеет для меня абсолютно никакой ценности, — с тем же неизменившимся тоном безразличия отвечает ведущий. — Что же касается триста восемьдесят восьмого — это просто игрок среди кучки таких же ничем не выделяющихся игроков. Это игрок, который решил принять участие ради денег, который, так же, как и все остальные спустил свою жизнь в мусорный слив и продолжает попытки барахтаться...       Удар.       Ги Хун и сам не заметил, как его кулак прошёлся аккурат по скуле Фронтмена. Вместе с резким движением пронзило и затылок. Подступила тошнота. Отдача отдалась в запястье по слабым, нескоординированным мышцам. Это был очевидно слабый удар, от которого, возможно, останется только небольшой синяк на скуле. Но мужчина не собирался на этом останавливаться. Он хотел так разукрасить лицо напротив, чтобы больше не смотреть на эти до боли знакомые черты того человека, из уст которого некогда вылетали только слова поддержки и одобрения. Ложные слова поддержки и одобрения...       Но куда там?       В первую же секунду под влиянием эмоций дыхание сбивается. Стоит ему повторно замахнуться, как запястье его перехватывают, выворачивая до болезненного шипения. И эта небольшая заминка с его стороны приводит к финалу его сопротивления, которое не успело толком начаться. Ведущий выпрямляется, встаёт уверенно двумя ногами на пол, хватает Ги Хуна за грудки и разворачивает лицом к продольной стене, из-за чего ему приходится занести левое колено ко второму — на мягкую сидушку дивана. Вследствие резкой смены положения он теряет равновесие, перед глазами всё плывёт и он еле успевает впиться перебинтованными кистями в чёрную обивку спинки. Ладони щипят из-за фантомных остриёв осколков. Его хватают сзади за шею, удерживая и больно заводят ведущую руку назад, за спину, заставляя невольно вытянуться в спине до ощутимого хруста в позвонках. Сон вяло дёргается в сторону, в попытке избавиться от чужого крепкого захвата, но его предплечье лишь сильнее заворачивают, а рука, что на шее, методично перекатывается выше, чуть надавливая на саднящий затылок. Словно котёнок, которого взяли за шкирку, чтобы угомонить его буйный пыл… Из-за неотступающего тошнотворного кома и головной боли его сопротивление быстро сходит на нет.       — Похоже, Вы относитесь к тому типу людей, кто плохо или вообще не учатся на своих ошибках. Раз так, думаю, что мне пора ввести второе правило.       Внезапно ведущего становится слишком много. Его аура подавляет, принуждая затаить дыхание: он втискивается коленом между ног Ги Хуна, прогибая обивку, подаётся вперёд, сильнее впечатывая корпус заложника в спинку дивана. Из-за сместившегося положения и напирающего веса позади, Ги Хуну приходится быстро перенести левую руку на стену, опёршись о неприятную текстуру поверхности. Ладонь, что до этого оказывала давление на его затылок, мгновенно переместилась вперёд, накрывая широким хватом кадык. У уха повеяло ярким ощущением чужого тёплого дыхания.       — Ги Хун, Вам категорически запрещается наносить мне любые повреждения физического характера. В первый раз прощаю, но второй — будет караться наказанием. И поверьте, лучше не доводить до такого исхода, Вам не очень понравится вкус последствий.       Ведущей едва ощутимой сжимает горло и чуть отстраняется, возвращаясь к прежнему положению. Плавно зарывается в волосы на затылке, но уже не давит. Аккуратно, словно массируя ушибленный участок, водить одними только костяшками пальцев, подавая мозгу какой-то неопределённый электрический импульс. Ги Хун больше не сопротивляется. Просто замирает, как восковая фигура. Но оцепенение длится недолго. Сон снова дёргается и получает на свои новые попытки сопротивления ответную реакцию — нежность пропадает, сменяясь жестоким хватом. Его хватают за пряди на макушке и оттягивают назад, заставляя чуть прогнуться в спине, вследсвие чего поясницу тянет из-за весьма неудобного положения.       — Я понятно изъясняюсь? — давит мучитель, выкручивая нервы до предела. — Отвечай.       — Да, — сдавлено цедит Ги Хун.       — Я не слышу, — с намёком разносится позади.       — Да, я понял… Я больше… Я больше не нападу, — повторяет с усилием он.       — Прекрасно. Видите, как всё просто, когда Вы слушаетесь. А теперь, чтобы я был спокоен за Ваше состояние, ответьте на простой вопрос. Как меня зовут?       Мудак.       — Ин Хо, — произносит в итоге не то, что хотел ответить изначально Ги Хун, но смог в этот раз вовремя остановиться.       — Верно, — резюмирует удовлетворено Ин Хо, отпуская свою жертву. —Вы всё прекрасно можете, когда захотите.       Стоит Ги Хуну почувствовать свободу действий, как тотчас стремится отстраниться и убежать как можно дальше. Но всё, на что хватает сил — сползти на сидушку дивана, отползти к дальней его части и беспомощно уставиться на ведущего, в который раз проклиная себя за слабость. Ин Хо лишь неоднозначно хмыкает, смотрит на него позабавлено — как на цирковую зверушку — и уходит не проронив больше ни слова. Оставляет Ги Хуна одного в полном замешательстве. С телом, ноющим от боли, с головой, готовой расколоться, и с единственной ясной мыслью, которая наконец прорезала туман: он в добровольной западне, из которой вырвется не скоро. Возможно никогда.