Избавиться от оков любовного аддикта

      Голова болит. Шея затекает. Натёртые запястья саднят. Бедро пылает из-за свежего огнестрельного ранения, что пульсирует и изливается кровью. И вся эта физическая боль уже ничуть не притупляется душевной. А наоборот, действует словно катализатор, что удваивает эффект общего херового состояния. Хочется отключиться прямо на месте, чтобы не видеть грядущего кошмара, что приготовил для него его мучитель.       — Ги Хун, ты со мной? — раздаётся всё так же с лживой заботой из уст садиста. Ги Хун слабо кивает, насколько это возможно в подобной позе, и Ин Хо продолжает свой «поучительный урок». — Давай пройдёмся по твоему списку грехов, начиная с конца. Во-первых, ты предал меня и моё к тебе доверие, — в ответ на это глупое заявление хочется залиться нервным хохотом, да положение не особо предрасполагает. — Я содержал тебя в хороших условиях, выделил отдельную комнату, заботился о твоём здоровье…       Хочется взбунтоваться против этих бредовых заявлений. Он не вещь и не животное, чтобы «содержать» его! Но последние слова предложения начинают комкаться, сливаясь в один неразборчивый поток букв. Не нужно много времени, чтобы из-за нынешнего положения, очень неудобного и явно не предрасположенного для длительных разговоров, начали разбегаться мысли, концентрируя внимание теперь на одной только сильной руке, грубо удерживающей его за пряди волос. Однако, его состояние рассеянности не остаётся незамеченным, что тут же возымеет ответные последствия.       Резкая пощёчина заставляет вернуться в реальность самой страшной реальности. Натяжение в волосах внезапно пропадает, но в следующий момент его грубо тянут за плечо, придавая более устойчивое положение, усаживают на колени. Бедро пронзает новая яркая пульсация, затмевая вспыхивающую от удара щёку. Все эти точки поражения не имеют по отдельности особого ощутимого веса, которому можно было бы придавать хоть какое-либо значение в данный момент, но все вместе — они сливаются в один большой пульсирующий нерв боли, из-за чего его бренное тело ощущается как никогда поношенным и истрепавшимся, которое только и остаётся как выкинуть верно старую, ненужную вещь. Но его продолжают трепать-трепать-трепать, не давая и шанса на восстановление, ни шанса на передышку. Всё происходит слишком быстро. Его уставший мозг и тело просто-напросто не поспевают за реакцией другого человека.       — Не отключайся, когда с тобой разговаривают, — в голосе сквозит жестокость, что резко контрастирует с той нежностью, с которой к нему обращались всего несколько секунд назад. Ги Хуна теперь хватают за подбородок, направляя голову для того же пристального зрительного контакта. В сознании закрадывается ироничная мысль, что он сейчас не лучше тряпичной куклы, которую захотели, порвали и кинули, захотели, сшили и играют дальше. И так по кругу. — Мы ещё не закончили. И почему тебе всегда требуется всё усложнять? Пренебрегаешь моим вниманием, кусаешь кормящую тебя руку… Я ведь единственный, кто о тебе заботится, а ты так отплачиваешь мне за мои старания.       Заботится? Ха… Ха-ха…       Да из-за него все эти проблемы и начались!       — Это… Это из-за тебя у меня никого не осталось. И я не просил обо мне заботиться! Это ты… Ты сам навязал мне свою лицемерную заботу, — отчаянно заявляет Ги Хун, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на беспомощный плач. Всего этого слишком много. Слишком много за раз. Он чувствует, как затаившиеся, всё это время подавляемые эмоции теперь хищно выглядывают из своих укрытий и скалятся во все зубы, готовые в любой момент выпрыгнуть и разорвать его истончавшую нервную систему в клочья.       — Ты всё так же продолжаешь сбрасывать вину за свои ошибки на других? — Ин Хо сильнее сжимает челюсть заложника и смотрит выжидающе. Смотрит, поглощая-поглощая-поглощая нужные ему эмоции от любимого объекта для издевательств. Он не ждёт ответа, знает, что его не будет, вопрос риторический. Он медлит ещё несколько секунд, после продолжает свою поучительную тираду. — Ги Хун, давай же разберёмся в этом вместе. Вот мы плавно и подошли ко второму пункту твоего списка грехов, который заключается в том, что все люди, которые попадают в твой круг влияния, умирают. Посмотри, — его голову поворачивают к бездыханному холодеющему телу рядом, заставляют смотреть на лицо, в стеклянные глаза погибшей, и возвращают в прежнее положение. — Хён Джу умерла из-за твоего глупого решения сбежать, из-за решения не спасти её, а избавиться — спрятать как можно дальше, верно обузу, лишив меня тем самым единственного рычага давления; Чжон Бэ и те люди, что доверились тебе на играх — умерли из-за неосуществимого стремления прекратить существование организации и стать общепризнанным спасителем, на деле — попытка избавиться от вины, что преследует тебя ещё с тридцать третьих Игр, где ты вышел победителем… Кстати говоря об этом, если мне не изменяет память, у вас тогда тоже состоялась своего рода недо-команда, и в ней даже был твой друг детства. Как там его?.. Сан Ву?       Нет…       Ин Хо методично давит на больное, умело ковыряется в старых и свежих ранах. Груз, что Ги Хун самоотверженно взвалил на себя, становится окончательно непосильным под дополнительной тягой чужих слов, что наносят точечные, мастерские удары по болевым точкам. Пол под ногами трещит и это лишь вопрос времени, когда он расколется пополам и Ги Хун провалится вниз, в неизвестность. Неизвестность тьмы. Неизвестность отчаяния. Во всепоглощающую неизвестность, в которой не знаешь, как сильно тебя накроет последствиями и как потом из этого всего выбираться в одиночку. Если, конечно, выберешься…       — Точно, Сан Ву. Тот, против кого ты вышел в финальную игру, тот, в ком разочаровался и желал убить. Но тот, кого ты хотел спасти и не смог.       — Хватит, — а сил терпеть уже не остаётся.       Он столько терпел и переживал всё в одиночку. Три года. И три последних месяца — особенно. Он так… Он же так старался. Старался не действовать опрометчиво. У него был чёткий план, которого он придерживался, ради которого ему пришлось засунуть гордость куда подальше, притвориться, стать подобно ведущему — личностью двуличной, что носит несколько масок. Но в итоге… снова… У него снова ничего не получилось! И снова всё пошло наперекосяк... Вот только, — с какого момента? Или никогда лучше и вовсе не становилось?       — И на этом список ещё не заканчивается, — продолжает садист всё с той же ровной интонацией, словно ведёт настоящую поучительную лекцию, а не хирургически точную операцию по закручиванию винтиков вины в податливый мозг. — Ты не замечал за собой, как лицемерно и эгоистично поступал всю свою жизнь? Все те, кого ты хотел спасти и кто пошёл за тобой — мертвы. Твоя жена и дочь, что опомнились и бросили тебя — теперь счастливо живут в другой стране. Ты был один и, в конечном счёте, один и остался. Потому что никто не может задержаться с тобой надолго. Ты несёшь за собой хаос и смерти, вместо живых теней оставляешь за собой кровавые следы погибших. Ты один, Ги Хун. Единственный, кто наивно полагал, что сможешь справиться с целой системой в одиночку — с системой, которая имеет огромную власть и существует годами. Если бы я не приютил тебя, то система давно бы раздавила это маленькое недоразумение в твоём лице. Ты бы уже давно был мёртв, как и все те, за чьи жизни ты до сих пор цепляешься.       Ги Хун не хочет слушать. Но уши не закрыть. Ги Хун хочет отстраниться и сбежать. Но всё тело жутко ломит, бедро неприятно пульсирует, а подбородок мёртвой хваткой удерживают в одном положении. Ги Хун не хочет не может этого больше выносить, но его заставляют, его окунают с головой в собственную беспомощность, в ошибки прошлого и настоящего, что намертво въелись в подкорку сознания…. В его сознании возведён мемориал с высеченными именами — с именами, которые он никогда не забудет и которые до конца жизни будут извергать из своих трещин чёрную смолу из обвинений и злобных напутствий. Будут извергать до тех пор, пока он в конце концов не увязнет во всём этом окончательно. И, может, только тогда, когда он полностью погрузится и поддастся этим голосам, он сможет обрести покой.       — И что… — слёзы отчаяния стекают тонкой струйкой, обжигая холодную кожу своим теплом. — Чего ты ждёшь от меня? Что я буду благодарить тебя за своё спасение? Что я забуду, какой ты человек, что сделал и чем продолжаешь заниматься?       — В идеале — было бы славно. Но я знаю, что это невозможно. В действительности — я бы хотел получить покорность и отдачу. Сейчас у тебя никого не осталось, кто бы мог позаботиться и был бы рядом. Ги Хун, ты никому не нужен, такой жалкий и разбитый в особенности. Никому кроме меня — кто, несмотря на все твои недостатки, готов дать тебе всё, что имею сам. Но даже так, ты продолжаешь отвергать меня.       — Кто в здравом уме захочет быть с таким психопатом как ты? Ты подчиняешь всех силой и деньгами, не заботясь о желаниях других. Скажи, свою жену ты тоже добивался таким же образом? Принудил к браку силой? Обманул красивыми словами?       Кажется, это было зря…       В тёмном взоре ведущего мелькает что-то едва различимое, что-то, что не похоже ни на одну эмоцию, которую доселе видел Ги Хун в этих глазах — что-то похожее на боль. Но она тут же скрывается, оставляя призрачный след, заставляет задуматься, — а не причудилось ли ему?.. Ги Хун ожидает удара, любого грубого действия или слова в ответ на свои. Но ничего из предполагаемого не происходит. Вместо этого Ин Хо плавными движениями, одними только подушечками больших пальцев, стирает солёную жидкость и равнодушным, даже больше разочарованным тоном объявляет:       — Наша беседа затянулась. Я и не надеялся, что ты сможешь принять своё положение, но рассчитывал на твоё благоразумие и извинения за совершённую ошибку. Даже зная своё положение, зная, что от твоих действий и слов зависят чужие жизни, ты продолжаешь цепляться за свою гордость. Из всего нашего недлинного разговора я сделал вывод, что убить тех троих будет недостаточно. Ты просто ещё больше возненавидишь меня, скинешь часть вины. Ведь рука, что нажмёт последний спусковой курок, окажется не твоей. Но я исправлю это. Заставлю тебя в полной мере прочувствовать тяжесть своих неверно принятых решений, — Ин Хо встаёт и достаёт из внутреннего кармана пальто рацию. — Привезите иммунных. Остальных пока не трогайте.       — Что… Что ты собираешься сделать?       — То временное убежище, где мой брат и те люди, которые усердно работали над тем, чтобы оказать тебе поддержку, теперь полностью находится под моим контролем.       Одно неприятное событие за другим. Что может быть сильнее отчаяния, когда ты и так познал его вкус сполна?       — Те, кто сдались без сопротивления — живы. Однако те, кто решил вдохновиться твоим героизмом — мертвы.       Что это? Ты слышишь это, Ги Хун? Кажется звучит гонг, оповещающий о прибытии новых смертей. Они все твои — прими и распишись! Теперь твои руки ещё больше в крови.       А так ли сильно теперь ты отличаешься от ведущего?       — Скоро сюда приведут иммунных игроков, — продолжает мучитель проверяя обойму в магазине. — Я хочу, чтобы ты был готов, — лёгкий щелчок захлопнувшегося магазина заставляет невольно вздрогнуть.       — К чему..? — собственный голос ощущается далёким и чужим.       — К тому, чтобы воплотить своё наказание в жизнь. Ги Хун, я хочу, чтобы ты взял этот самый пистолет и самолично пустил пулю каждому иммунному игроку — в сердце или лоб, без разницы. Выбирай, как больше нравится.       Штиль.       Сначала в голове слышится только звенящая пустота. А затем понимание приходит слишком резко и бьёт под дых, что забываешь дышать. Ги Хун вглядывается в лицо ведущего и не видит ни малейшего намёка на шутку, ни единого намёка на то, что его просто разыгрывают, просто запугивают словами. Нет. Это реальность. Ин Хо на самом деле собирается осуществить наказание руками Ги Хуна… Это реальность. Самая страшная и жестокая, какая только могла быть уготована Ги Хуну за всю его жизнь.       — Не смотри на меня так, Ги Хун. Поверь, я не хотел переходить к столь радикальным мерам, но порой ты меня просто вынуждаешь.       — Пожалуйста… — слово слетает с губ слишком тихо, едва ли уловимо.       — Ты что-то сказал? — Ин Хо опускается на прежний уровень наравне с заложником.       — Пожалуйста не… не заставляй меня делать это, — во рту жутко пересыхает, но это сейчас меньшая из его проблем.       — Будет лучше, если тех троих убью я? — насмешливо интересуется мучитель.       — Лучше.. возьми меня, избей меня, но не втягивай в моё наказание посторонних. Они ни при чём. Виноват только я… только я один, поэтому…       — Нет, Ги Хун. В этот раз ты не отделаешься простым испугом и извинениями. Я уже давно убедился в том, что ты понимаешь только через призму боли других людей. Это самое эффективное для тебя наказание. Иначе по-другому ты не усвоишь урок. И, чтобы до тебя наконец дошло, чтобы у тебя навсегда отпало желание идти против меня и организации, нужно соответствующее наказание, которое навсегда поставит точку, которое закрепит отрицательный опыт как тот, который повторять больше никогда не захочется.       — Я понял, я правда… п-правда усвоил урок, я больше не сбегу, не с-сбегу от тебя… — голос начинает непроизвольно дрожать, но всё, что сейчас остаётся Ги Хуну — просить, умолять и надеяться… надеяться, что у него осталась ещё хоть капля удачи, которая поможет спасти тех, кого он обрёк на такую страшную судьбу, которая поможет ему спасти их от себя самого же… Это тот момент, когда он готов пойти на всё, отдать всё, что у него есть, даже если этим всем будет являться он сам. — пожалуйста… пожалуйста, я обещаю, я н-никогда больше не пойду против тебя, поэтому д-давай, давай вернёмся домой. Ты можешь… Т-ты можешь делать со мной всё, что захочешь, даже, д-даже если ты захочешь… со мной… даже если ты захочешь меня… я не буду сопротивляться. Только, пожалуйста… не надо… Я больше не могу позволить никому умереть, я больше не могу видеть их лица в кошмарах, я больше н-не хочу чувствовать, как…       Что-то окончательно трещит по швам и разрывается в клочья, горький ком подкатывает к горлу и речь обрывается, лишая единственной возможности бороться хотя бы словами. Невидимый груз навалился и становится в сто крат тяжелее, заставляет склониться и давиться непрожитыми эмоциями, что вырываются отчаянными рыданиями. Плечи Ги Хуна, всё тело, вздрагивают при каждом всхлипе, а слёзы раскалёнными ручьями стекают и капают вниз, на колени и холодный пол.       Попытка успокоить собственное мечущееся сердце и сбившееся дыхание терпят крах, внутренние слова собраться, поднять голову и снова попытаться существовать в этом кошмаре — успешно блокируются уставшим мозгом, который включил функцию невосприимчивости, лишь бы только удержать те крупицы психики, что ненадёжно склеены скотчем. Ги Хун не сразу замечает, как скованность в руках пропадает; его тянут за плечи, заставляя выпрямится, а в трясущиеся кисти вкладывают какой-то холодный предмет. Его бесконечные слёзы стирают таким же нежным, ловким движением, благодаря чему образ перед глазами чуть проясняется.       — Ги Хун, ты должен это сделать, — твердит апелляционно Ин Хо, и замыленный взор Сона сползает на предмет в собственных руках — на смертельное оружие, что обжигает своим ледяным металлом кожу, что несёт в себе крики и страдания умерших, от одного взгляда на которое что-то неотвратимое сворачивается в желудке, подступая следом к горлу, но так и не выходя наружу и не давая мимолётного облегчения.       Хочется кричать от отчаяния и безысходности, но ничего, кроме судорожных рыданий и всхлипов, не вырывается из его рта. Хочется проклинать судьбу за её жестокость, но ничего, кроме жалости к себе, Ги Хун не может чувствовать в данный момент. Хочется уйти от боли, которая сосредотачивается в нём и повсюду. Хочется поступить совершенно эгоистично, не задумываясь ни о каком потом и ни о ком другом.       — Нет, — его кисть перехватывает другая, его попытку устранить единственную проблему — ту самую причину, по которой страдают его близкие — себя самого же, останавливает рука Ин Хо, что не даёт направить Ги Хуну прицел на свою же черепушку и пустить спусковой крючок. — Так ты их точно не спасёшь. Или ты наивно полагаешь поддаться эгоистичному порыву?       Ги Хун уже не знает, чего хочет, не знает, что ему делать. Он не может убить тех людей — это выше его сил, — но и спасти от себя он их не в состоянии. Этот порочный круг не разорвать — он начинается и заканчивается на нём, на его выборе и на его действиях.       — Господин, мы привезли иммунных. Ваши дальнейшие распоряжения? — раздаётся шумом из рации, откуда фоном слышится детский плач как подтверждение сказанным словам.       — Я не заставлю тебя убивать ребёнка, если ты волнуешься об этом, — отвечает Хван на вскинутый взгляд мужчины. Дальше произносит почти шёпотом. — Вот и приближается момент истины, Ги Хун. Готов ли ты расплатиться за свою ошибку?       Ги Хун не готов. Это невозможно. Вряд ли хоть кто-то в состоянии подготовиться к подобному. Ин Хо подносит рацию к лицу, готовясь отдать следующий приказ. И Ги Хун больше не думает о последствиях. Единственное, что он наверняка знает — если ведущий сейчас отдаст приказ и в комнату войдут те, кого быть здесь не должно, это будет конец. Совершенно бесповоротное событие.       Пистолет выскальзывает из слабых пальцев. Падает и ударяется с глухим стуком о пол. Сон вырывает из руки ведущего рацию и откидывает не глядя в сторону. По-детски глупый поступок, который мало что может решить, но это единственное, что он сейчас может, единственное, на что хватает сил. Он вцепляется трясущимися пальцами в ворот пальто, смотрит на по-прежнему беспристрастное лицо и обессиленно опускает голову на плечо Ин Хо.       — Ты… — вырывается сдавлено у него.       Хочется обматерить ведущего всеми известными словами, хочется высказать, какую боль тот ему приносит... Но Ги Хун не сомневается, что Хван знает об этом, не сомневается, что на нечто подобное он и рассчитывал. И именно поэтому Ги Хун из последних сил предлагает то единственное, что у него есть на обмен... скорее сделка, продажа дьяволу самого заветного для него лакомства — своей души. Предлагает себя.       — Возьми меня... Я-я буду твоим во всех... во всех смыслах. Только прекрати… прекрати всё это, — из последних сил вымаливает он милостыню в надежде, что молитвы работают и с тварями совершенно иного происхождения.       Секунды тянутся неимоверно долго. Только громкое биение сердца разрезает тишину, что осела в его ушах. Единственное, что ему остаётся — ждать. И лишь бы это мучительное ожидание оказалось оправданным, потому что если ему снова откажут… если ведущий снова попытается принудить его совершить невозможное… Ги Хун не знает, как он среагирует в дальнейшем и к какому итогу его реакция приведёт.       — Хорошо, — соглашается Ин Хо.       Ги Хун с облегчением делает новый глоток воздуха, который прерывисто выдыхает следом.       — Но я должен убедиться, что урок усвоен. Давай подытожим наш разговор, — Ин Хо отрывает от своего плеча податливое тело и заглядывает в опустошённые глаза мужчины. — Повторяй за мной: ты больше никогда не сбежишь от меня.       — Я больше никогда не сбегу от тебя, — повторяет послушно Сон. Лишь бы это всё наконец закончилось.       — Ты будешь беспрекословно слушаться меня.       — Я буду беспрекословно слушаться тебя.       — Будешь исправно выполнять свои обязанности моего заместителя.       — Я буду исправно выполнять свои обязанности твоего заместителя.       — Ты. Принадлежишь. Мне.       — Я… — признание последнего будет означать конец — конец какой-то частички внутри Ги Хуна, что до сих пор пытается сопротивляться. Но Ги Хун глушит и её. Глушит собственноручно, прилагая последние усилия, лишь с небольшой помощью дьявола, что шепчет напутствия под ухо. — Я принадлежу тебе…       Что-то бесповоротно ломается. Хруст кажется настолько сильным, что на мгновение оглушает любые звуки извне. Его притягивают обратно в объятия и нашёптывают какие-то слова похвалы и утешения. И самое ужасное осознавать, что его сейчас не отталкивают столь унизительные прикосновения от своего врага, что ему сейчас настолько плохо, что он готов принять даже такую извращённую заботу.       — Верно, — удовлетворённо резюмирует ведущий. — Это правильный ответ. Ты хорошо постарался, Ги Хун. Ты молодец. Поэтому давай собираться, нам пора домой.       Домой…       Дом ведущего… Дом Хвана Ин Хо — это теперь новый и единственный дом для Ги Хуна. Дом и тюрьма в одном значении со спасителем и палачом в одном лице. Да, это теперь его новый дом. Это теперь его новая реальность.       

***

      Ги Хун не возражает. Он не возражает, когда его второй раз берут на руки и, словно приз, заносят домой прямо в спальню ведущего, прямо в логово зверя.       — Что ты делаешь… — устало, почти без эмоций, спрашивает Ги Хун, когда чужие проворные руки стягивают с него одежду.       — Раздеваю, — с акцентом, будто Ги Хун не понимает очевидного, отвечает мужчина. — Ты весь в грязи и продрог. Помогу тебе принять горячую ванну. Не возражаешь?       Эта формальность звучит потешно, однако сейчас не до смеха. Ги Хун ничего не отвечает. Он настолько вымотан, что сил для возмущения или возражения просто не осталось. Он позволяет чужим рукам раздеть себя, позволяет чужим рукам свободно гулять по своему телу, пока его намывают и оттирают от прилипшего слоя грязи, крови и пота прошедшего дня. В моменте, пока он сидит спиной к ведущему, а тот не торопясь намыливает его голову, Ги Хуна откровенно ведёт, пока чужие пальцы с силой вдавливаются в скальп и массируют кожу, это простое действие вызывает какой-то успокаивающий-пьянящий-сонный эффект, из-за чего он закрывает глаза и на мгновение выпадает из реальности. Приходит в себя, когда тёплые струйки воды стекают по лицу и, по окончанию, его вытаскивают из приятного плена горячей воды. Ему выдают полотенце и Ги Хун обессиленно садится на бортик ванны, выполняя некогда лёгкое поручение, что теперь даётся с трудом. Он прикрывается единственным клочком ткани, что у него есть в распоряжении, когда Ин Хо возвращается с некоторыми компонентами из аптечки. Тот опускается на колени перед Ги Хуном и смотрит снизу вверх в молчаливом ожидании, что мужчина поймёт, чего от него хотят.       — Ги Хун, мне нужно обработать твою рану, — с тихим вздохом начинает Ин Хо, когда понимает, что обладатель растерянного и уставшего взгляда сейчас немного не в том состоянии, чтобы связать одну элементарную вещь с другой. — Убери полотенце, оно мешает.       Ги Хун лишь ёжится и отворачивает голову, как будто это помогло бы не участвовать в происходящем. Из его рук беспрепятственно забирают полотенце и начинают ощупывать кожу на бедре, рассматривая и оценивая степень повреждения.       — Ранение неглубокое, — констатирует Ин Хо между делом результат своего же деяния.       Ему обрабатывают пулевое, которое потом превратится в новое увечье, что украсит его тело наравне с немногими другими. Он морщится, но не издаёт ни звука, края раны стягивают стрипсами и накладывают поверх дополнительную повязку. Его кожу на бедре сминают уверенные, ловкие пальцы, что в какой-то момент проходят в опасной близости от паха, но не заходят дальше. К счастью, заканчивается сей унизительный процесс довольно быстро. Ги Хуна следующим делом располагают на чужой кровати и в чужой пижаме. Снова. Однако, эта мысль не успевает развиться, стоит ему провалиться в мягкости подушки и матраса, как вся усталость дня мигом наваливается вновь, моментально утягивая в блаженное царство Морфея, в его единственный оплот от страшной реальности, где обитают свои демоны, но даже они кажутся не такими ужасными, как тот, который всегда поджидает наяву.       С каких это пор просыпаться стало так приятно?       Ги Хун уже успел позабыть, какого это спать, и спать хорошо, — без кошмаров — какого это высыпаться — высыпаться и просыпаться постепенно, а не из-за страшного видения на грани реальности и яви. Кажется, будто кошмары решили смиловаться над его потасканной душой и телом, и отступили, но лишь ненадолго, до поры до времени, пока не станет чуточку лучше, чтобы в момент облегчения вернуться вновь.       Постепенно разлепляя веки, находясь ещё в полусонном состоянии, как это обычно заведено, мужчина не сразу понимает, где он находится. Становится как-то душно, из-за чего Ги Хун хочет переместиться чуть в сторону, чтобы избежать неведомого тепла, но понимает, что ему что-то мешает. С пониманием доходит, что этим «что-то», является ни что иное, как чужая горячая рука — рука Ин Хо. Ги Хун обнаруживает себя в весьма… странном положении: он утыкается лицом в шею мужчины, правая рука которого приобнимет его за спину. Он прилагает чуть больше усилий, пытаясь незаметно вывернуться из чужих объятий, но на его действия следуют ответные, где чужая ладонь сильнее сжимает ткань пижамы на его лопатках, скользит ниже и притягивает обратно, на то же место, за талию.       — Не торопись, просыпаться нужно постепенно, — раздаётся сонный голос сверху, жар дыхания которого слегка колеблет волосы на макушке головы.       Ги Хун нервно сжимает губы в тонкую полоску, окончательно приходя в себя и припоминая события прошлого вечера — события, которые вплывают с собственной разбитостью, события, которые отдаются горячим чувством вины и бессилия в сердце, что надёжно обхватывает орган в тиски, заставляя болезненно сжиматься и изливаться кровью.       «Возьми меня... Я-я буду твоим во всех... во всех смыслах. Только прекрати… прекрати всё это»       Как же это… отвратительно ощущается. Не хочется даже думать в какой по счёту раз он облажался. А вина… Вина всё также хмурой тучей нависает над его головой. Только в этот раз она в разы тяжелее, вобрала в себя ещё больше его грехов, ещё больше ошибок, готовая извергнуться на него острыми шипами вместо безобидных капель в любой неподходящий момент. Почему именно в неподходящий? Да потому что у Ги Хуна всегда всё происходит именно в такие моменты. Далеко ходить не надо, с каким отвращением вспоминается его вчерашняя слабость, как он беспомощно умолял и рыдал перед ведущим, как с силой хватался и упирался тому в шею, пока его тащили на руках, как позволил сильным рукам раздеть себя и уложить в чужую постель…       Омерзение от собственной беспомощности и жалкости скатывается липкой волной от загривка по всему телу. Хочется снова заснуть, но на этот раз не проснуться никогда: просто погрузиться в безмятежность и отпустить все накопившиеся переживания и давящее чувство вины.       — Ты чего так напрягся?       Голос сверху вырывает из невесёлых мыслей, чужая рука, что просто покоилась до этого на его пояснице, пришла в движение и начала поглаживать спину плавными круговыми движениями одними костяшками пальцев.       — Не бойся, я тебя не съем, — как бы то забавно ни было, но Ги Хуну кажется больше возможным как раз таки обратное. Он напрягается ещё больше и нервно сглатывает, когда рука плавно перекатывается по позвоночнику выше, доходя до загривка и зарываясь в его волосы.       Как же Ги Хун ненавидит этот жест напускной нежности. Он знает, что ведущий делает так специально, нарушает его личные границы, чтобы вывести из себя или просто потому, что может, потому что знает, что ему позволят. Ги Хун ненавидит это прикосновение, но каждый раз… Каждый чёртов раз Ги Хун ловит себя на мысли, что это успокаивающее действие, это успокаивающее прикосновение заставляет его невольно расслабиться, заставляет что-то глубоко внутри откликаться теплом, тянуться в ответ. Из-за чего ему каждый такой раз приходится намеренно, с особым усердием глушить это неуместное, мимолётное желание. Но в этот раз… сейчас это прикосновение вызывает весьма необычную реакцию…       «Ги Хун, ты никому не нужен, такой жалкий и разбитый в особенности. Никому, кроме меня, кто, не смотря на все твои недостатки, готов дать тебе всё, что имею сам. Но даже так, ты продолжаешь отвергать меня»       Слёзы непроизвольно скапливаются и беспрепятственно скатываются на светлую простынь.       Да что с ним такое происходит?!       Нервы расшатаны как никогда, любое незначительное действие или слово приводит механизм эмоций в действие без особых усилий, от одного лишь дуновения горячего ветра над головой. Вот она — разбитость во всей своей красе. Она ещё свежа, ещё источает сквозь новые, открытые трещины свой чёрный яд, заставляет поддаваться своему влиянию. И, возможно, потом он сможет залатать эти трещины, но пока… Пока они свежи и пульсируют, Ги Хун не в силах оказать должного сопротивления собственной реакции организма на стресс.       — Что-то случилось? У тебя что-то болит?       Обеспокоенный голос, что так напоминает несуществующий образ Ён Иля, наносит ещё один удар, формирует новую трещину в уязвимой душе Ги Хуна. Он слабо мотает головой и съёживается, утыкается головой чуть ниже — в грудь Ин Хо, не хочет встречаться взглядом с мужчиной, не хочет показывать своей явной слабости, своей явной разбитости. Тот не пытается отстраниться и заглянуть в нездоровые, блестящие глаза. Больше ничего не спрашивает и продолжает прерванное действие.       Нет, у Ги Хуна ничего не болит — есть лишь отголоски боли, что разделились вместе с расколовшейся душой, осколки которой впились остриями внутрь, в само нутро его существа. Нет, у Ги Хуна ничего не случилось — его сознание всего лишь подвергли переработке, пустили сквозь мясорубку, и залили обратно.       

***

      Следующие два дня прошли словно в прострации. Ги Хун помнит последние сорок восемь часов лишь урывками, да и те не несут в себе важных воспоминаний — лишь серая обыденность, разбавляемая разговорами и прикосновениями Ин Хо. Всю последующую неделю Ги Хун не мог вернуться к привычному — скорее вынужденному — ритму жизни. И дело было не только в его состоянии, но и в «домашнем аресте», что ему навязал Хван за «плохое поведение». Как будто Ги Хуну не было и без того плохо. Ему запрещалось пользоваться всеми теми немногими привилегиями, что у него были в распоряжении — чтение, прогулка на свежем воздухе и просмотр телевизора. Поэтому, когда детский запрет был снят, Ги Хун надеялся убегать от мыслей привычным способом. Только вот средства не оправдали ожидаемого результата. Больше не помогали. И лучше ему не становилось от слова совсем. В голове всё время крутился вопрос, отвечать на который не было сил и желания. Но раз за разом тот курсировал, не давая покоя, кружил и кружил и кружил неустанным заводным механизмом.       Что делать дальше?       У него выхватили цель из-под носа и растоптали в пыль, оставили сидеть с этими останками, и Ги Хун без понятия, что с ними делать — починить никак, оставить и смириться с происходящим тоже. Ги Хун не знает, как ему уживаться в новой реальности — в реальности, где он любимая игрушка ведущего, в реальности, где он ничего не может, кроме как подчиниться воле своего мучителя. Но даже так… Даже не смотря на всю свою разбитость и безысходность, не смотря на потерю чего-то важного, Ги Хун не может так просто смириться с этой новой реальностью — с его новым кошмаром. У любого кошмара всегда есть конец, — так где же его? Почему он так долго тянется и никак не может закончиться? Или его случай особенный и конец предвидится ещё не скоро? Хотя, о каком окончании кошмара может идти речь, если его бережёт сам дьявол. Вот только его забота обходится Ги Хуну слишком дорого, что расплачиваться придётся до конца дней своих самой жизнью и валютой, номинал которой вовсе не вона и не какая-либо другая, а как полагается по всем канонам союза с дьяволом — душой.       Закольцованные на запястьях синяки пожелтели, продолжали служить наглядным напоминанием его заключения — заключения, которое распространялось как на физическую, поношенную оболочку, так и на его ум. Казалось, что его сознание не только подвергли переработке, наведя свой порядок, но и поставили новую мебель, совершенно не вписывающуюся и не резонирующую в прежних, затхлых стенах его мировоззрения. Скоро след на запястьях пропадёт, но Ги Хун всегда будет помнить о нём, ведь тот въелся куда глубже подкожного, мышечного и костного слоя — он въелся в само сознание, в саму суть его существа, в код системы его организма, который при любой, даже поверхностной мысли о побеге, отдаётся призрачным холодом ободков на запястьях и резким, простреливающим ногу ощущением. Рубец затягивался долго и заживёт еще, наверняка, не скоро. Но так же станет напоминанием — куда более грубым, что чисто визуально останется с ним навсегда и повсюду. Новый уродливый шрам, новая связь с Играми. Точнее… Абсолютно новая, уродливая связь с ведущим. Вынужденная связь с Хваном Ин Хо.       Всё шло стабильно — если так можно обозвать последующие дни в его новой реальности. Пока Ин Хо вновь не отстранился. Он же это специально делает, верно? Добивает Ги Хуна не физически, так морально, пока он ещё не успел до конца восстановиться. И какая же у того цель на этот раз? Просто уничтожить Ги Хуна всеми возможными способами? Выжать все соки, пока игрушка окончательно не придëт в негодность? Чего он добивается? Он и так заполучил его душу, и так достаточно её потрепал. Так чего Хван Ин Хо хочет от него в этот раз? Чем его Величество недовольно?       «Я бы хотел получить покорность и отдачу»       Нет. Нет, Ги Хун и так отдал уже слишком многое. Он не собирался отдавать те последние крупицы гордости, что у него чудом уцелели. Покорность — со скрежетом, но эта процедура была проведена и проводится до сих пор. Отдача — никогда. Он не собирается отвечать взаимностью ведущему только потому, что тот так захотел или потому что того недолюбили в детстве. Ги Хуна не интересует прошлое Ин Хо, его история и детские обиды, которые он сейчас перекрывает своей драгоценной властью и контролем. Ги Хуна не интересует Ин Хо как личность, он уже знает о нём достаточно, чтобы закрепить устоявшееся впечатление. Ги Хуна не интересует внимание Ин Хо, его отвращает интерес мужчины, который таит в себе страшный извращенский умысел, воплощение в жизнь которого Ги Хун боится не меньше, чем смерти тех людей, за которых он не перестаёт волноваться и по сей день.       Чун Хи и её ребёнок, Гым Джа и её сын — до сих пор живы, и это радует. Но теперь они под ещё бо́льшим контролем ведущего, так что Ги Хун даже и не задумывается над тем, чтобы провернуться нечто подобное вновь. На все расспросы про Чжун Хо, Хван старший ничего не ответил. Он же… не мог убить собственного брата, верно? Эта мысль неприятно холодит внутренности, но Ги Хун успокаивает себя тем, что парень довольно умён и должен был придумать, как выкрутиться. Ну, или хотя бы тем, что Ин Хо может быть не таким монстром, каким кажется на первый взгляд.       Как это обычно заведено — плохое тянется к плохому и утягивает в целую череду неприятных событий. В начальных числах следующего месяца Ин Хо нужно вернуться на остров, чтобы проконтролировать процесс подготовки к Играм, ведь до оных остаётся уже меньше полугода. И всё бы ничего, если бы Ги Хуну, как его «заместителю», не пришлось сопровождать своего господина. А для полного образа нужен и соответствующий костюм. Именно поэтому они сейчас подъезжают к знакомому зданию ателье и встречаются с знакомой девушкой, что озаряет их всё той же яркой улыбкой и множеством предложений по предстоящему стилю костюма. В этот раз Ги Хун знает значение образа и у ему даже предоставляют в этом плане чуть больше выбора. Поэтому он стоит среди множества вариантов деловых одеяний и высматривает более для себя подходящее. Однако, кое-что — а точнее, кое-кто — не давало ему покоя. А именно двойственность состояния Хвана Ин Хо. Он ведёт себя… как-то не так, иначе. Но не с ним, ни с Ги Хуном, а с Да Ын.       — Ты сделала новую причёску? Тебе идёт. — Хван неожиданно заправляет вылезшую прядь короткой стрижки девушку за ухо и та, ответив что-то смущённо, отводит взгляд.       От этой жалкой пародии на нежность Ги Хуну аж блевать захотелось. Настроение Ин Хо всегда меняется неожиданно, как по нажиму на переключатель, будто у того где-то в голове находится тумблер, на который он нажимает когда заблагорассудится. Потому что иными словами резкие смены его эмоций Ги Хун объяснить не может. И от этого порой становится жутко, ведь никогда нельзя предугадать в какую ипостась Ин Хо ударится в следующий раз, но всегда можно сказать наверняка одно — Ги Хуна зацепит обязательно, потому что он находится в эпицентре урагана, где его мотает из стороны в сторону по одной только воле хозяина этого неустанного вихря.       — Почему ты так… необычно сегодня вёл себя с Да Ын? — не в силах удержаться, интересуется Ги Хун позже.       — «Необычно» это как? — решает поддержать диалог Хван, несмотря на недавно начавшуюся игру в молчанку.       — Необычно доброжелательно и… внимательно, — сам не зная, как описать своё смятение, колеблется он.       — Сегодняшняя встреча ничем не отличалась от всех предыдущих. Когда Да Ын не лезет ко мне со своими навязчивыми предложениями и излишним вниманием, то она предстаёт довольно-таки интересным собеседником и просто милой девушкой.       Милой?..       По мнению Ги Хуна само слово «мило» и лексика Хвана Ин Хо — это две несовместимые вещи.       — «Не лезет с излишним вниманием»? Да ты же сам был инициатором этого внимания! Первый подошёл и начал флиртовать, как со школьницей на перемене. Не ты ли говорил, что «девчонка тебе не интересна»? А сейчас, выходит, обратное? — Ги Хун тут же ёжится на месте от собственной интонации, ведь это прозвучало как-то слишком уж… эмоционально? Его ведь это вообще не должно волновать.       — Ги Хун, я по-моему уже говорил, что тебя не должно волновать с кем и как я общаюсь. Или… — мужчина медлит какое-то время, пока не останавливается на светофоре, чтобы полностью сформулировать свою мысль. — Или в тебе взыграла ревность?       — Ч-чего?       Сон скидывает растерянный взгляд в ответ на другой пристальный. Пытается понять, как же всё опять вывернулось в то самое русло, как же всё снова привело к этой ненавистной для него теме.       Ревность по отношению к Ин Хо — это свои несовместимые друг с другом для Ги Хуна вещи. Он не питает к ведущему даже симпатии, а уж о ревности и речи быть не может.       — Ты выдаёшь желаемое за действительность, — отвечает всё же на открытый вопрос мужчины Ги Хун, прерывая зрительный контакт и устремляет взор вдаль. — Сейчас загорится зелёный, лучше смотри за дорогой.       — А мне кажется… — Ин Хо тут же сворачивает с привычного маршрута и паркуется на незнакомой подземной парковке. — … что это ты, Ги Хун, тот, кто не видит этой самой действительности, — Сон весь подбирается, когда ему на ногу ложится чужая ладонь и с нажимом опирается о колено. Он упускает тот момент, когда Ин Хо успевает отцепить собственный ремень безопасности и теперь наклоняется в его сторону, прерывая всякие попытки отстраниться — удерживает за подбородок и тянет на себе, пока расстояние между их носами не становится ничтожно малым. — Ты бы видел свой взгляд загнанного щенка, когда я общался с Да Ын. Я даже в какой-то момент подумал, что ты расплачешься прямо там, на том месте, где я тебя оставил.       Он не… он не мог выглядеть так! Ин Хо снова всё извращает под стать своей логике и мировоззрению. Верно же?.. Ги Хун не был настолько заинтересован их взаимодействием! Ему абсолютно всё равно с кем там у ведущего намечаются отношения!       «Тогда почему ты так остро на это реагируешь?» — собственное сознание предаёт и уходит на сторону ведущего. Это всё больше начинает походит на какую-то несуразную, злую шутку.       — Я не… Мне всё равно, с кем ты там ведёшь интрижки!       Выпаливает в какой-то нелепой попытке оправдаться Ги Хун. Вот только из-за чего он оправдывается? Он чувствует себя совершенно глупо, будто его уличили в какой-то неведомой непристойной мысли, из-за которой ему сейчас приходится объясняться и краснеть.       — Ложь, — заявляет уверенно Ин Хо, опаляя своим горячим дыханием, из-за действия которого желание отстраниться только усиливается. — Тебя как раз таки это волнует. И, похоже, немало, — тянет он с ноткой научного интереса. — Ги Хун, оставь эти наивные оправдания для себя. Ведь я видел, каким обидчивыми глазками ты одаривал меня каждый раз, когда всё внимание и прикосновения уходили не тебе, а кому-то другому.       Ин Хо наклоняется вперёд, приближается близко. До опасного близко. Ги Хуну даже в какой-то момент приходит нелепая мысль, что Ин Хо собирается его поцеловать. Он по-нервному быстро зажмуривает глаза, будто это могло бы помочь отдалиться от происходящего, и сильнее напрягается, когда его собственные губы ласкает чужое горячее дыхание. Дыхание, мать его, Ин Хо! Прямо в нескольких миллиметрах от его лица! Но ожидаемый страх не воплощается в жизнь. Самодовольная усмешка прокатывается низкими смешками по коже, заставляя невольно покрыться румянцем. Его отпускают, и Ги Хун тут же впечатывается в сиденье кресла как можно дальше от источника своих страданий.       — Подумай как-нибудь об этом на досуге. Ты всегда пытаешься скрыть очень многое, но всегда упускаешь и транслируешь самое важное.       Ги Хун не собирается обдумывать ни эту мысль ни только что произошедшее — ни на досуге ни через дней пять. Он не собирается развивать эту мысль ни-ког-да. В этом нет никакого смысла. В его действиях вовсе нет того самого намерения, которое надумывает сам себе Ин Хо.       Но убеждая себя в этом, Ги Хун просто-напросто не решается заглянуть в первопричину своего поведения, потому что боится найти там то, что оправдает его опасения, потому что боится увидеть правду — чужую правду. Правду в словах Ин Хо.