Избавиться от оков любовного аддикта

      Выходка Ги Хуна принесла много проблем, с которыми Ин Хо разбирался ещё несколько дней. Они навели ненужную шумиху несмотря на то, что старались действовать как можно незаметней. Но когда дело касается Ги Хуна — всё гладко пройти никогда не может.       Разобраться с ненужным любопытством общественности было несложно, подключив для этого связи в полиции: те быстро разогнали любознательных зевак заявлением, что произошла небольшая стычка одной маленькой группировки с другой, и что конфликт быстро исчерпал себя не приведя ни к каким значимым жертвам. С иммунными проблем так же не возникло — тех по приказу быстро определили на новое место, где была ужесточена слежка, чтобы предотвратить возможность подобного рода случаев. Но оставался ещё один и куда более важный проблемный аспект в лице его брата — Чжун Хо не было в Саншайн Кэпитал, когда персонал охватывал территорию, и по докладу от этой группы они не обнаружили ту флэшку с данными, которые успел прихватить с собой Ги Хун. А это значило лишь одно — данные у Чжун Хо и координаты его неизвестны.       По отсмотренным и проанализированным вмешательствам в его рабочие файлы на ноутбуке, Ин Хо сделал вывод, что собранной информации было недостаточно, чтобы вызвать серьёзные проблемы для самой организации. Ин Хо никогда не хранил всю информацию на переносном ноутбуке — лишь часть и чаще не самую важную. Так, для непосредственной работы в отшлифовке некоторых документов в периоды его нахождения вне территории острова. Но даже так, Хван знает своего брата достаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать, что тот является ещё тем упорным мальчишкой, который не остановится до тех пор, пока не докопается до желаемого или пока его не остановят факторы извне.       К тому же, сам факт этой маленькой трещины в его обычно идеальной стратегии поведения не улучшало и самого знания, что обоснованные волнения среди солдат могут привлечь внимание — и вовсе не общественности, а тех, кто сделает что угодно, чтобы подобного внимания к себе не привлекать. Особенно когда оно непосредственно угрожает им и их незаконной деятельности. Картина приобретает скверные обороты, если вовремя эти отростки волнений не выкопать и не сжечь.       До поры до времени Ин Хо поручил некоторые задачи офицеру, но затем он возмётся за проблему лично и основательно. Всё же, это не тот случай, который можно просто проигнорировать и скинуть ответственность решения на другого. Авторитет нужно держать. На него всегда обращены взгляды. Каждый его шаг анализируется, а ошибка фиксируется и ставит под сомнения его, как управляющего одной из ячеек системы, его, как надёжного лица в роли ведущего.       И пока ведутся поиски Чжун Хо, где прямое присутствие Хвана старшего является необязательным, он может сосредоточиться на кое-ком другом. Несмотря на все трудности и недочёты, результатом он был доволен. Даже более чем. Ги Хун теперь находился в полном его распоряжении, его тело и душа были добровольно отданы в лапы хищника, который с удовольствием пользовался этой возможностью. Однако, была в этой всей истории с побегом и его личное, маленькое поражение — поражение, заключавшееся в его слабости перед Ги Хуном. Всегда всё, что касается Ги Хуна, означает потерю контроля для Ин Хо. Он не мог отказать в просьбе мужчины, когда тот так мило льнул к нему и так самоотверженно предлагал всего себя на растерзание взамен спасения жизней других. Что интересно, на деле Ин Хо не собирался убивать всех. В этом не было таковой надобности. Первое убийство было показательным и необходимым. Угроза расправы с остальными — носило сугубо запугивающий характер, лишь мера закрепить страх, взять под прежний контроль взбунтовавшуюся душу. Всё-таки, какой смысл убивать всех, когда они так успешно справлялись со своей ролью рычага давления, когда были полезны живыми. Правда, Хван хотел заставить помариноваться Ги Хуна ещё немного, заставить ощутить пропасть под ногами и единственную опору в виде удерживающей его руки, а не рыхлую, но почву под ногами. И его маленькое поражение заключалось именно в этой поблажке, что не позволила довести дело до конца, но оказала, впрочем, не менее эффективное воздействие.       Расположив тогда мужчину на соседнем с водительским сиденье, Ин Хо приготовился с лёгким чувством триумфа вернуться домой. Однако… Ну почему его взор устремился в ту сторону?!       Бабушку и её сына вели к одному из чёрных затонированных мерседесов. Мать нашёптывала что-то успокаивающее сыну и, несмотря на скованные руки, продолжала цепляться за своё чадо. Глаза их уже были перевязаны повязкой, оттого те оба ступали с осторожностью, покорно шли в неизвестном для себя направлении, следовали всем указаниям. Эта сцена отдавала чем-то ноющим, неприятно свернувшимся в груди. Воспоминания о собственной матери, её тёплых руках, вечно пахнущих кунжутом и имбирём, и уставшем голосе — не врезались так резко в сознание, ведь на такой случай Ин Хо всегда прибегал к привычной стратегии отстранения. Непоколебимой и рабочей. Которая пока давала сбой при взаимодействии только с двумя людьми, что значило дальнейшие корректировки для доведения её до идеала.       Но вот снова…       Он отворачивает голову в другую сторону, не желая смотреть на тех двоих, и не может дальше сдвинуться с места. Неожиданно, не успев уйти, это чувство приходит вновь — точнее похожее, но от того не менее ноющее. Трещина в его стратегии разрастается, формируясь рядом с только что залатанной другой: Чун Хи держит на руках маленький свёрток, смотрит на него — на Хвана Ин Хо, на ведущего — с неверием и скорбью, с ненадёжным лучиком надежды и сомнения. Хван почему-то не в силах прервать — ставший до нелепого неудобным — этот зрительный контакт, пока, к счастью, это не делают за него. На глаза девушки повязывают ткань. Ребёнок, что до этого неслышимо покоился в руках матери, громко заплакал, будто уловив на неведомом никому уровне запах атмосферы отчаяния — саму суть происходящих событий. Плачь — сначала громкие и резко разрезающий тишину пустынной улицы крики, затем — приглушённые и отдаляющиеся похныкивания, — застиг Ин Хо врасплох каким-то неопределённым чувством. Чувством, которое было давно позабыто — стало неожиданным отголоском из прошлой жизни, но от ощущения которого потом ещё несколько часов сложно было избавиться и заглушить, несмотря на осознание победы. Его триумф омрачила повестка из прошлого, оставила после себя горький, отравляющий его внутренности осадок.       В этот вечер схлопнулись две реальности. Встретилась расчётливая, беспристрастная его часть с частью давно позабытой, перекошенной болью и насильно подавленной. В этот вечер он победил. Как тогда. Вот только эта новая «победа» снова не приносила ему облегчения и спокойствия. Вместо этого: взыгравшее чувство тревоги и другого — похожего на сожаление, — давно позабытого и откинутого за неимением прока, свербело где-то под сердцем.       Всю дорогу обратно его мутило от одной только мысли, о ком что ему напомнила эта сцена. Он лишь ненадолго смог отвлечься на приятное взаимодействие с податливым Ги Хуном. Но когда тот уснул, вся тяжесть произошедшего навалилась вновь и разом. Это неведомое ощущение не давало покоя — это была смесь из разных факторов, из разных ядов, что решили смешать для пущей эффективности и пустить ему по венам.       В этот вечер он напился и смутно помнил, как добрался до постели, в которой спокойно сопел другой человек. Ги Хун. Он прильнул к теплу его тела со спины, проник рукой под пижамную рубашку и прижался ладонью к груди мужчины — там, где ровно билось сердце. Ощущал, как мерно вздымается чужая грудная клетка. Под этот умиротворяющий цикл жизненных процессов веки стали тяжелеть. Прикрыв их, Ин Хо мигом провалился в забытьё, во мглу, что не разбавляли даже кошмары, потому что боялись сунуться в её пределы и остаться запертыми под сотнями замков надолго, навсегда.       Проснувшись рано утром — боль в лобной области стала очевидным исходом. Мужчина повернул голову и зажмурился, когда луч алого света, что пробивался через узкую щель занавески, попал ему на глаза. Он встал, умылся освежающей водой, прополоскал рот, пытаясь смыть неприятное чувство горечи и затхлости, запил аспирин водой и получше зашторил окно. За это время Ги Хун успел перевернуться и лежал теперь посередине кровати, на правом боку. Ин Хо помедлил несколько секунд, наблюдая за по-прежнему умиротворённо сопящим мужчиной, и залез под одеяло — на свою половину кровати, что уже была не половиной, а скорее одной третью. Провалился в поверхностный сон, пока не почувствовал копошение под боком. Ги Хун проснулся и пытался выбраться из его объятий, хотел отстраниться. А Ин Хо не был готов расставаться с этим теплом рядом. Не позволил отдалиться.       И последующее событие сперва парализовало.       Вчера вечером и сегодня утром, когда Ги Хун весь заплаканный тянулся к нему в поисках отчаянного спасения — подобная реакция мужчины заставила сердце Ин Хо учащённо биться от переполняющей эмоции лихорадочной взволнованности, которая прошибала его тело будто слабым электрическим зарядом, щекотало нервы. Это был уже второй раз, когда что-то внутри него капитулировало и давало возможность лишь для единственного порыва — притянуть содрогающееся тело ближе, чтобы прижать к себе и молча слушать тихие всхлипы, надёжно удерживать в своих руках чужую трепетную душу…       Тот вечер прошёл, и последующее утро — тоже. Как бы не хотелось поддаваться противоречивому, невесть откуда взявшему чувству бездействовать и ненадолго оставить всё как есть, другое — куда более яркое и сильное — не отпускало, вынося неутешительный вердикт: этого недостаточно. Что если его методы оказались недостаточно действенными? Что если то послабление — не осуществлённый до конца акт наказания — станет новым недочётом, новой маленькой трещинкой, что разрастётся быстро и незаметно?       Чтобы успокоить весь этот поток ненужных сомнений, необходимо было осуществить проверку. Простое контрольное тестирование для успокоения души и мечущихся мыслей.       — Ты сделала новую причёску? Тебе идёт.       Он плавно заправил выбившеюся прядь короткой причёски Да Ын за ухо. Та лишь смущённо ответила: «Да, ничего особенного», — и отвела взгляд, переводя внимание Хвана на недавно завезённые модели пиджаков с приятной на ощупь твидовой тканью.       Там мимолётно задеть, тут мягко прикоснуться, сделать акцент на новой причёске, одарить ненавязчивыми, но точными комплиментами — теми, что он иногда раздавал из учтивой вежливости, отчего его поведение и не вызывало у девушки подозрений. Но эти же комплименты били по столь сладко ожидаемой уязвимости Ги Хуна — уязвимости пред нежными прикосновениями и вниманием, обычно адресованными ему, а сейчас — другой.       — Почему ты так… необычно сегодня вёл себя с Да Ын?       Вопрос, который Ин Хо ожидал, разрезает тишину салона. Это… как глоток свежего воздуха после пребывания нескольких дней в застое. Освежающий, почти пряный аромат, что медленно заполняет лёгкие — хочется растянуть момент на незримое дольше. Но который всё равно приходится выдохнуть, чтобы вдохнуть следом лишь его блёклый, лишённый всякого оттенка отголосок.       В этом представлении — в очередном отстранении с методичным давлением на истрёпанную психику — Ин Хо получил желаемое. Успокоил своих внутренних демонов, что бесновались от страха потерять контроль, накормил их трапезой из сомнений и отчаяния другого. Утолил голод и усмирил мечущиеся мысли доказательством зарождающейся зависимости другого человека. Зависимости Ги Хуна от него. Навязанной, уродливой в своëм происхождении, но такой до одури желанной.       

***

      Ги Хун стал по-новому реагировать на прикосновения: сначала замирал и принимал, затем, словно одумываясь, аккуратно отстранялся, будто опасаясь сделать резкое движение. Тем временем в глазах читалось тихое отчаяние, в опущенных плечах — тяжесть пережитого, в ненадёжной походке — слабость и отсутствие веры в свои силы.       Ги Хун стал искажённой версией себя, внешне покорной, но с отголосками прежней борьбы внутри. Борьбы, что глушилась изо всех сил, тлея в собственном яростном пламени. И транслировала вовне лишь выжженную душу: уставшее лицо и тело, которые прямо кричали, что внутренний ресурс хозяина на исходе. Ещё чуть-чуть — и погаснет последний огонёк надежды и сопротивления.       

Смирение — чаще подразумевает негативно окрашенное проявление качества людского, что заключается в выражении человеком покорности и прекращении каких-либо попыток сопротивления.

      

Вынужденное смирение — смирение, которое происходит от непрестанных падений. Когда человек терпит крах, ему приходится адаптироваться к новым обстоятельствам, учиться и искать новые пути для решения проблем.

      

Смирение — одна из и самая последние стадия принятия неизбежного, путь до которой не прост и нередко требует помощи извне. Ведь так заманчиво застрять на пороге, на стадии четвёртой, что именуется депрессией, когда ситуация видится безвыходной, а принятие каких-либо попыток хоть для чего-либо кажется бесполезным и бессмысленным.

      И вопреки всем стремлениям и прежним действиям, такая реакция другого мужчины — тлеющая борьба — не приносила желаемого удовлетворения. Вместо этого Ин Хо преследовали смешанные чувства: он хотел покорности, но не такой… безжизненной? А покорности ли тогда он на самом деле хотел от Ги Хуна?.. Возможно ли, что в погоне за каким-то неуловимым чувством, в стремлении сделать Ги Хун своим, он переборщил? Перестарался и сломил что-то важное в мужчине? Несомненно, его действия имели место быть влиянию, и немалому, но конечный результат…       Тлеющая борьба…       Но не угасшая совсем.       С самого начала и до нынешнего момента Ин Хо наблюдал за Ги Хуном: сперва издалека, затем вблизи; всегда вмешивался незаметно и с толикой научного интереса. Анализировал реакции бывшего игрока и создавал ситуации, провоцирующие новые и новые отклики: от ярких, открытых и неудержимых эмоциональных проявлений до сдерживаемого гнева и подавленной искры сопротивления. Ему нравилось гасить этот буйный огонёк, нравилось зажигать его снова. Но теперь, кажется, он перестарался. Заигрался и не заметил, как перекрыл кислород сверх заведённой меры, почти лишая пламени источника питания, почти прерывая эту тлеющую жизнь.       Почти.       Ему в какой-то мере нравится эта покорность, но лишь конкретная её часть. Ин Хо уже давно поймал себя на мысли, как ему прелестна эта разбитость мужчины — но не беспристрастная и утерявшая всю волю, а когда Ги Хун сам льнёт к нему в поисках спасения и успокоения. Когда Ги Хун самолично тянется за этой отдачей, что Хван готов предоставить за просто так, бери не хочу. Но только ему, Ги Хуну. И никому другому.       Копаться в потаённых закоулках собственных мотивов — ещё тот квест со звёздочкой. Ин Хо не знает, чего конкретно хочет от Ги Хуна, к какой кульминации в своих нездоровых взаимоотношениях они придут, но продолжает следовать этому стремлению больше интуитивно. Ведь никакой логикой его не просчитаешь, ведь никаким контролем это стремление в рамки не поместишь. И такое ненадёжное, больше неясное явление, как интуиция, подсказывает, что…       Тлеющему пламени нужно чуть больше кислорода.       — Кажется, с тебя уже достаточно, — Ин Хо забирает у Ги Хуна дорогую марку виски и убирает в сторону.       В последнее время он частенько стал замечать странное поведение мужчины и как в его мини-баре количество спиртного заметно поубавилось. Так как сам Хван с недавних пор не злоупотреблял, то логично было предположить, что на него положил глаз кое-кто другой. Но это был первый раз, когда ему удалось поймать Ги Хуна с поличным.       — Не рано ли ты сегодня начал? — пытается придать он голосу привычной позабавленной интонации, но получается откровенно не очень. — Нет, — прерывает Хван и дальше потуги Ги Хуна, который не оставляет своих попыток и тянется за отставленной бутылкой, перехватывает его руку и заставляет посмотреть на себя. — Ги Хун, уход от реальности — это не самое лучшее твоё решение. Алкоголь поможет, но временно. Однако после возникнут необратимые проблемы для твоего физического и психологического состояния. А ты мне нужен живым.       — Психологического состояния… — почти для себя шелестит он. Следом горько усмехается, а в глазах его плещется тонна усталости и боли. — Конечно. Вот только зачем? Ты же всё равно в конечном счёте избавишься от меня и найдёшь другой объект для издевательств. Так зачем тебе моя жизнь? Я же вижу, с каким разочарованным взглядом ты смотришь на меня в последнее время. Словно на безвольную игрушку, что сломалась раньше времени, утратила своей ценности, так и не оправдав ожидаемого азарта, испортив всё «веселье».       Разбитость чужого голоса вкупе с грубой аналогией неприятно режет слух. Словно наждачкой по коже. Хван не мог понять, что вводило его в большее смятение, — подавленное состояние мужчины или его собственная реакция на него? По неизвестной причине становится тошно. И пока он пытался осознать первопричину своего нетипичного состояния, своей весьма неочевидной реакции на слова Ги Хуна, тот беспрепятственно освобождается из слабого захвата, встаёт и направляется к мини-бару за другой бутылкой.       Опомнившись, Ин Хо следует за понурой фигурой, но натыкается на неожиданное сопротивление. Утро только началось, но уже «радует» своим неординарным развитием событий.       — Не подходи, — с какой-то тёмной решительностью предостерегает Ги Хун, достав из выдвижного ящика со столовыми приборами нож.       Сон направляет на Ин Хо остриё лезвия и он останавливается на расстоянии каких-то жалких двух шагов от мужчины. Эта картина удивляет, но не настолько, чтобы растеряться окончательно. Он легко может отнять импровизированное оружие из дрожащей руки — стоит только выбрать подходящий момент.       — Ги Хун, опусти нож.       Несмотря на контроль голоса, тупая тревога не вламывается — плавно втекает и кружит у сердца сгустком. Но опасается он вовсе не направленного на себя ножа. Неопределённости. Той самой неизвестности, что рушит всякое понимание контроля. И его продолжает преследовать смутное предчувствие чего-то неприятного. Чего-то страшного в своей возможной неизбежности.       — Давай поговорим.       — Не о чем, — Ги Хун чуть приподнимает клинок — насторожился, когда Хван попытался сделать маленький шажок навстречу. Предупреждение сверкает бледными бликами перед лицом, вынуждая отступить. — Просто… оставь меня в покое. Хотя бы сегодня. Прошу…       В голосе мужчины слышится вселенская усталость. Без примесей, только это всепоглощающее чувство, которое, кажется, повисло реальным давлением в пространстве. Ги Хун поджимает губы, терзает ещё больше, поддаваясь влиянию расшатанных нервов. Ин Хо невольно копирует жест, копирует эту не присущую для себя привычку.       — Не могу, — и в ответ слышится который по счёту разбитый смешок.       Ин Хо не может… Ин Хо не хочет сейчас оставлять Ги Хуна одного. Привычка анализировать оказалась сейчас как-никак кстати: он считывает каждое микродвижение мужчины — эту сломленность и дрожь в голосе как признаки, — как верные симптомы надвигающейся беды. Той самой неизбежности, которую предотвратить хочется, которую предотвратить требуется, которую предотвратить необходимо.       — Знаешь, долгое время я считал тебя чудовищем, — начинает неожиданно безрадостно Сон. — настоящим монстром в человеческом обличье. Но, прожив с тобой под одной крышей несколько месяцев, я понял: это всего лишь маска. Одна из многих, — с какой-то неоспоримой уверенностью заявляет он.       И Ин Хо непроизвольно напрягается, когда понимает, к чему всё это может вести. Когда осознаёт, что всё это время — может, даже с самого начала — его анализировали в ответ.       — Ты прикрываешься властью, гордишься контролем и упрекаешь эмоциональность — но всё это только для того, чтобы поддерживать образ бездушного, неуязвимого монстра. Вот только…       Его смеряют взглядом, словно считывая какую-то истину или информацию о нём, словно… это он теперь здесь открытая книга и объект для наблюдения. Неприятное чувство.       — …Ты обычный человек. Всего лишь обычный сломленный человек, который решил привязать к себе другого такого же сломленного человека. Чтобы почувствовать себя чуточку лучше — лучше на фоне страданий другого.       Озвученная вслух правда не должна была вызывать никаких противоречий. Но почему же так хочется ответить что-нибудь в противовес?       Он насильно привязал к себе другую душу, позволил зависимости зародиться и продолжает поддерживать её слабое пламя; он многократно гасил и разжигал огонь борьбы в бывшем игроке, наблюдал со стороны, словно за лабораторным экспериментом — как же тот отреагирует на этот раз? Но продолжал лелеять в памяти ту отдачу, которую мужчина давал ему добровольно, тянулся в ответ — пусть и с небольшой толчком со стороны Ин Хо.       Именно это никак и не вписывалось в его устоявшуюся за годы модель поведения, не считывалось его системой отбора тех или иных проявлений вовне. Как программный сбой, вирус в системе, не поддающийся корректировке и утилизации. Появился внезапно и намертво въелся в прошивку, в программный код самого корня системы.       Неопределённое чувство волнения скапливается под сердцем, щекочет нервы, когда Ги Хун, не опуская руки, с силой сжимает рукоятку до побелевших костяшек.       — И у тебя получилось. Поздравляю, — звучит отчаянно-капитуляционно признание его победы, которая горчит на языке такой желчью, что хочется сплюнуть и прополоскать рот по нескольку раз. — Ты отнял у меня друга, отнял свободу, подавил волю в попытке подстроить под себя, отнял… — его голос дрогнул, а с лица не сползала кривая, болезненная улыбка. — И дальше продолжаешь забирать и разбирать на составляющие. Как ты и сказал: у меня ничего не осталось. Никого. Кроме тебя, разумеется.       Разбитый голос без привычной колкости, без привычной живой эмоциональной окраски — отнимает у самого Ин Хо какую-то часть веры в то, что ситуация поправима. Это станет самым великим его провалом, если окажется, что единственный за долгое время человек, приносивший ему непонятное удовольствие от одного только контакта с ним, — сломался. Окончательно. Бесповоротно. И вот тут — с осознанием любой, физической или ментальной смерти того, кто ценен, — закрадывается неподдельный страх. Тревога уже не кружит у сердца сгустком, она его полностью покрывает, покрывает своим ледяным ужасом.       Да, Ги Хун — его жизнь, его стремления и нрав — ценен для Ин Хо. Пусть и в своём извращённом понимании ценностей. Вот только Ин Хо никогда не желал смерти мужчине несмотря на то, что продолжал ломать. Раз за разом. Ожидал на давление ответной реакции. Потому и был готов к любому исходу. Но не ожидал смирения… Настоящего, пугающего до парализующего ужаса в каждой мышце его тела.       «Я же вижу, с каким разочарованным взглядом ты смотришь на меня в последнее время. Словно на безвольную игрушку, что сломалась раньше времени, утратила своей ценности, так и не оправдав ожидаемого азарта, испортив всё «веселье», — впиваются недавние слова Ги Хуна громким обвинением в своей голове.       «Стоит тому утратить своей ценности — стоит ему разгадать эту головоломку, — как он выкинет и забудет это забавное недоразумение, как будто ничего и не было. Как будто такого человека в его жизни никогда и не существовало», — резко всплывают собственные мысли-рассуждения, когда он только заполучил Ги Хуна в своё распоряжение.       Эта до абсурда противоречивая ситуация достигала апогея. Результатом была широкомасштабная не-из-вест-ность. Никакой власти, никакого контроля. Только пугающий своей неизвестностью грядущий исход. Исчерпывающий. Бесповоротный.       — И даже так… даже несмотря на все потери и полную опустошённость, я хочу сохранить то последнее, что у меня осталось — себя, — продолжает Ги Хун с каким-то неочевидным намерением. — Ту часть себя, что ещё до конца не отчаялась и готова бороться дальше. И я не хочу… Не могу позволить, чтобы и от этой надежды остался лишь прах. Ведь знаю, что рано или поздно ты заберёшь и её. Ведь ты всегда только забираешь и приносишь разрушения взамен. Тогда уж лучше я сам… сам…       Это не шутка и не кошмар наяву. Ситуация «SOS», что требует экстренных, абсолютно немедленных мер по предотвращению необратимого…       — Стой! — вырывается у Ин Хо по-настоящему обеспокоенное, когда Ги Хун меняет траекторию, и подносит лезвие к собственному горлу.       Ин Хо в мгновение ока сокращает расстояние между ними — даже быстрее, чем успевает это осознать, — и отрывает руку Ги Хуна от его шеи. Получает в ответ вялое сопротивление: ему не дают выхватить импровизированное оружие, стремясь вывернуться и завершить задуманное. В порыве отнять предмет, несущий в себе угрозу жизни — угрозу жизни самому вооружённому, — Ин Хо приходится несколько раз ударить худую кисть о столешницу, чтобы наконец добиться желаемого результата. Нож поблёскивает, отражая искусственный свет встроенных потолочных светильников, и с глухим звоном ударяется о столешницу, падает с звонким бряцанием на пол.       Его собственная ладонь прижимается к чужому горлу: взгляд скользит со светло-алых пятен на трясущейся руке — к смазанной, тонкой червонной нити на шее. Неглубокий порез, где тяжёлые, круглые капли формируются одна за другой — впервые отталкивая своим рубиновым отблеском — и лениво сползают вниз, к ключице, оставляя за собой такие же светлые, тонкие следы-дорожки. Сердце судорожно содрогается, делает кульбит, чуть не замирая при приземлении, и Ин Хо с неровным выдохом, не властный над собственной интонацией, выдыхает:       — Какой же ты… дурак. Просто невероятный идиот!       Он вновь прижимает ладонь к горячей шее, где алый резко контрастирует с бледностью кожи. Чувствует биение чужого пульса, который бьётся так же загнанно, который бьётся... Ведущей рукой продолжает удерживать правое запястье Сона, который брыкается и рвётся то в одну, то в другую сторону. Чтобы освободиться. Чтобы закончить начатое.       К счастью для Ин Хо, у заложника с самого начала не было достаточно сил для серьёзного сопротивления. К счастью, и огромному облегчению, Ин Хо стоял достаточно близко и успел вовремя среагировать, чтобы предотвратить неотвратимое.       — Отпусти! — пытается выдернуть удерживаемую в тисках руку Ги Хун, свободной упирается в плечо Хвана, в попытке отлепить от себя ведущего, который непоколебимой глыбой прижимает его к кухонному гарнитуру. — Отпусти! Оставь уже меня в покое, оставь…       С надломленным голосом появляется и отблеск слёз — они скапливаются неумолимо быстро, застревая на самом подходе, на глазах.       — Это ты, всё из-за тебя! Как же я тебя ненавижу. Ненавижу! Всё из-за тебя… из-за тебя… — срывается, колотит Ин Хо кулаком в грудь, словно стремясь пробить рёбра и проверить: а есть ли там сердце?       Ещё как есть. И даже бьётся. Особенно сейчас —когда на него смотрят эти бездонные глаза, в которых читается до неприятия знакомая боль: потерь, одиночества и всепоглощающей ненависти к самому себе.       — …из-за… из-за меня…       Ги Хун обессиленно опускает голову на плечо своего мучителя, что продолжает стоять неподвижно, ошеломлённый не только происходящим, но и той болью, которую источает из себя мужчина — и как неотвратно она проходит через самого Ин Хо.       — Они умерли из-за меня, они… все, кто умер из-за меня, приходят и приходят в кошмарах, они кричат и кричат и кричат, что это моя вина… это моя вина… — его плечи содрогаются, и ему ничего не остаётся, кроме как вновь вцепиться в того единственного, кто дарует и страдания, и спасение — в его единственного, ненавистного и вынужденно любимого палача и спасителя. В ведущего. В Хвана Ин Хо.       А Ин Хо не монстр. Вовсе нет. И даже тварь не близкая к нему. Он действительно просто человек. Слабый человечек, что не смог справиться с собственным одиночеством, найдя отдушину в присутствии другой живой души. Чужой, но до боли похожей на его.       Зачем же ему так необходима эта простая, но чем-то цепляющая, душа?       Ответ оказался до банального прост, до нелепого человечным — необходимость в тепле другой души. Необходимость в том человеке, который разморозил застоявшуюся жизнь в пузыре, в коем Ин Хо существовал последние несколько лет; который заставил Ин Хо добровольно выйти за пределы и кинуться в поток совершенно неизвестный, бурный по своей природе.       Ведь войдя в само пламя под названием Сон Ги Хун, получив его жар и отдачу, Ин Хо сам того не заметил, как обжёгся. Но боль эта не была отталкивающей — напротив, она затягивала ближе к источнику, зажигала в нём искру чего-то давно позабытого. Это одновременно пугало и будоражило, вызывая когнитивный диссонанс, разлад между желанием поддаться и уйти как можно глубже — или отстраниться и выстроить новую стену.       Игра в «горячо-холодно», где уже и не разберёшь, кто ведущий, а кто — ведомый. Впрочем, эти роли на протяжении всего их взаимодействия постоянно менялись.       — Ты прав, это твоя вина. И так будет всегда, — озвучивает жестокую правду вслух, прекрасно понимая неизбежность этого тяжёлого чувства; обнимает Ги Хуна, обхватывая правым предплечьем поперёк вздрагивающих лопаток, левой рукой отпускает запястье и зарывается в волосы на его затылке. — Но перед тобой всегда стоит выбор: и дальше позволять вине пожирать себя, поддаваться влиянию и действовать по её указке — или перенаправить вектор внимания на что-то, что будет нести в себе не столь разрушительный характер, что будет подталкивать вперёд вместо беспомощного хождения по кругу.       Сложно балансировать на нитях чужой души — перетянешь, и лопнут от напряжения. Эта тонкая хирургическая операция требует мастерской точности и глубинного знания своего дела. Любой дисбаланс — любая неверная эмоция или необдуманное действие — может привести к непредсказуемому результату, к катастрофе. Ин Хо уже убедился в этом. Но продолжает оперировать, будучи всего лишь любителем. Стремится предотвратить собственноручно организованный распад другой души.       Ин Хо даст Ги Хуну новую цель — перенаправит фокус, легализовав борьбу с тем, что не даёт покоя: борьбу с организацией. Ин Хо даст Ги Хуну эту возможность, разожжёт пламя, пускай и ложным поводом, потому что знает… Знает, что Игры уничтожить невозможно — они приобрели слишком огромные масштабы и власть по всему миру; человеческую алчность искоренить нельзя — рано или поздно все без исключения поддаются этому пороку.       

Вынужденное смирение всегда воспринимается остро. Человек, на кого давят и давят и давят, в конечном итоге не выдерживает этого давления. Оно провоцирует накопление внутреннего недовольства, из-за чего возможны два исхода: либо происходит взрыв — личность, загнанная в тесные рамки, не выдерживает и устраивает свою маленькую революцию; либо кипение доходит до другой критической точки, но взрыв происходит внутрь — начинается тихий, почти невидимый распад, когда человек угасает от собственного невыпущенного огня сопротивления. Самосожжение.

      Ин Хо даст Ги Хуну этот ложный повод для сопротивления — из необходимости. Потому что не может позволить ему умереть. Не может смотреть на его самоуничтожение.       Ин Хо сделает всё необходимое, чтобы пламя горело как прежде. Чтобы пламя горело.       — Ги Хун… я не хотел сломать тебя.       Мужчина, видимо поражённый услышанным, замирает в объятиях ведущего. Его плечи стали содрогаться слабее, и весь он будто задеревенел.       Разговор, приобретающий всё более откровенные нотки, заставляет Ин Хо невольно напрячься. Потому что отвык… Отвык от такого простой формы человеческого взаимодействия. Ведь изливать душу перед другим стало чем-то запретным и совершенно неестественным. Чем-то опасным. Особенно когда в коде человеческой прошивки заложена функция «ударь по больному». Стоит кому-то узнать о чьей-то слабости, — непременно воспользуется, если не из стремления навредить, так из любопытства. Именно поэтому Ин Хо учился на протяжении жизни скрывать и закрывать на замок отдельные части себя. А сейчас ему с трудом даётся провернуть ключ хотя бы в одной скважине.       — Я не разочарован в тебе и не считаю безвольной игрушкой. Я не собираюсь избавляться от тебя, и мне не нужен другой «объект для издевательств», — чувствует, как ладонь Ги Хуна сильнее сжимает ткань его футболки на плече. Словно он хочет что-то сказать — возможно, противопоставить или съязвить, — но просто-напросто не в силах сейчас этого сделать. — Потому что я хочу… хочу, чтобы ты был рядом.       «Ты обычный человек. Всего лишь обычный сломленный человек, который решил привязать к себе другого такого же сломленного человека. Чтобы почувствовать себя чуточку лучше — лучше на фоне страданий другого»       И это правда. Ин Хо не стал отрицать данное заявление, но и не будет признавать чужую правду вслух. Озвученного Ги Хуном заключения более чем достаточно, чтобы молча принять этот факт.       — И я даю тебе выбор — открытый, без тайного умысла: ты можешь и дальше вариться в своих страданиях — и дальше позволять вине пожирать себя, — но при этом без возможности освобождения от боли, ведь я не позволю тебе умереть; или… — он приподнимает голову мужчины со своего плеча, вытирая подушечкам больших пальцев слёзы, и заглядывает в пустоты пустот растерянного взгляда. — …ты можешь встать подле меня и попытаться разрушить систему изнутри.       Взор напротив начинает всё больше напоминать взгляд потерянного ягнёнка. Ги Хун обхватывает запястья Ин Хо — и он чувствует, как пальцы на его коже дрожат, — но не отстраняется и не предпринимает попыток сопротивления.       — Я даю тебе разрешение, Ги Хун — разрешение нарушить одно из правил и пойти против системы. Но я не встаю на твою сторону, не стану помогать: лишь буду наблюдать со стороны и предотвращать все глупые идеи, что могут привести к возможной твоей гибели.       — «Выбор… без тайного умысла»? — хрипловато отзывается Ги Хун спустя минуту размышления. — Нет, это не выбор… Лишь его иллюзия. Я делаю не выбор, а отдаю предпочтение меньшему из двух зол.       В маленьком пространстве между ними повисает тишина. На этот раз долгая и невыносимая.       Это предложение — максимум, что может позволить Хван для реабилитации чужого душевного состояния, а минимум — удерживать Ги Хуна от свободного падения, ведь тот добровольно шагнул с рыхлой почвы вниз. Мужчина смотрит на Ин Хо с прежней растерянностью, но и со смесью какой-то неопределённой эмоции. Выбор кажется очевидным, но в случае с Ги Хуном никогда нельзя говорить наверняка.       Каким же злом окажется для него Хван Ин Хо — меньшим или большим?       — Ты… Я отдаю предпочтение тебе, — шмыгнув носом, отвечает Ги Хун. — Но не встаю на твою сторону, — занимает такую же позицию в отношении Ин Хо.       — Хорошо… — как бы то ни было, с облегчением выдыхает он. — Это хорошо.       Витавшее в пространстве напряжение опускается на Ин Хо — он наклоняет голову, упираясь лбом о лоб Ги Хуна. Тот по-прежнему не отвечает ни согласием, ни сопротивлением. Они просто стоят, замерши в этой позе, дышат горячим воздухом друг друга, позволяя сформироваться добровольному тандему — тандему, что строится на взаимовыгодных отношениях, эмоциональной привязанности и нездоровой зависимости.       Выбор…       Предпочтение меньшему из двух зол было совершено и закреплено их дыханием.       

***

      Их сосуществование приобрело… некую стабильную окраску. Если такое понятие, как «стабильность» вообще можно было вплести в контекст из взаимоотношений.       Ги Хун ходил все эти дни с задумчивым видом, словно переосмысливая что-то. А переосмыслить ему, наверняка, требовалось немало. Особенно когда подкинутая цель так удачно перекликалась с прошлой.       Прошлое стремление и действия Ги Хуна отличаются от нынешних одной с виду неприметной деталью: до переломного момента Ги Хун принимал решения от отчаяния и страха, сейчас — толчком послужила сомнительная надежда, спровоцированная словами Ин Хо. Именно Ин Хо вдохнул в это пламя кислорода, своего кислорода, и благодаря ему оно как стало угасать, так и возгорается вновь. Именно Ин Хо стал тем, кто дал Ги Хуну новую цель под привычной обёрткой старой. И в отличие от предыдущего раза он сможет контролировать этот процесс. Если раньше Ги Хун пытался действовать один, где ненадёжными советчиками выступали страх и тревога, которые то и дело подгоняли своего травмированного носителя глубже, на дно, то сейчас… Сейчас Сон получил покровительство ведущего. Он получил его «разрешение» на активные действия — на борьбу против Игр, — и это стало бесповоротным отрезком, который он перешагнул, слепо принимая руку помощи от того, кто его на всё это и обрёк. Спаситель и палач в одном лице. Пытка и сострадание в одном симбиозе. Именно так. Ги Хун слепо принял единственную протянутую ему руку помощи, схватился за схожую цель, не зная, что оная является всего лишь плацебо. Ложное лекарство, что сшивает клочки души хлипкими нитями. Всё ради видимости. Но пока Ги Хун горит этой целью, пока неустанно стремится возложить свою жизнь на алтарь во имя других — на деле бежит и спотыкается, гонимый чувством вины, — это пламя будет возгораться и пылать снова и снова. До тех пор, поколь вновь не наткнётся на преграду, что может стать куда бо́льшей угрозой и потушить огонёк окончательно.       Пока Ги Хун горит целью и не знает, что гонится за неосуществимым не хочет признавать, что убегает от призраков прошлого, всё будет «в порядке». Какое-то время должно быть. Но после… Затем Ин Хо нужно придумать куда вескую причину «бороться», чем поощрение наивной мечты.       

Борьба — встреча. Встреча лицом к лицу со своим страхом, со своей болью.

      

Борьба Ги Хуна — бегство. От себя. От вины, что разъедает душу.

      До поры до времени Ин Хо позволит Ги Хуну побегать. Но после — столкнёт с жесткой реальностью. Но на этот раз не потому, что хочет «загасить и разжечь», а потому, что это — единственный способ открыть ему глаза. И если тот не придёт к этому самостоятельно и добровольно, то с наводкой и принуждением Ин Хо. Ведь так долго продолжаться не может. Что-то нужно делать с этой трагедией самоотверженности во плоти. Но не сейчас.       Но не сейчас…       

***

      Спустя неделю после инцидента на кухне их сосуществование друг с другом не оставалось натянутым, но стало сложнее. Будто вышло на какой-то новый, неизвестный никому из них уровень. Разрешение «бороться» не отменяло прошлого. Ги Хун с той же насторожённостью воспринимал действия Ин Хо: вздрагивал, когда Хван к нему прикасался или обнимал со спины. Но не отстранялся. Вот только это бездействие словно носило в себе не прежний характер подавленности и вынужденного послушания, а… приобрело личные нотки заинтересованности? Ин Хо показалось, или Ги Хун взаправду решил понять его природу заинтересованности в нём? Только вот этот интерес скорее носит решение не понять своего врага из желания сблизиться и полюбить, а из стремления сблизиться, чтобы понять и через это понимание разрушить систему. Однако, не стоит исключать и такой вариант, что это может быть стремление сблизиться, чтобы понять и — по возможности — добить.       В то утро Ин Хо сидел в гостиной с горячей кружкой только что заваренного оксу-су-чхона, лениво листал страницы одной давно прочитанной книги. Он никак не отреагировал, когда в помещение зашёл Ги Хун, сел на диван с другого края и стал без интереса листать канал за каналом, пока не наткнулся на свадьбу в какой-то глупой комедии. Сцена была неестественно яркой и счастливой. Сон замер на мгновение, и Ин Хо мог лишь догадываться о чём там размышляет мужчина, наблюдая за тем боковым зрением.       — У тебя было так же?       Ги Хун выключил телевизор резко, и в неожиданно образовавшейся тишине его голос прозвучал как выстрел.       Ин Хо поднял глаза на уже потухший экран, встречаясь с отражением выжидающего взгляда.       —Что именно? — уточняет он, хотя догадывается о сути вопроса. С того момента, как Ги Хун появился в поле зрения и сел рядом, его внимание плавно перетекло с происходящего в книге на бывшего игрока.       — Вся эта… мишура. Свадьба. Семья.       Это был уже второй за неделю раз, когда Сон пытался разузнать об Ин Хо больше. Именно разузнать. Не любопытство, носящее в себе обычный человеческий интерес к жизни другого, а чёткое намерение узнать своего оппонента.       — Ты как-то упоминал жену. Значит, ты был в браке, — продолжает пользоваться теми скудными крупицами знаний, что имеет.       — Был, — подтверждает Ин Хо и замолкает.       На некоторые долго тянущиеся секунды тишина повисает в пространстве и впитывает все тихие звуки, отчего те будто начали звучать на пару децибел громче обычного. Тут, вопреки ощущениям, слышится мерное тиканье механизма времени. Там, за окном, радостное щебетание птиц.       Не вопрос, новый тест — проверка на прочность. Сбор и оценка данных. Для поиска слабостей, для поиска своего рычага давления.       — Но если ты хочешь подробностей — плати, — встречается напрямую с вопросительным взглядом. — Любая информация должна иметь достойную плату.       Особенно когда причина сбора этой информации носит личный, корыстный умысел по отношению к самому обладателю.       — Прошлый раз я могу не брать во внимание. Но если ты собираешься и дальше любопытствовать и ожидаешь правдивого ответа — плати свою цену.       — И какова же «цена» за историю твоей жизни? — сквозит в вопросе лёгкое раздражение.       — Твои личные границы. Посягая на личное, будь готов отплатить тем же, — поясняет Хван в ответ на новый взгляд непонимания.       — Ты уже воспринимаешь мои личные границы как свои. И давно.       — Может быть. Но тут речь скорее о твоём добровольном согласии.       В пространстве между ними снова повисает тишина. Непонимание сменяется неприкрытым замешательством. Ги Хун привычно хмурит брови, пока в мыслительном процессе почти слышимо крутятся винтики.       Речь тут вовсе не о личных границах мужчины, которые Ин Хо нарушал и нарушает с завидной частотой. А о разрешении. Добровольное разрешение Ги Хуна на своё личное пространство и на него в нём. Если прежде Ин Хо действовал без явного согласия мужчины, то сейчас, когда он получит его, Ги Хун — осознанно или нет — станет своего рода соучастником. Сделает маленький, едва ощутимый для него самого, но значимый для Ин Хо шажок навстречу. Да, с очередным толчком со стороны, но главное — самостоятельно и осознанно. Ложное представление выбора, где варианты кажутся безобидным лотом.       — Ты хочешь… моего разрешения?       Ин Хо лишь кивает, кажется, вгоняя Ги Хуна в ещё большие сомнения. Видимо, этот несвойственный ему молчаливый ответ сразу бросается в глаза мужчине. Тот зажёвывает губу, вглядываясь в одну точку перед собой, и принимает давно просчитанное решение:       — Ладно. Считай оно твоё.       — И что же именно ты хочешь услышать? — решает больше не затягивать с прелюдией, сразу переходя к осуществлению условий только что закреплённой сделки.       — Всё.       Посмотрим, что из этого выйдет.       Доверять прошлое тому, кто наверняка может им воспользоваться против тебя самого же — опасная авантюра. Глупая и самонадеянная, если заранее не учесть и не подготовиться к возможным последствиям. Больше походит на безрассудство Ги Хуна, не Ин Хо. Но коли бывший игрок решил сыграть новыми картами, ведущий не станет отступить и примет этот вызов.       Но тем не менее… Как не отстраняйся, сколько масок не надевай, боль остаётся болью, остаётся там, где её оставили — под замком непрожитых эмоций. Убитых и рассеянных Ин Хо лично.       И вот он погружается в это море боли вновь. О, а оно цело, ещё не высохло за столько лет, как гравием не посыпай, оно всё там. Омывает Хвана пенящимися волнами печали во снах и шепчет незаглушимое: «ты должен был быть рядом». Потому кошмары и обходят его стороной. Он сам успешно справляется с тем, чтобы порождать своих демонов, которые приходят, стоим им проголодаться. И сколько их не избегай, а при встрече сколько не корми — всегда голодны и могут руку откусить коль пища не пришлась по вкусу.       У Ин Хо своя вина — свой грех, — терзающая его душу, точнее то, что от неё осталось. Это болезнь, что стала хронической и воспаляется каждый раз, стоит внешним фактором задеть тот самый триггер. Принятие давно утратило своей перспективы, уступив место сожительству с травмой.       Да, эта боль никогда не затянется, никогда не угаснет, она всегда будет накрывать то зловещим штилем, то цунами, то засасывать в водоворот самокопания и уничижения. Неразрешённое горе. Руминация. Самопрощение — недостижимая цель.       А воспоминания свежи. Они висят в багровой рамочке и им выделена самая большая комната из всех возможных в его личном дворце памяти. Эта комната не закрыта, сколько замков не вешай, а дверь всегда открывается с мерзким скрипом, откуда тут же тянется затхлый воздух пережитого отчаяния и мук.       Он помнит тот злосчастный день до мельчайших подробностей… Это был солнечный и чертовски жаркий, нехарактерный своему сезону, день. Последняя неделя октября. Кровавые игры закончились, его привезли в город и Ин Хо тут же ломанулся проверять номинал выигрышной карты, а как убедился, что произошедшее не было кошмаром, отправился в больницу. Вот только настоящий кошмар поджидал впереди.       Он не успел.       Подбежал к ресепшену, назвал имя жены и номер палаты, готов был отдать всю выигрышную сумму, кричал, что он смог, смог достать нужные для операции деньги, лишь бы поскорее спасти свою супругу от костлявых рук смерти… Но следом последовал лишь извиняющийся, тихий голос сотрудницы с обрывающим всё:       «Она умерла четыре часа назад»       Четыре часа… По-настоящему проклятое число, полностью оправдывает свою репутацию. Стадия принятия за стадией сменяли друг друга как положено, вот только на четвертой ход был остановлен визжащими тормозами. Он не готов был принять, смириться со смертью жены. Как с таким вообще можно смириться?! Как можно спокойно продолжать жить дальше, когда его жена и его нерожденный ребёнок погибли за четыре часа до возможного спасения? Когда он сам не то, чтобы не спас их двоих, а не был даже рядом?       Он не был рядом, когда его жена умирала в муках, зовя своего мужа, что был в нескольких тысячах километров и даже не знал об этом.       Судьба — поистине злая миледи. Его жена умерла тридцать первого октября, в последний день месяца, что стал для Ин Хо лишь мрачным напоминанием, которое невозможно было стереть. А затем появился Ги Хун, чья дата рождения при просмотре сведений об новых участниках стала бельмом на глазу.       О злая, злая миледи.       Сон Ги Хун стал победителем тридцать третьих Игр.       Сон Ги Хун оказался упрямым и до мозга костей человечным человеком.       Сон Ги Хун вернулся и сотряс застоявшийся пузырь фрустрации, в котором добровольно поселился Хван Ин Хо.       Сон Ги Хун стал тем, к кому Ин Хо захотелось вновь протянуть руки, вместо того, чтобы оттолкнуть как можно дальше.       Сон Ги Хун стал его личным спасением и проклятием — его личной силой и слабостью.       Именно поэтому, обретя того, кто напомнил Хвану какого это жить, пусть со всеми вытекающими плюсами и недостатками, — он не мог и не может потерять эту живую душу впредь. Она его и принадлежит ему по праву обладателя. И он готов внести за эту любую цену — пусть даже то будет значить отдать всё, что он имеет. И материальные вещи тут роли совершенно не играют. Единственное, что осталось и что он может отдать — и если того потребует случай — себя. Свою волю и душу в ответ, если того потребует другая.       Он достал свою самую тёмную, самую пульсирующую боль и предоставил на блюдце с красивенькой голубой каёмкой под видом сухих фактов, без грамма лишних эмоций, чтобы не дай бог зацепиться, чтобы не дай бог показать, что рана не до конца затянулась и до сих пор болит при прикосновении.       Ги Хун ведь герой. Личный спаситель для Ин Хо, который не подозревает, что владеет равной Хвану силой — влиянием. Влиянием, которое работает как в одну, так и в другую сторону.       По крайней мере пока не подозревает. Или уже догадывается, но ещё не воспользовался в полной мере.       И раз Ги Хун пытается казаться праведником — пусть примет боль такого же человека, как и все, пропустит через себя и взвалит на свои плечи. Примет его, Хвана Ин Хо, боль.       — Я сожалею.       Не смотря на все ожидания — данный исход, откровенно говоря, стал неожиданностью.       Ин Хо копирует мимику мужчины, приподнимая в удивлении брови. Ги Хун, кажется, озвучил слова сожаления быстрее, чем сам успел того понять. Сон, верно осознав, что было сказано и кому были произнесены слова с подобным смыслом, отвернулся, всматриваясь в прежнюю точку перед собой. Скорей всего костерит свой язык без костей, который часто живёт своей жизнью и не слушает хозяина.       «Я сожалею»       О сколько раз Хвану довелось наслушаться в своё время этого сожаления — чужого сожаления, что произносили чужие языки чисто для формальности или общепринятой «вежливости». Были безусловно и те, кто в самом деле сочувствовал горю вдовца, но это не отменяло того, что сочувствие и поддержка не помогали. Вся эта жалость так ему тогда приелась, так было тошно из-за лишнего напоминания неотвратимости произошедшего, что хотелось не выть от боли и подавляющей безысходности, сколько рвать и метать: вырвать эти лживые языки, кои извергали токсин обмана. И один раз он даже сорвался. Вот только не на ту, на кого следовало бы…       «Сочувствую»       «Мы сожалеем»       «Мне не понять твою боль, но…»       

Слова сожаления — странная вещь. В своей искренности они часто бывают беспомощны, а в своей формальности — лживы. Для того, кто носит в себе шрам от потери, «мне жаль» — это не бальзам, а ключ, вновь отпирающий дверь в ту самую комнату боли, из которой нет выхода.

      

Слова сожаления похожи на надгробные речи, произносимые над живым человеком, на попытку закрыть дело, которое для него никогда не будет закрыто. Каждое «мне жаль» служило напоминанием, что он — это его трагедия.

      Сожаление — валюта, в которой расплачиваются те, кто не в долгу. Оно дешёвое для дающего и бесценно тяжёлое для принимающего. Потому что принять его — значит признать окончательность своей потери. А услышать «мне жаль» — всё равно, что вновь получить пощёчину от судьбы. Вот почему Ин Хо годами отказывался от этой валюты, предпочитая банкротство одиночества калечащей милости чужих слов.

      Однако…       «Я сожалею»       Однако его «сожалею» прозвучало будто иначе. Оно было произнесено не из жалости и не из стремления утешить. Знакомое слово, которое несло в себе факт признания боли — признание его, Хвана Ин Хо, боли, что перекликалась и пульсировала в другом. Была отличной, но несла в себе тот же смысл потери родного человека.       Наверное, этого простого понимания ему и не хватало всё это время. Простого подтверждения, что несло в себе: «я вижу тебя и твою боль, а не эту трагедию, которая ею тебя и наградила». Вот так просто… Так просто это слово из отрицательного приобрело совершенно другое значение.       — Спасибо.       Это был первый раз, когда он был по-настоящему благодарен в ответ на слово, что несло в себе раньше только ещё больше терзаний.       Травма, конечно, никуда не делась. Она была там — в этой же большой затхлой комнате с потрескавшимися стенами, где в моментах очередной руминации вместо слёз на голову сыпалась извёстка. Но боль стала словно тусклее…       Стены не рухнули, боль не испарилась, но в густой, удушающей атмосфере этой комнаты будто открыли форточку. Не окно настежь — нет, Ин Хо бы не вынес такого ослепительного света. Но крошечный проём, в который ворвалась струя холодного, свежего воздуха. Он не выгонял затхлую тьму, но разбавлял её, делал дыхание возможным. И известка с потолка сыпалась теперь уже не сплошными ошмётками, а редкими, отдельными крупинками.       Впервые за долгие годы он не задыхался.       Его боль была всё тем же навязчивым гулом, заполнявшим всё существо, но теперь в нём появился просвет. Кто-то другой услышал его частоту и ответил на неё. И от этого эха одиночество стало меньше на один градус.       Но, к сожалению, идиллия всегда краткосрочна. А мысль о постоянном контроле всегда врывается резким напоминанием, что сбивает с ног и ставит на место.       Ин Хо, верно опомнившись от неприятного наваждения, что отдавало той же тупой ноющей пульсацией, но которая будто получила небольшую дозу морфина, посмотрел на обескураженного мужчину. Похоже, для Ги Хуна потрясений на сегодня достаточно, поэтому не помешало бы развеять и эту туманность, коя накладывала на Ин Хо росу ложного представления — представления, что у ведущего ещё осталась маленькая человеческая крупица души, что желает чьего-то спасения.       Он читает это сейчас по взгляду напротив.       Ему не нужно ни это пустое спасение, ни лекарство от медленно затягивающейся раны, ни чужая надежда. Ин Хо знает, кто он, что сотворил и что продолжает делать. Он варится в этом уже настолько долго, что сама мысль о его «спасении» как о чём-то возможном кажется не столько до смешного нелепой, сколько обречённо недостижимой. Ведь любые подобные позывы извне он автоматически отвергает. Не даёт возможности — и малого шанса — на то, чтобы кто-либо мог проявить жалость как к жертве, которая нуждается в помощи.       — Твоё извечное сострадание даже к таким, как я, поистине прелестно, — ровный голос Ин Хо разрезает неловкую тишину и бьёт хлыстом даже по собственным ушам. — Твою эмпатию одновременно можно обозвать и даром и проклятием. Вот только…       Ин Хо встаёт и сокращает расстояние, нависает над вмиг напрягшимся мужчиной.       — …Ги Хун, всегда помни, вбей себе в голову как истину безоговорочную и неоспоримую: твоё навязанное спасение исправно работает только тогда, когда человек жаждет его получить. В ином же случае ты наткнёшься на шипы отвержения и порицания.       Любые позывы спасения извне он автоматически отвергает. Отталкивает от себя людей, чтобы те не лезли и не видели эту тлеющую надежду, обложенную стотысячными цепями; чтобы не чувствовали этот смрад разложения отмерших отростков его души.       Ведь только за счёт этого тщательного выстроенного ограждения он и держится. Никому не позволяет преодолеть эти холодные, толстые бетонные стены, что служат ему одинаково спасением и могильной плитой.       Самопогребение.       Памятник, что он поставил лично для себя при жизни.       Именно так... Это море боли никогда не высохнет и будет омывать Ин Хо до конца жизни. Но с Ги Хуном… у того своё море, точнее — целая бездна боли, в которой таятся и монстры-стражи в виде страхов, и бестии в виде самоосуждения. Но вместе… их собственное грызущее одиночество отступит пред чудищем пострашнее — и нет, это любовью не назовёшь, в их случае она невозможна. Это скорее извращённая её версия, что именуется ничем иным, как одержимость, с одной стороны, и зависимость — с другой. Взаимовыгодный союз. Вот только осознал и приял его пока только один, второй же только на стадии принятия, поглощён сомнениями и ещё пытается по старой привычке бороться с установившимся — с самолично подписанным же — порядком.       Разрушающие и привычные условия для одного, скоро станут родными и для другого.       Куда приятней прятаться от боли своей в боли другого. Ведь так она успешно маскируется, срастается с общим гнетущим фоном и становится незримой для чужих глаз, которые как раз начали активно анализировать и собирать информацию, где результат — либо отвергаемое спасение либо окончательная погибель.       

***

      — Нет, — Ги Хун перехватывает запястья Ин Хо, что наглым образом залезли под водолазку и стали гулять по голому телу, ощупывая всё, до чего только можно было дотянуться.       На следующее утро Хван забрал новый костюм Ги Хуна из ателье. Это был заказ на классические чёрные брюки и серую водолазку. Также новый образ его помощника состоял из кожаных перчаток, тёмного макинтоша с одним лишь незначительным отличием — белой полосой, что шла вдоль линии кроя замка, — классических кожаных челси и матовой, без излишеств, маски. Весь этот собранный стиль, что имел прямую схожесть с дизайном Фронтемна, но отличался какими-то своими малыми, но индивидуальными деталями, был оценен Ин Хо как удовлетворительный. Между тем, когда с примеркой было покончено, а Сон стал выправлять из заправленной в брюки водолазку, в глаза бросился старый шрам, что расположился на левом боку бывшего игрока. Тот самый шрам, что поставил точку в финале тридцать третьих Игр. Тот самый шрам, что оставил Сан Ву — хвалёный в своё время друг детства Ги Хуна. Игрок 218 — на кого Ин Хо делал свою, тайную ставку. Не из-за прибыли, как VIP-ы. Просто анализировал и строил догадки из мрачного любопытства, что носило в себе желание утолить скуку. И тогда… Хван ошибся. Это не было его первой ошибкой, однако почему-то именно этот фактор неожиданности его обескуражил более всего. Тогда он не то, что не мог предугадать победу игрока четыреста пятьдесят шесть, сколько — какое влияние Сон Ги Хун окажет следом на застоявшуюся жизнь в его пузыре.       Ин Хо подходит со спины мужчины, не издав ни звука, беспрепятственно проникает ведущей рукой под водолазку, чувствуя тыльной стороной ладони мягкий хлопок ткани, а лицевой — нежную гладкость тёплой кожи, что контрастирует с грубым рубцовым образованием на боку. В моменте накрывает совершенно неожиданное желание стереть чужой след, что служит напоминанием владельцу о том моменте. Что служит напоминанием — кто его оставил. Ин Хо непроизвольно сжимает пальцы сильнее. До этого замерший Ги Хун вздрогнул от напора, сминающих его бок пальцев, и дёрнулся в сторону, верно стремясь отстраниться от дискомфорта. Ин Хо прерывает чужое стремление в зародыше, обхватывает туловище Сона второй рукой, проникая следом и располагаясь на грудной клетке, делает резкий поворот к зеркалу, что мужчина в его руках чуть не теряет равновесия.       — Почему «нет»? — интересуется Ин Хо в ответ на тихий протест. — Твои личные границы — мои. Ты сам добровольно продал их в обмен на возможность открыто копаться в моём грязном белье.       — Вот только почему… — Ги Хун цепляется за запястья ведущего, бросает возмущённый взгляд, который Ин Хо ловит в зеркальной глади напротив. — Почему всё наше взаимодействие обязательно должно скатываться в эту параллель?       — В какую «параллель»? Ги Хун, это просто прикосновения, а уж какой ты там на них накладываешь смысл, зависит только от тебя самого, — чужие пальцы впиваются в кожу, но никак не препятствуют дальнейшим действиям. — И что же именно тебя смущает в данной ситуации? — Ин Хо нарочито медленно проходится широкой ладонью сверху вниз — с груди к поджавшимся мышцам пресса.       — Но ты… Ты делаешь это с конкретным намерением. И носят твои «просто прикосновения»… свой извращённый умысел.       Выдыхает следом неровно Сон и прерывает зрительную связь, отворачивая голову от зеркала, когда вторая рука поднимается выше, сминая мышцы груди.       — И это неестественно… — чуть тише добавляет он, поджимая следом губы.       — Что такого «неестественного» ты здесь увидел? — продолжает Ин Хо свой допрос, опуская внимание чужих слов про конкретные намерения и умысел. Цепляется за куда более интересную для развития тему.       — Мы оба мужчины, — высказывает тот очевидную вещь так, будто Хван не видит элементарного.       — Это не аргумент, — парирует он, тянясь ближе, к уху съёжившегося Ги Хуна. — И открою тебе секрет, что это более, чем естественно. Ведь однополые отношения встречаются даже в природе среди сотни особей разных видов.       Ги Хун возвращает взгляд, скептически приподнимая брови.       — Ты меня пытаешься надурить? Потому что звучит это как очень плохо продуманное враньё, —почти с детской недоверчивостью интересуется Сон.       — Нет, — продолжает ленивые поглаживания, забавляясь с реакции Ги Хуна: как он пытается выглядеть внешне возмущённо, но как его выдаёт в ином случае дёрнувшийся кадык, лёгкая дрожь или щёки, что покрылись едва уловимым румянцем. — я говорю правду. Может, как-нибудь дам тебе почитать статью об этом. Хочешь?       Он с тихим смешком выдыхает мужчине прямо в ухо, не спуская своего цепкого взора с замешкавшегося другого в зеркальном отражении.       — Н-не интересуюсь, — выдавливает из себя хрипловатое Ги Хун, после прочищает горло и снова отводит взгляд.       Очаровательно.       Ин Хо в который раз убеждается, как же ему нравится реакция Ги Хуна в ответ на свои слова и действия. Любая реакция. Но больше всего та, что вызывает так усердно подавляемое смущение вкупе с собственным замешательством. Потому что именно то, что плохо изучено и так тщательно скрывается, хочется раскопать и изучить со всех сторон.       — Сколько ещё ты собираешься это делать? — щетинится Ги Хун, нервно вздрагивая и напрягая и без того напряжённые мышцы, когда Ин Хо кружит одними только подушками пальцев у ореолов, в опасной близости от них.       Подобные прикосновения могли бы даже восприниматься как ненавязчивые, если бы Ги Хун не реагировал так остро, подогревая почти научное любопытство Ин Хо своим откликом.       — Ги Хун, подними голову, — в его голосе нет ничего от прежнего веселья или просьбы. Только приказ, что был произнесён ровным тоном, безапелляционно.       Резкая смена тональности голоса подействовала на мужчину моментально. Ги Хун выполнил наказ и явил в отражении свои щенячьи глазки, в которых поселилось опасение. Интересно, терзается ли он в раздумьях, чем накликал немилость ведущего, которая является всего лишь показным представлением? Где на деле Ин Хо просто продолжает с ним играться. Или его всего-навсего ошарашила внезапная смена чужого тона голоса?       — Давай проверим твою покорность на прочность. — довольно предлагает Хван, утолённый зрелищем послушания мужчины. — Даю тебе десять секунд. За этот короткий промежуток времени, чтобы я ни сделал, ты должен это принять, сохраняя зрительную связь со мной. Если выдержишь, то пройдёшь проверку на сто баллов и можешь быть свободен. Но если отвернёшься — отсчёт начнётся снова. И будет повторяться раз за разом до тех пор, пока у тебя наконец не получится выполнить эту несложную задачу.       Спектр эмоций потрясающий: непонимание сменяется отрицанием, а оно — раздражением. Сложная смесь, коя с трудом переваривается Ги Хуном и его парой хромых нервных клеток.       — А у меня есть другой выбор? — тем не менее пробует Сон найти лазейку.       — Конечно. Вместо обещанных десяти секунд я могу предложить двадцать. Что скажешь?       С раздражённым цоканьем и обречённым вздохом Ги Хун принимает очевидное решение.       Меньшее из двух зол, значит?       Мини-игра началась.       — Десять, девять…       Ин Хо не торопится, оглаживает и наминает грудь, отчего ногти на его запястьях впиваются ещё сильнее, что оставят, наверняка, по окончанию — углубления-ободки.       — …восемь…       Основание левой ладони проходится по рёбрам вниз, делает дугообразный оборот и возвращается бумерангом. Случайно задевает ногтем затвердевший сосок и Ги Хун с тихим, не то мычанием, не то сдавленным всхлипом, опускает голову, ёжится, сводя плечи вперёд.       Кто бы знал, что эта ненамеренная неточность окажет столь восхитительный эффект и продлит сеё увлекательное зрелище чуточку подольше.       — Ги Хун, подними голову. Мы начинаем сначала.       Его второй наказ исполняют уже не с той покорностью и опасением — а скорее с отчаянным желанием и упрямой решительностью поскорее закончить это сомнительное удовольствие.       — Десять, девять…       Он возобновляет прерванные действия: следует по той же траектории, но на этот раз аккуратнее — проходится мягким ребром ладони по тому соску, притираясь как бы извиняючи.       — …восемь, семь…       Кружит подушечками пальцев вокруг ореолов подмечая, как грудь Ги Хуна стала вздыматься чаще, а нижняя губа поджата — скорей всего из страха снова издать какой «неподобающий» ситуации звук.       — …шесть…       Растирает соски, вминает в грудь. Ги Хун еле сдерживает порыва отстранится, дёргано вдыхает, задерживая дыхание будто это поможет не чувствовать и не принимать участие в происходящем.       — …пять…       Ин Хо, не отрывая взгляда, ведёт носом по пульсирующей ярёмной венке, останавливается и прикусывает мочку уха вместе с тем оттягивая и выворачивая чувствительные бусины до заломленных бровей и прерывистого выдоха, оборванного болезненным шипением.       — …четыре…       Одной рукой продолжает нехитрые манипуляции, пока другая спускает по грудине ниже, останавливаясь на напряжённом животе и танцуя пальцами по торсу.       — …три…       Пока правая рука продолжает царствовать наверху и оглаживать грудные мышцы от нарочитого медленных, едва ощутимых прикосновений до давящих и наверняка болезненных, левая находит тот самый рубец на боку и потирает, словно это помогло бы стереть физический след деформации.       — …два…       Правая ладонь оставляет истерзанную грудь и спускается следом — на тонкую талию невольного участника мини-игры. Пальцами проходится по кромке ткани брюк с высокой посадкой, натянутой ремнём.       Отсчёт подходит к концу, а желание продолжать распаляет мысль проигнорировать собственные установленные правила.       — …один с половиной…       Делает небольшое послабление в свою пользу под страдальческий выдох нетерпения со стороны Ги Хуна. Хван оставляет лёгкое прикосновение губ на сгибе его шеи, ловя настороженный взгляд, стоит пальцам, что до этого только очерчивали край, — поддеть ткань и кончиками проникнуть внутрь, огибая по траектории пупок.       — …один.       Он едва успевает подняться обратно левой рукой, чтобы прокрутить меж костяшками сосок, как Ги Хун тут же вырывается из его охвата и спешно отшатывается в сторону, спотыкаясь о собственную ногу на ровном месте. Чуть не впечатывается лицом в стену, в которой находит временную опору. Дышит сбивчиво. Смотрит загнанно, словно замученный щенок, которого истязали несколько часов к ряду. Какой, однако, бедняжка. Глядишь, Ин Хо ещё не выдержит и пожалеет.       — Думаю, твоё усердие можно оценить на восемьдесят семь баллов из ста, — выжидает ответного слова, но не следует даже колкости.       Ги Хун старается восстановить сбившееся дыхание и теперь по собственной воле не спускает глаз с ведущего. Ведь зрительную связь безопаснее поддерживать на расстоянии, нежели в непосредственной близости, где каждый твой вздох и вздрагивание на счету.       — Неужели эти прикосновения с «извращённым умыслом» были настолько тебе противны, что лишили дара речи?       Как комментарий так и насмешливый вопрос повисают в пустом пространстве между ними. Проигнорированные не то из нежелания отвечать, не то — из-за состояния взбудораженности.       Ин Хо больше не ожидает, что ему ответят. Он оставляет мужчину проживать только что пережитый опыт наедине с собой и своими мыслями. Наедине со своими ощущениями, что не сходятся с прежней системой представлений.