Избавиться от оков любовного аддикта

      Пауза затягивается. В висках пульсировала знакомая, тупая боль, а мир слегка качался, стоило ему перевести взгляд с пола на лицо Ин Хо. Из-за чего нежелание выполнять неизбежное возрастает с каждой секундой, о чём неумолимо свидетельствует мерное тиканье стрелки настенных часов. Звук отдавался в затылке резким, неприятным эхом. К горлу подкатывает ком отвращения от того, что он намеревается сделать — ему нужно, блядь, извиниться. Унизиться перед ведущим, чтобы потешить его самолюбие.       «Твоя слабость в стремлении защитить посторонних — идеальный инструмент манипуляции и контроля. Ты эмоционален, вспыльчив и часто действуешь необдуманно. Выставляешь свою ахиллесову пяту напоказ и потом страдаешь, когда кто-то додумывается ею воспользоваться в своих целях или против тебя самого же»       Чёртов ублюдок.       Прямо говорит Ги Хуну о том, что манипулирует им. Даже не скрывается. Настолько уверен в своей силе, в своём контроле, которым только и бахвалится. Но… разве кое в чём ведущий не прав? Ги Хун ведь не редко действует импульсивно, из-за чего часто страдает не он один. Результат его действий всегда зацепляет кого-то ещё. Это словно нахождение в зоне взрыва, где подрывается каждый, кто оказался в этом кругу — рядом с ним. И часто этими «кем-то» оказываются значимые для него люди. Всегда так… Это признание правоты в словах другого мужчины корёжит. Хочется отвесить себе дополнительную оплеуху и прокричать: «Соберись уже, идиот!».       «Пора бы уже научиться действовать более обдуманно, а не исходя из первичной эмоции, что посетила твою недальновидную голову. Это мой тебе совет на будущее»       Вот же…       Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт!       Он не хочет признавать, что ведущий может говорить по-настоящему дельные вещи — это понимание втыкает иглу за иглой в его потрёпанное сердце, заставляет изливаться кровью ещё сильнее. Его распирает изнутри негодование и тупая ненависть, но всё, что транслирует его изношенное тело — усталость и страх... Внезапная волна дурноты заставила его на мгновение зажмуриться, и он судорожно глотнул воздух, пытаясь унять подкатившую к горлу тошноту.       Страх. Но не за себя, конечно. За тех, кто вновь оказался в зоне взрыва, а он — ходячая бомба, что пытается затушить свой запал.       — Ги Хун, — голос всё-такой же до непривычного мягкий, что вырывает его из мыслей. Голос, что принадлежит не ведущему. Голос, которым его окликает Ён Иль. — Я по-прежнему жду извинений, — а вот эта интонация знакома ему до омерзения — холодная и прошибающая — интонация голоса Ин Хо.       Его шею плавно поглаживают чужие пальцы, посылая липкие мурашки под кожей. Мышцы шеи, и без того ноющие после удушья, напряглись, вызывая резкую боль в основании черепа. Однако этот до абсурдного неуместный жест заставляет воспринимать реальность с прорехами в восприятии. Жест обманчив и несёт скрытую угрозу, наполнен властью и контролем, но, при том — принуждает невольно тянуться в ответ, желать получить больше того, что дарует спокойствие, как тогда, когда прохладные руки Ён Иля коснулись его горячего лба…       Это были руки Ин Хо. Руки Ведущего. Нет и никогда не было никакого Ён Иля. Перестань думать об этом!       Ги Хун поджимает губы, старается выглядеть не так жалко перед человеком, которого ненавидит, чувствуя, как от этого мелкого напряжения всё больше начинает раскалываться голова. Он глушит противное желание отвести взгляд и с нежеланием произносит это унизительное слово:       — Извини.       — Так не пойдёт, — недовольно цокнув, оглашает Ин Хо. — Попроси как следует.       А реверанс тебе ещё не исполнить?       — Извини, что посмел ударить тебя, — почти на одном выдохе вылетает предложение.       Ги Хун упирается на своего мучителя испытующим взглядом в немом вопросе: «Доволен?». И все последние силы уходят на то, чтобы выносить эту морально-изощрённую пытку. Сознание начало подёргиваться лёгкой, соблазнительной дымкой, сулящей забвение, а ноги, если бы он стоял, давно бы уже подкосились. Оставалось только не отключиться здесь, под этим тяжёлым, тёмным взглядом.       — Чуть лучше. Но я уверен, что ты прикладываешь не все свои усилия. Поработай над интонацией, — подмечает Ин Хо, будто готовит Ги Хуна к музыкальному выступлению, а не устраивает моральные пытки.       Соблазнительная дымка моментально развеивается с понимаем, что это ещё не конец. Сон сильнее напрягается, когда большой палец на его горле прекращает ласковые поглаживания и с садистским упоением давит прямо на хрящ.       — Ин Хо, пожалуйста... — с нажимом пробует снова.       — Интонация, Ги Хун. Я не слышу раскаяния.       Раскаяния? О каком «раскаянии» идёт речь, когда его заставляют сделать то, чего он не хочет? Когда он не считает себя виноватым в том результате, на который его направил Ин Хо? Направил Ин Хо… Это звучит так паршиво, что Ги Хун даёт себе вторую мысленную оплеуху. Разумеется его действия направили, а как иначе? Ин Хо ведь ведущий, у кого, что ни шаг — сплошной контроль. Весь такой из себя умный и расчётливый. Неужели он был таким всегда? Всегда думал только о власти и подчинении? У него… ведь была жена, верно? Если он сказал Ги Хуну правду, конечно. Была обычная жизнь, в конце-то концов. Но смотря на ведущего, с перемазанным в крови лицом и с тёмным взглядом какого-то нездорового азарта, Ги Хуну с трудом верится, что когда-то тот был обычным человеком, которого волновали простые вещи, как оплата счетов, покупка подарка для девушки или штраф на стоянке в неположенном месте. Картинка заботливого Ин Хо никак не укладывается в голове. Вместо этого почему-то всплывает образ тирана, что бьёт свою жену за любое неугодное ему действие или слово. А не он ли, случаем, поспособствовал действительности, что свела её в могилу? Бедняжка… Наверняка она долго терпела его невыносимый характер, прежде, чем произошло… чтобы там не произошло.       Что это за человек со множеством образов?       Ги Хун не знает как его воспринимать. Распорядитель Игр словно его маска, которая отражает его многогранную натуру. Натуру психически нездорового человека. Потому что кто сможет содержать в своей голове столько совершенно разных личностей? То он безликий ведущий, который без жалости и сомнения убивает и наблюдает за чужими смертями. То он Ён Иль, кто излучает спокойствие и безопасность. То Ин Хо. Последний образ Ги Хун ещё толком не успел разобрать. Первое, что приходит в голову при взгляде на этого человека — скрытность, отстранённость и холодная расчётливость.       Ему сильнее давят на ту же точку, напоминая, что ситуация ещё не исчерпала себя и пора бы уже и честь знать. Ги Хун осознаёт свою «слабость» в защите людей, но не собирается ничего с ней делать, ведь слабостью не считает. Ведь слабостью она будет оставаться ровно до того момента, пока у манипулятора будет рычаг давления. Ги Хун заберёт его у Ин Хо. Он заберёт рычаг давления и обязательно придумает, как укрыть тех четверых от пристального взора всевидящего ока, чтобы избавиться от окутывающих его оков и вновь встать на путь борьбы. А до тех пор придётся затаиться, набраться терпения.       Уподобиться Ин Хо…       Нет, просто притвориться. Опуститься до того дна, в котором его хочет видеть мучитель, чтобы в нужный момент сделать шаг наверх, которого от него не ожидают.       Вдох.       Выдох.       Ги Хун старается расслабить лицо, поняв в моменте как сильно оно напряжено, отчего мышцы челюсти свела судорога, а в висках застучало. Он старается придать тому несвойственные для себя черты — черты покорности, покорности того, кто покровительствует Играм, кто покровительствует самому Фронтмену.       — Ин Хо, извини, что ударил и перечил тебе. Такого больше не повторится, — и, помедлив ещё пару секунд, ощущая, как предательская дрожь пытается пробиться сквозь сжатые мышцы, добавляет чуть ли не с щенячьим взглядом. — Пожалуйста.       Ведущий не единственный, кто может носить маску. Ги Хун так же в состоянии носить сей атрибут, и в данном случае он стал тем, кем захотел увидеть его ведущий — он надел маску покорного и выполнил свою роль на ура.       Потому что это сработало...       Это действительно, мать его, сработало!       Ин Хо неоднозначно хмыкнул, пробегаясь оценивающим взглядом по лицу мужчины снизу, напоследок невесомо провёл подушечками пальцев до ключицы пленника и с удовлетворённым «молодец» встал и направился к выходу из гостиной.       Метод оказался действенным. А раз так, Ги Хун и дальше будет стараться его придерживаться. Он сыграет с ведущим на его же условиях и выйдет победителем…       Только когда шаги затихли в коридоре, тело дрогнуло, выдавая его. Спина, застывшая в одном положении, отозвалась ноющей болью. Руки, сжатые в кулаки так, что ногти впились в ладони, разжались медленно и непослушно. Глубокий, первый за долгие минуты вдох спёрло где-то в груди. Он не позволил себе лечь или расслабиться — лишь перевернулся и упёрся лбом в прохладный пол, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а в ушах снова нарастает тот самый, ненавистный звон.       «Победитель»? — промелькнуло в голове с истеричным смешком.       Скорее — выживший. И цена этого выживания росла с каждым днём.       У него обязательно получится. Должно получиться. Вот только, чтобы всё проходило как можно гладко, для начала нужно разобраться с отвлекающим фактором, — с плохим сном, а точнее, практически с полным его отсутствием — с тем самым последствием удара по голове и ежедневного адреналина, которое не отпускало даже в темноте, — с той проблемой, которая может вызвать нежелательные последствия и нарушить наметившийся план действий.       Вот только легко сказать, чем сделать...       Пошла третья неделя, а кошмары и тревожные мысли и не думали покидать голову Ги Хуна. Он почти не спит, избегает кошмарных видений, слоняясь во мраке дома целыми ночами, а затем весь день ходит сонный и разбитый, постоянно дремлет, засыпает на ходу, но полноценно не спит. Это изматывает. Чертовски изматывает... Ему бы на что-нибудь отвлечься от безумного мысленного круговорота, да занятий в его личной тюрьме особо никаких нет. Это место даже не назовёшь тюрьмой, — в тюрьме хоть можно читать, гулять и общаться с другими людьми — скорее изолятор, который заранее готовит его к содержанию в психушке. Вот он, посмотрите на него, ещё чуть-чуть допечётся и можно будет готовенького, с пылу с жару, отправлять в больничку с мягкими стенами, заботливым персоналом и удобной обнимающей тебя пижамой.       Так дальше продолжаться не может...       Пора расширять границы дозволенного.       — Мне нужен свежий воздух, — начинает как-то Ги Хун с утра пораньше, обнаружив Ин Хо в тренажёрном зале. — Я хочу выходить гулять на территории участка.       — И тебе доброе утро, — тот останавливается, выключая беговую дорожку. — Твои аргументы, почему я должен разрешить?       Разрешить… Как будто Ги Хун маленький ребёнок, что просит у матери разрешение погулять в соседнем дворе.       — Я считаю, что свежий воздух поможет улучшить мой сон. И если тебе нужен живой… собеседник, а не полуживой мертвец, то это весьма веская причина, — поясняет Ги Хун, направляясь за Ин Хо на кухню. — Если ты переживаешь, что я могу сбежать, то на этот счёт можешь не волноваться — я знаю о возможных последствиях.       — Обосновано, — констатирует тот, бросая на Ги Хуна быстрый взгляд, после тянется к графину с водой и наливает пол стакана. — В таком случае я могу дать своё согласие, — Ин Хо делает глоток и, завидя на себе всё тот же выжидающий взгляд, спрашивает. — Ещё что-то?       — Я видел, что ты читаешь временами, — начинает он издалека. — И... хотел бы тоже... читать. Можешь, пожалуйста, одолжить какую-нибудь из своих книг?       — Тебе и книги нужны для улучшения сна? — приподняв одну бровь, интересуется Ин Хо с явным намёком на обоснование новой просьбы.       — Нет. Может быть. Не совсем... Просто мне... Мне буквально нечем заняться, — объясняется в ответ.       — Я понял, — мужчина скрещивает руки на груди, бегло пробегается неоднозначным взглядом по всему Ги Хуну и выдаёт следующее. — Что ты предложишь взамен?       — Что?       — Я согласился с первой просьбой потому, что действительно заинтересован в твоём благополучии, — на этих словах Ги Хун еле сдерживается от нервного смешка. — Но вторая — не жизненно необходимая вещь. Тем более, книги являются моей личной собственностью. Что ты можешь предложить взамен на их пользование?       — Я... не знаю. У меня ничего нет.       Он не понимает, чего от него хотят. Ин Хо же прекрасно знает, что у Ги Хуна нет ничего особенного, что бы он мог предложить взамен. Так чего тот добивается?       — Очень жаль, — в противовес словам не особо разочарованно заключает ведущий, далее разворачивается и направляется к лестнице на второй этаж.       — Подожди, — догоняет мужчину Ги Хун уже на лестничной клетке и пробует по новой. — Чего ты хочешь?       — Ты же сказал, что у тебя «ничего нет», — останавливается тот, поворачиваясь вполоборота.       — Да, и ты об этом прекрасно осведомлён, — раздражённо подмечает он. — Значит, ты просил о чём-то нематериальном. Мне... нужно как-то по-особому попросить? Или что-то для этого сделать?       Ги Хун чувствует себя неуютно под этим внимательным, цепким взглядом. В нём словно что-то выискивают… Сердце, и без того учащённо бившееся после недавней пробежки по лестнице, теперь заколотилось в грудной клетке с новой силой. В ушах зазвенело, а в висках отдавался его собственный пульс. Как же он устал от этого последствия травмы, где что не перегрузка для организма — так моментальная отдача. И вместе с тем — противное чувство, что он словно товар на витрине под чужим изучающим взглядом, никуда не пропадало… Ин Хо выпрямляется и полностью поворачивается в его сторону. Однако, из-за этого до обыденности простого действия, Ги Хун ненароком напрягается. Ноги, ещё не пришедшие в себя после нагрузки, предательски подкашиваются, и он инстинктивно хватается за перила.       А затем Ин Хо спускается.       Мужчина, что стоял на несколько ступеней выше, спускается вниз, сокращая расстояние. Ноги Ги Хуна без приказа хозяина делают неуверенные шаги назад, спотыкаясь, пока спина не встречается с твёрдой, недвижимой преградой. Он зажат. И дело не только в стене и Ин Хо перед ним. Его собственное тело, измученное и недосыпающее, стало его первым предателем.       — Пожалуй, есть кое-что, чтобы ты мог сделать, — интригующе тянет ведущий, подходя практически вплотную, из-за чего в нос сразу же забивается запах пота и мускуса. — Через две недели мне нужно будет явиться на банкет по одному вескому случаю. Составишь мне компанию.       — По какому такому «случаю»? — старается не зацикливаться на теле, что стоит всего на расстоянии вытянутой ладони от него самого, источая ощутимый жар, что повисает между ними.       Неужели обязательно всегда делать так ? Неужели каждый раз необходимо заставлять его нервничать из-за нарушения его личных границ? Ведущий хоть в курсе, что такое личное пространство? Или нет, не слышали о таком?       — Узнаешь за день до мероприятия.       — Как я могу соглашаться на то, чего не знаю? — Ги Хун хмурится, чувствуя, как его хотят втянуть во что-то определённо неприятное. Во всяком случае, для него.       — Не хочешь — не соглашайся. Твоё дело, я не заставляю, — пожимает плечами Ин Хо, будто действительно не заинтересован в решении Ги Хуна. Отстраняется и уходит в прежнем направлении.       Он же это делает специально, да? Создаёт иллюзию выбора, которого у Ги Хуна на самом деле нет. Точнее, есть, — и дальше помирать от скуки и деградировать, либо провести пару часов в дискомфорте и получить «награду» — но оба этих варианта не привлекают от слова совсем. К чему вся эта таинственность? Неужели так сложно сразу всё рассказать? Или хотя бы намекнуть, в общих чертах?.. Очевидно, сложно. Потому что в случае взаимодействия с Ин Хо — легко быть не может никогда.       Ги Хун мнётся на месте, наблюдая за уходящим мужчиной, разрывается между желанием и расчётливой логикой. Желание шепчет, что долго он так не протянет и ему срочно нужно занять себя хоть чем-то, чтобы подольше оставаться в здравом уме. Логика же способствуется тем, что этот, так называемый «банкет», скорее всего мало представляет из себя празднование чего-то по-настоящему весёлого и позитивного, что больше всего и настораживает. Но коли ещё будет, когда логикой было приятней действоваться, нежели желанием? Посчитав, что ничего страшного не произойдёт, если он один раз посетит с ведущим какой-то там банкет, Ги Хун принял решение в пользу желания.       — Я пойду… — догнав Ин Хо у самого входа в его комнату, выпаливает Ги Хун, пытаясь отдышаться и опираясь ладонью о стену. — Я пойду… пойду с тобой на банкет.       — Рад это слышать, — довольно заключает тот, расплывшись в одобряющей улыбке.       

***

      Дни стали проходить легче.       Не смотря на то, что Ги Хун никогда особо не был фанатом чтения, коротать время за книгами — пусть и со строго ограниченными, вынужденными рамками по времени — стало приятным времяпрепровождением. Помимо этого, разнообразия в жизнь добавляли утренняя и вечерняя прогулки. Стало свободней дышать. И вовсе не из-за прохладного воздуха наступившего декабря. Мир расширился за пределы четырёх стен дома и жить стало чуточку лучше. Время перестало тянуться как один бесконечный цикл и вернулось на прежнее русло. Если можно было так сказать… Гулять ему разрешалось не более трёх часов в день и этого было пока достаточно. Благодаря таким бесцельным хождениям на свежем воздухе, Ги Хун действительно стал лучше спать. Однако кошмары остались. Кошмары — постоянное напоминание ему о том, что произошедшее забывать нельзя, они служат ему не только напоминанием, но и своеобразным чувством вины, которое обрушивается на него каждую ночь, словно лавина на голову. Иногда ему за ночь может присниться от одного до двух кошмаров, и такую ночь Ги Хун может назвать удавшейся, ведь обычно она состоит из бурлящего котла страхов и переживаний, в который его сталкивают поневоле и заставляют во всём этом заживо вариться.       Сегодня, можно сказать, выдалась как раз та самая «удавшаяся» ночь. Поэтому Ги Хун стоит сейчас в хорошем настроении и готовит себе обед. В последнее время Ин Хо стал частенько уезжать в город по каким-то там «неотложным делам» и оставлять Ги Хуна хозяйничать дома одного. Неожиданным, но приятным бонусом стала готовка. В такие моменты, не задумываясь о чём-то конкретном, Ги Хун мог уйти с головой в столь забытую рутинную деятельность. Кто бы мог подумать, что кулинария может оказать такой релаксирующий эффект.       — Пахнет вкусно. Что готовишь? — чужие руки без разрешения ложатся на бёдра, а бархатный голос щекочет затылок своим горячим дыханием. Ги Хун вздрагивает от неожиданности, но отстраняется спокойно — только для того, чтобы достать твенджан.       — Ты сегодня рано, — невозмутимо подмечает Сон и отвечает на открытый вопрос. — Ччигэ.              Излишняя тактильность и постоянное нарушение личных границ — особая фишка Ин Хо, которой он пользуется в любое удобное время с момента их прибытия на новое место. Поначалу, Ги Хун остро реагировал на подобного рода контакт со стороны ведущего, но со временем не столько привык, сколько смирился, когда понял, что не стоит кормить своей реакцией садиста, который только этого и ожидает. Правда, тот пока не прекратил своих самонадеянных попыток и Ги Хун очень, очень надеется, что тому всё же вскоре надоест.       — Приготовь на две порции. Пообедаем вместе, — с этими словами Ин Хо достаёт доску и начинает резать тофу кубиками, помогая ускорить процесс приготовления. — После обеда поедем в город, — говорит тот как бы между делом.       — Мы? Вдвоём? Для чего? — удивлённо вскидывает брови Ги Хун, отвлекаясь от взаимодействия с репчатым луком.       — Съездим в ателье. До банкета остаётся меньше недели, а тебе нужен подобающий внешний вид. Иначе, без соблюдения дресс-кода, нас не пустят, — объясняет Ин Хо.       — Ясно, — заключает Ги Хун, возвращаясь к прежнему делу и погружаясь в свои думы.       Оставшееся время они проводят молча, и эта тишина вовсе не кажется нагнетающей или неловкой. Ги Хун всё обдумывает сказанное Ин Хо и пытается вспомнить, когда же в последний раз ему доводилось выбираться в город. Если сложить три недели в этом доме и дни, проведённое на Играх, и, в целом, на острове… Почти полтора месяца назад. Подумать только, полтора месяца назад он мог свободно выезжать в город и распоряжаться собственной жизнью. А сейчас… Сейчас он сидит в доме ведущего и делит с ним обед, кров и воздух. Надо ж было до такого докатиться… Сон старается не загоняться больше подобными мыслями, кладёт в рот последний мясной кусочек и выходит из-за стола. Пока он намывает собственную тарелку, слышит, как позади разносится характерный звук отодвигающегося стула и чуть резко не реагирует, когда на его плечо ложиться тяжёлая ладонь.       — Спасибо, было вкусно, — с довольной улыбкой благодарит Ин Хо. — Готовь почаще. У тебя хорошо получается, — плавным движением рука соскальзывает с плеча выше — зарываясь в короткие волосы на затылке и в тот же миг бесследно исчезает. — Буду ждать тебя на улице.       Всё-таки Ги Хун никогда не привыкнет к развязным прикосновениям Ин Хо. Тот всегда подходит так неожиданно и касается так осторожно, будто боится спугнуть, но, в то же время, так уверенно, потому что знает — его вседозволенные действия никто не станет прерывать. В такие моменты Ги Хун злится на себя, что ничего не может с этим сделать и, вместе с тем, внутри отдаётся чем-то до стыдливого приятно-тёплым, что невольно разливается краской на кончиках ушей.       — Мог бы и помыть за собой, — бурчит он сам себе, обращая внимание на стоящую на столешнице пустую тарелку.       

***

      Ателье — мягко сказано. Для Ги Хуна, чьи глаза отвыкли от такого обилия деталей, а мозг — от обработки такого потока информации, это место с первых секунд обрушилось на него лавиной впечатлений. Помпезность и вычурность заставляли чувствовать себя лишним, а яркий свет от роскошных люстр резал глаза, заставляя щуриться. Белые стены с золотым обрамлением, искрящиеся камни, играющие бликами — всё это сливалось в пестрое, немного плывущее пятно, от которого начинало слегка кружиться голова. Масштабы помещения огромные, занимающие несколько этажей, невольный вызывали приступ лёгкой клаустрофобии — не от тесноты, а от подавляющего, чужого пространства. Ги Хун инстинктивно сделал шаг ближе к Ин Хо, к единственному знакомому объекту в этом калейдоскопе, и только потом, сделав глубокий вдох и дав сознанию адаптироваться, начал различать детали: манекены в разнообразных нарядах, пуфики, диванчики... Постепенно, волна сенсорного шума стала отступать до терпимого, хоть и напряжённого фона.       — Господин Хван, рада Вас видеть, — к ним подходит молодая девушка миловидной внешности, чьи волосы собраны в аккуратный пучок. — Давненько Вы к нам не захаживали, — она расплывается в белозубой улыбке и весь её образ так и сверкает.       — Взаимно, — со сдержанной улыбкой приветствует в ответ Ин Хо. — Да, действительно давно. Но сегодня я пришёл сделать заказ не для себя.       Хван?.. Так только что обратилась к Ин Хо эта девушка? Если так подумать, мужчина никогда не называл Ги Хуну своей фамилии, и не то, чтобы его это как-то волновало. Просто… Почему она кажется такой знакомой? И мало того, что знакомой, а каким-то важным элементом, который не стоит упускать из виду.       Хван…       Хван…       Фамилия курсирует где-то на задворках сознания, прокатывается на одном только кончике языка, и одно внезапное, забытое воспоминание ярко всплывает перед глазами.       «Если найдёте ведущего, Вы, вероятно, убьёте его?»       «В тот день я внедрился в виде рабочего, чтобы найти своего брата».       «Это был я. Хван Ин Хо — мой старший брат»       Хван Ин Хо.       Момент, и пазл складывается в цельное, чёткое и без единого пробела изображение. И почему Ги Хун вспомнил об этом именно сейчас?.. Нет, — почему вспомнил так поздно? Хотя, оно, пожалуй, и не удивительно. Память — порой ненадёжная штука. А его память после того удара и вовсе стала похожа на сито, сквозь которое важное ускользало, смешиваясь с кошмарами, а мозг, перегруженный борьбой за выживание, отбрасывал всё, что не считал сиюминутно необходимым. Даже если бы он с самого начала знакомства с Ин Хо вспомнил об упоминании его в рассказе Чжун Хо, это ничего бы не дало Ги Хуну. Но, тогда, что даёт сейчас? Эта новая пища для размышления заставляет задуматься и направить мысль в одном, определённом направлении, — Чжун Хо всё это время его обманывал? Парень знал, что его брат организатор Игр? Или не только знал, но и изначально был на его стороне, в его подчинении? Может, именно поэтому идея с маячком и провалилась? Потому что у ведущего всё это время был поблизости шпион?       Факты сходятся просто идеально, но верить в них не хочется от слова совсем. Ведь это значило бы принять горькую правду, что на его доверии вновь сыграли, вновь проникли под кожу и оставили неизгладимый, липкий отпечаток. Однако, какая бы безупречная картинка в итоге не получалась, Ги Хун решает не поддаваться первоначальным выводам и оставить дискуссию на данную тему на потом. Старается сосредоточиться на предстоящем деле.       — Кто Ваш друг? — спрашивает девушка, заинтересованно склонив голову набок.       — Сон Ги Хун, — представляет его Ин Хо, положив руку ему на спину и немного подталкивая вперёд, знакомит с самой девушкой, — Это Да Ын, мой личный портной.       — Приятно познакомиться, господин Сон, — учтиво приветствует его, соблюдая все манеры приличия.       — Да... и я. И мне приятно с тобой познакомиться, Да Ын, — спохватившись, выходит из ступора Ги Хун, отзеркаливая движения и слегка кланяясь в ответ.       — Что бы Вы хотели посмотреть — обыденную одежду или Вас интересует что-то более деловое? Зная господина Хвана, Вы, наверное, захотите взять брючный костюм, верно? Вам нужен из какой-то определённой коллекции или что-нибудь необычное? Какому виду ткани Вы отдаёте предпочтение?       На него накинулись с целой чередой вопросов и ни на один из них Ги Хун не знал ответа. Если честно, он в душе не разбирается во всех этих тряпках. Он никогда не был шопоголиком и покупал всегда простую, дешёвую, но приличную одежду. А тут нужно было готовиться к какому-то мероприятию, о содержании которого мужчина не имел и малейшего представления. Поэтому он продолжал стоять словно истукан, пытаясь сообразить, как и что ему ответить в подобной ситуации, часто беспомощно поглядывая на Ин Хо, которого, видимо, эта ситуация лишь забавляла.       Вот же сволочь.       То, что тот понял намёк, ситуацию не облегчало. Но, видимо, сжалившись, или просто устав от этого представления, Ин Хо решил вмешаться, спасая Ги Хуна от неловкой паузы.       — Да Ын, покажи макеты из коллекции Dormeuil.       — Как всегда прекрасный выбор, господин Хван! Пройдёмте за мной, — энергично объявляет та, указывая и направляясь к одной из многочисленных комнат.       Когда Ги Хуну приносят новый костюм, он сбивается со счёта… Спина начала ныть от постоянного стояния и поворотов, а яркий свет софитов, под которыми его крутили, как манекен, вызывал лёгкую, но назойливую пульсацию в висках. Ему довелось перемерить уже немало вариантов и все они, плюс-минус, ему понравились. Но не Ин Хо. Тот так щепетильно занялся этим вопросом, что у Ги Хуна сложилось в какой-то момент впечатление, будто его готовят не к банкету, а к выступлению на подиуме. И, о слава богу, ему наконец-то подобрали костюм, который устроил его «личного стилиста». Оставалось только снять мерки, ибо сам примерочный вариант немного не подошёл по размеру. Во время сего процесса Ги Хун старается стоять неподвижно, игнорируя, как затекают мышцы плеч и шеи, ведь до окончания оставалось совсем немного. Он лениво скользит взглядом по тем же неживым образам в строгих одеяниях, вынужденные навечно застыть в одной позе, пока не натыкается на взор внимательных глаз. И в этот момент ему становится по-настоящему неуютно. Дискомфорт от одеревеневшей спины мгновенно отступил, сменившись ледяным холодком страха под рёбрами. Ин Хо смотрит изучающе, сверлит своим холодным взглядом, словно хочет проникнуть и заморозить саму душу. По первому впечатлению может показаться, что лицо мужчины ничего не выражает, кроме, разве что, лёгкого раздражения, но на деле — в воздухе витает скрытая угроза, которая обвивает своими невидимыми нитями, натягивающие нервы до самого предела. Ги Хун нервно сглатывает, но не отводит взора от затягивающей бездны тёмных радужек так, словно он жертва, что опасается потерять хищника из поля зрения. Сухость во рту, учащённое сердцебиение, которое он отчётливо слышит в ушах, — теперь это было не от усталости, а от животного предчувствия беды.       Он... успел сделать что-то не так?       Иначе почему Ин Хо смотрит на него так, словно убить хочет? Или ещё хуже... Точно понять намерения чужих мыслей по взгляду Ги Хун не мог, но предчувствие так и кричало: «Опасность, опасность, опасность!».       Жуть какая.       Неприятные мурашки разбегаются по телу, опоясывая в свой своеобразный костюм из смеси напряжения и страха. Ги Хун никогда не видел Ин Хо таким. И это больше всего и настораживало. Но стоило им выйти из здания — убийственный настрой мужчины как рукой сняло. Ги Хун, шагнув на свежий воздух, сделал глубокий, сбивчивый вдох, словно его лёгкие наконец-то расправились. Напряжение начало спадать с плеч новой волной мурашек, обнажая под собой настоящую, костную усталость.       Ин Хо же вёл себя привычным образом: интересовался у Ги Хуна, понравился ли ему костюм, что думает о сегодняшней погоде и чтобы он хотел приготовить на ужин…       Что это, вообще, было?       Нельзя сказать наверняка. Да и Ги Хун не хочет знать — он впервые в жизни предпочёл сладкое неведение страшной истине.       

***

      Через два дня Ин Хо привёл Ги Хуна на контрольную примерку и вёл себя ещё холоднее, чем в прошлый раз. Да что с ним такое происходит?!       — Как Вам, господин Сон? Ничего не жмёт? В локтях и плечах ничего не сковывает движения? — интересуется Да Ын, осматривая профессиональным взглядом результат своей работы.       — Нет, всё хорошо, — отвечает Ги Хун, проверяя подвижность, вращая локтём и плечевым суставом.       — Посмотрите внимательно, — указывает на зеркало напротив. — Это тот вариант, о котором мы договаривались ранее? Ничего не упустила? Может, хотите ещё что-то добавить? — уточняет девушка.       — Меня всё устраивает, спасибо, — он ещё раз бросает взор на свой непривычный внешний облик и с лёгкой неприязнью отводит глаза от зеркальной глади.       — Отлично, — радостно заключает она, после чего сразу же переключает внимание на рядом стоящего мужчину. — Вам… точно ничего не нужно, господин Хван? У нас недавно завезли ткань из Бельгии, может Вас заинтересует...       — Да Ын, сложи костюм и перейдём к оплате, —перебивает её Ин Хо бесстрастным тоном.       — А, да... хорошо. Извините, — стыдливо опустив голову, девушка поспешно занялась делом.       С ним определённо что-то не так.       Это, конечно, не дело Ги Хуна, влезать в чужой шкаф и копаться в грязном белье, но ему стало так обидно за Да Ын, что он не мог оставить всё, как есть. Не мог не попытаться узнать, какова причина такого жестокого поведения Ин Хо к девушке. Она ведь ни в чём не виновата, всегда ведёт себя вежливо и учтиво, а этот Хван поступает как полный придурок. Девушка не заслуживает такого отношения к себе.       — Почему ты так груб с Да Ын? — задаёт он вопрос, спустя минут десять молчаливой поездки в автомобиле. — Ты же, наверняка, заметил, что симпатизируешь ей, — продолжает Ги Хун, наблюдая за тем, как снег большими хлопьями укрывает голые дороги.       Это сложно было не заметить. Ещё в первый день знакомства и примерки — не смотря на то, что девушка прекрасно выполняла свою работу — несложно было догадаться на ком был сосредоточен фокус внимания Да Ын. Та всячески старалась заговорить с Ин Хо как бы между делом, постоянно тянулась, но лишь изредка касалась того словно невзначай, а когда была свободная минута — всегда устремляла взор своих печальных глаз на объект интереса.       — Потому что она должна выполнять свою работу, а не клеиться к клиентам, — отвечает незаинтересованно Ин Хо.       — Это по-прежнему не объясняет твоего поведения. Она не заслужила такого отношения к себе, — и дальше старается отставить права другого человека он.       — Тебя это как-то оскорбило лично? — на него бросают выжидающий взгляд и Сон отрывается от созерцания пешеходов, что торопятся перейти дорогу. — Тебя не должно волновать с кем и как я общаюсь, Ги Хун. Вместо того, что бы влезать в чужую жизнь с навязанной помощью, лучше позаботься сначала о своих проблемах. Иначе ты так и будешь барахтаться в одной и той же луже.       Слова попали точно в цель. Ги Хун резко отвернулся к окну, сжав челюсти. В горле встал ком. Это была не просто колкость — это было обесценивание всего, что составляло его суть. В висках застучало — не от усталости, а от ярости и беспомощности. Он не нашёлся, что ответить. Тем временем внутри бурлило невыпущенное возмущение…       «Лучше позаботиться о своих проблемах»? Да его самая главная проблема — самая большая головная боль в его жизни — сидит сейчас слева от него за рулём с важным видом! И он понятия не имеет, как с этой «проблемой» разбираться. Есть лишь черновик действий, но ещё не известно, — получится ли у него воплотить эти наброски в действительно осуществимую задачу?       Ин Хо — огромная проблема, с которой бороться в одиночку сложно и чертовски страшно. Страшно, потому что Ги Хун понимает, что уступает мужчине, как минимум в стратегии своих действий. У него ещё ни разу не получалось зацепить ведущего так, чтобы тот потерял свой, так называемый, контроль, своё самообладание. Но это не значит, что он не будет пытаться предпринимать никаких попыток и дальше. Навредить физически Ин Хо — всегда легче, но карается, как он уже понял, весьма отвратными мерами. Однако навредить морально — задачка посложнее, особенно, когда объектом является тот, кто в этом деле собаку съел. И тем не менее, это единственный доступный сейчас способ хоть как-то проникнуть под кожу и ослабить ведущего. Нужно пытаться искать зазорину — то, за что можно зацепиться и потянуть, то, что является слабым местом, триггерной темой…       — Если она тебя так раздражает, почему ты до сих пор делаешь у неё заказы? — вспомнив о покойной жене Ин Хо, Ги Хун пробует двигаться в этом направлении. Правда, подобные методы ему не по душе, но это единственное, что он знает об этом человек, единственное, на чём можно было бы отыграться. — Или ты настолько туп, что не можешь понять, что к ней чувствуешь?       — Девчонка мне неинтересна, — бесстрастно заявляет Хван. — Я отдаю предпочтение в пользу её профессионализма. Пока она полезна, пусть чувствует, что хочет. Но если эти «чувства» как-то повлияют на работу Да Ын, мне придётся отказаться от её услуг портного.       Вот так просто. Готов обтереть ноги и выкинуть чувства другого человека верно ненужную безделицу. Говорит о другом человеке как о чём-то неживом, словно люди это лишь вещи, которые ведущий разделяет на две категории — «полезные» и «бесполезные». Как же хочется вдарить ему. Как же хочется вдарить Ин Хо, да так откровенно, чтобы разбить лицо в кровь, чтобы у него из головы вылетела вся эта ересь. Ги Хун с силой сжимает кулаки и челюсть, еле сдерживаясь, чтобы не воплотить столь привлекательную мысль в жизнь.       — И Ги Хун, — его окликают и он оборачивается, скрипя мышцами деревянной шеи, чувствуя напряжения во всём теле от невысвобожденной эмоции. Но под этим тёмным, нечитаемым взглядом внутренний огонь не просто погас — его залило ледяной водой. Дыхание спёрло, сердце на секунду ёкнуло и замерло. Этот взгляд был тише крика и опаснее угрозы. — не пытайся залезть ко мне в душу. Тебе может не понравится то, что ты там увидишь.       Тон голоса ровный, но звучит как обещание, в котором не можешь сомневаться. Мужчина возвращает внимание на дорогу и продолжает.       — Бороться со мной бесполезно. Бороться с системой — бесполезно. Это заведомо проигрышная битва принесёт тебе лишь ещё больше боли. Попробуй принять ситуацию такой, какая она есть, попробуй понять систему, и тогда ты достигнешь большего, чем сейчас имеешь — сможешь заполучить власть. А власть решает многое, Ги Хун. Как только ты познаешь власть, как только ей овладеешь, только тогда ты сможешь что-то по-настоящему изменить. А пока… Сейчас у тебя нет ничего.       «Принять ситуацию такой, какая она есть», «понять систему», «познать власть»… То, с какой уверенностью были сказаны эти бредовые заявления, заставляло что-то глубоко внутри взбунтоваться. Однако дальше спорить было бесполезно — это был разговор на разных языках, где один говорил о поддержании системы, а другой — о человечности.       — Я не могу быть бездушной машиной, не могу быть тобой, — больше для себя проговаривает он это напоминание вслух. Будто опасается, что может быть иначе.       — А тебе и не нужно. Всё, что от тебя требуется — не совершать опрометчивых поступков, и этого будет для начала достаточно. К остальному ты придёшь со временем сам.       В этот раз он решает промолчать.       И оставшееся время они доезжали в полной тишине, нарушаемой лишь работой дворников и завыванием ветра. Ги Хун чувствовал, как вместе с адреналином из тела уходит последняя энергия, оставляя после себя тяжёлую, звонкую пустоту и ноющую боль в висках, которая теперь уже никуда не денется до самого вечера.