Избавиться от оков любовного аддикта

      Тихий щелчок закрывшейся двери и Ги Хун съезжает вдоль стены на пол. Сердце охватывает тахикардия, а жар с щёк расползается до ушей. Только выровнявшееся дыхание сбивается вновь.       «Неужели эти прикосновения с «извращённым умыслом» были настолько тебе противны, что лишили дара речи?»       Чужой бархатный голос не пропадает, продолжая звучать мелодиями-насмешками, что непрерывно напоминают о случившемся несколько минут назад. Как будто такое можно забыть так скоро и так просто...       Прохлада чужих ладоней вызывала сперва естественные на разницу температур мурашки. Но после — порождало противоречивое чувство тепла, что до сих пор опаляет кожу своими фантомными прикосновениями и тянет едва ощутимым, неведомым трепетом внизу живота.       Тотальный пиздец.       Это не просто предательство собственного организма — который тянулся каким-то внутренним, неконтролируемым волнением в ответ на действия, что несли в себе нежность и жестокость в одном проявлении, — но и окончательный крах какой-то его частицы, что до конца боролась с этой неизвестной угрозой.       Хуже контекста их «сделки» было только осознание — горькое осознание, что прежний мотив прикосновений его мучителя воспринимался телом не так остро, как сознанием. Это ведь… Это какая-то злая шутка! Хотя, нет. Обыкновенная уловка ведущего. Тот столько пыхтел со своим контролем и даже не скрываемыми манипуляциями, что душа Ги Хуна не выдержала и всё же сломалась. Привязалась к тому единственному, кто причинял боль и успокаивал. Без ведома своего хозяина капитулировала, не только добровольно сдалась в руки мучителя, но и с зарождающимся благоговением принимала чужую отдачу, направленную только на него, Сон Ги Хуна, и никого другого.       Он опускает голову, утыкается лбом в колени и жмурит до мерцающих пятен глаза. Отвращение к себе плещется каким-то детским отчаянием, желанием расплакаться от противного чувства, когда всё идёт не так, как того хотелось.       А в голове всё бьётся мысль-отрицание. Пульсирует и перегоняет по артериям доводы «против», что расщепляются и возвращаются по венам сухими фактами, кои врезаются в сердце. Кои не давят, а остро вонзаются в само нутро. Это уже не тяжёлые догадки, это острое и ясное осознание, причиняющее настоящую боль.       Собственная разбитость от недавно пережитого срыва никуда не делась. Лишь притупилась, уступила первый план прежней цели, но с новой предоставленной открывшейся ему возможностью. Принимать из чужих рук — из рук ведущего — эту подачку было… Не совсем так. То не было похоже на подачку, какие бы поразительные сходства его обречённый ум не находил. То было… отчаянной попыткой спасти? Повод для стимула жить дальше? Звучит как абсурд, где у Ги Хуна до сих пор с трудом ложится на понимание, как человеческие качества могут увязываться в одной связке с личностью Хвана Ин Хо.       Вот только…       «Ги Хун… я не хотел сломать тебя»       «Потому что я хочу… хочу, чтобы ты был рядом»       «Спасибо»       Вот только в те редкие моменту Сону не казалось, он отчётливо видел какую-то треснувшую броню в идеальном образе Ин Хо.       «В конце концов ведущий оказался обычным сломленным человеком. Человеком, который решил привязать к себе другого такого же сломленного человека. Чтобы почувствовать себя чуточку лучше — лучше на фоне страданий другого. Чтобы раствориться в одиночестве и травме другого, избегая своей», — но от этого понимания не становилось легче. Оно не отменяло симптомов имеющегося результата действий и дальнейших намерений ведущего.       

Симптом — следствие болезни. Он указывает на её наличие, иногда — на её природу, но не предлагает лекарства. Ни реального, ни утешительного. Это не диагноз, а лишь плавающие догадки. И оттого с болезнью сложнее бороться. Страшнее осознавать, что она неизлечима, а её корни глубоко врослись, став частью самого организма носителя.

      Хван Ин Хо одержим мной.       И эту мысль ещё можно было осознать и переварить. Пугала ли она? Несомненно. Однако была логичным вердиктом всех их взаимодействий на протяжении длительного времени. Но:       Я начинаю зависеть от него…       Нет, скорее:       Я завишу от Хвана Ин Хо. Не только физически, но теперь и эмоционально.       И вот это понимание сотрясало всё. Все его внутренние хлипкие опоры, все уцелевшие нервные окончания. Это ясное понимание, на которое не ложились никакие оправдания, никакая вуаль искажённого представления, — просто ошарашивало своим неприкрытым образом. Вульгарно явило истинное обличие, что не поддавалось корректировке или сокрытию неприглядных углов.       «Как это возможно?!», — яростно пульсировал вопрос, на который всегда ответом было — причина в чужом подавляющем влиянии.       «Как с этим бороться?..», — шли вслед отчаянные нотки. И на этом — наступало затишье. Глухое, безысходное.       Нет лекарства от этой ходячей болезни по имени «Хван Ин Хо» — можно, разве что, облегчать её симптомы. А симптомы — отчаянное неприятие самой сути этих симптомов и реакции организма Ги Хуна на них.       Ин Хо как разрушительная болезнь, целое бедствие для организма Ги Хуна, что бьёт точно по самым больным местам и оказывает ложное лечение — впрыскивает ядовитый аналог окситоцина, чтобы было не так болезненно воспринимать их токсичную связь.       Принять симптомы…       Принять характер чужих прикосновений?       С грехом пополам, но можно.       Принять свой отклик на них, на того, кто является зачинщиком?       Не столько невозможно, сколько мучительно.       Эта внутренняя борьба — осознания, что будет легче, и прямого нежелания глотать эту горькую пилюлю — угнетала. Своей неопределённостью, несогласованностью желаний и возможностей — фрустрация нависает мрачной тучей, зацикленной на одном месте. Достаточно только выйти из её тёмной тени, отвлечься ненадолго, чтобы глотнуть свежего воздуха. Но нет, Ги Хун будет сидеть и мокнуть под её тяжёлыми каплями, будет искать решение проблемы до тех пор, пока не устанет от собственного упрямства или не продрогнет до костей, так и не обнаружив «волшебного» способа наладить неналаживаемое.       Сон не знает, где была пройдена эта критическая точка невозврата, но имеет представление, что делать дальше. И многие аспекты сложившейся реальности бьют фактом неотвратимого принятия сущности его взаимоотношений с Ин Хо…       Однако Ин Хо… Хван Ин Хо — личность непредсказуемая, сложная для понимания и, порой кажется, совершенно непостижимая.       Это как качаться на качелях, где: взмах в одну сторону — и ведущий давит своей аурой, подчиняет действиями или ухищрёнными манипуляциями; в другую — он нежен и учтив, сбивает с толку своими чувственными прикосновениями и ласковыми словами; посередине — происходит столкновение, стык этих двух состояний, что смешиваются в ядовитую комбинацию. И от этого диссонанса всегда пробегают нездоровые мурашки по коже, природу которых Ги Хун предпочтёт не знать.       Терять контроль и подвергаться чужому влиянию всегда страшно, потому что никогда не знаешь к каким последствиям то приведёт. Всегда терять контроль и постоянно подвергаться влиянию Ин Хо — ужасает, потому что Ги Хун знает возможный результат, догадывается о последствиях его невольно зарождающейся и отвергаемой привязанности к мужчине.       Вся эта… «привязанность» с его стороны кажется нелепой — до истерически смешного нелепой.       Неужели он так отчаялся, что увидел спасителя в своём же мучителе, даже осознавая этот токсичный союз?       Похоже на то. Иначе бы он сейчас не сидел, зажавшись у стены, и не проводил тонну самоанализа в поиске фактов опровержения, но каждый раз натыкаясь лишь на неоспоримость подтверждения всех самых тревожных его страхов.       Тотальный пиздец без грамма преувеличения.       Хван Ин Хо одержим мной... одержим мной.       Ладно… А если отбросить на время собственную нежеланную реакцию и сосредоточиться на главном истоке всех терзаний — то это простое осознание, несущее прежде лишь гнетущее предчувствие неизбежного, может стать вестью. И вестью очень даже обнадёживающей.       Ин Хо ведь одержим им, таскается повсюду, выводит на реакцию и проверяет на прочность нервную систему. Но когда перегнёт палку — трясётся за жизнь Ги Хуна больше, чем за свою.       Эта одержимость… Ги Хуна не столько интересует её исток, первопричина зарождения, сколько сама возможность обернуть её против самого же носителя — против Ин Хо.       Таким образом, то, что прежде пугало и отталкивало, может стать оружием. Обоюдоострым. С одной стороны — Ин Хо, подчиняющий своей одержимой натурой. С другой — Ги Хун, способный обратить этот механизм как инструмент защиты или как ключ к достижению вновь обретённой цели.       

***

      Возвращение на остров — в то место, где всё началось, где умерла какая-то его частичка и зародилась новая — ощущалось до омерзения противным. Навевают горестные воспоминания. Всё это место, стены, пол, множество лестниц, детский интерьер — пропитаны болью, последними криками и стонами умерших, что впитала в себя сама атмосфера острова. Сколько людей здесь полегло с надеждой на счастливое будущее? Тысячи? Скорее миллионы. Пройдись вот так ночью по бесконечным коридорам и наверняка услышишь завывания. Но не ветра, нет, призраков умерших. И стоит им понять, что ты видишь эти силуэты и ощущаешь их боль, как при первой же возможности разорвут тебя на части, вымещая всю злость и обиду пережитых дней в этом адовом месте. Вот только Ги Хуну и своих призраков прошлого хватает. Особенно свежи и отчётливо пульсируют они с возвращением к истокам всех его страданий.       Проклятое место.       Место, которое хочется сжечь дотла. Только вот даже если сгорит арена боли, тот осадок, что она оставила в душе каждого выжившего — осел толстым слоем грязи, что не выветрится отныне никогда.       — Сколько, говоришь, нам нужно здесь находиться?       Ги Хун лениво просматривает стеллажи с горой коробок и папок с разными сведениями об организации. Настоящий кладезь по сбору компромата. Бери не хочу и сливай прессе. Да вот каково бы ни было искушение, Ги Хун не настолько глуп, чтобы устраивать массовые беспорядки и панику среди мирного населения. И если прежняя задумка с хаосом казалось действенной, то сейчас мужчина всё больше склоняется к выводу, что не стоит обналичивать то, что может как привести в ужас, так и вдохновить на создание куда более изощрённых аналогов этого проклятого места.       — Ги Хун, ты слышал, что я только что сказал? — раздаётся ровное сбоку.       — Да-да. Слышал, — нехотя отвечает Сон, даже не повернувшись на источник голоса. — Во время Игр я буду заполнять все сведения об новых игроках. Электронную копию сохраняю на рабочем компьютере, папку с дубликатом в печатном виде спускаю и размещаю среди этого архива, — озвучивает краткий пересказ скучного инструктажа почти на одном дыхании, давая понять, что суть ясна и была воспринята верно. — Так сколько?       Каждый такой раз его язвительность воспринималась по-разному. Иногда Ин Хо нейтрально относился к его колкостям, а иной раз мог и «поставить на место». Ги Хун никогда не знал, что переклинит у ведущего в этот раз, но не останавливался, приобретя какую-то смутную уверенность, что дальше запугиваний дело не зайдёт. Впрочем, проверять свою дозволенность и терпение Хвана не хотелось, потому Ги Хун научился распознавать, когда можно дать себе волю, а когда стоит не лишний раз промолчать с опущенной головой.       — Пять дней, — отвечает Ин Хо, не придав никакого внимания колкости мужчины.       Видимо сегодня тот самый раз, когда позволяют чуть поёрничать.       — Пять… — повторяет почти про себя он.       Они поднимаются наверх, попадая обратно в спальню ведущего, который пропускает Ги Хуна вперёд, дабы запереть следом дверь.       — Что нам здесь делать целых пять дней, если до начала Игр ещё полно времени? — не особо обрадованный, что придётся торчать в этих стенах не сутки и не двое, вопрошает Ги Хун. — Я думал нам… ну, то есть тебе и нескольких часов хватит быстренько всё проверить, чтобы вернуться домой уже к вечеру.       — Проверка организации столь обширных масштабов — это не быстрый процесс. Мне и месяца не хватит, чтобы досконально проанализировать все компоненты на работоспособность.       — Тогда что решают эти пять дней, если всё проверить у тебя всё равно не получится? — продолжает интересоваться он, следуя за Ин Хо.       — В приоритете на данный момент: проверка готовности основных локаций для предстоящих Игр на работоспособность и визуальное соответствие. Анализ же, как ведётся поддержание других объектов и арен, учёт всех неточностей и запрос на приобретение того или иного оборудования мне достаточно получить и из отчётности главного офицера.       При упоминании об человеке, с кем Ги Хун делит должность — а точнее из-за всплывшего эпизода их знакомства и сути отвратного первого, но явно не последнего разговора, — внутри что-то засвербело желанием поскорее сменить тему, пока та не развилась и не распалила адреналин воспоминания на пустом месте.       — И-и, этим всем должен заниматься ты один?       Спрашивает он первый пришедший в голову вопрос в надежде, что это поможет отвлечься от всплывших недавно в воспоминании образов прошлого. Должность распорядителя игр, оказывается, является той ещё геморной ролью в структуре и включает в себя кучу задач. Это не про обычный контроль и организацию процесса, но и про учёт мельчайших деталей, кои проходят обработку и переработку сначала через узких специалистов, а после — через оценку, подтверждение или отвержение самого Фронтмена. С другой стороны, чего удивляться. Неудивительно, что организация, которая проворачивает свои незаконные делишки столь крупных масштабов имеет несколько уровней защиты и множество протоколов безопасности. По-настоящему проклятое место, что своими масштабами и уровнем организации лишь отторгаешь ещё больше. Место, идеологии которого не столько не хотелось бы сопутствовать, сколько хотелось бы, чтобы его вообще никогда не существовало.       Тем временем, пока они шли до кабинета ведущего и пока тот рылся в ящике стола, Сону успели поведать план на предстоящие пять дней. У Ин Хо, безусловно, задач больше. От Ги Хуна же требуется запомнить: какие локации ему будет необходимо посещать (их не так много и чуть позже ему проведут экскурсию), с каким персоналом взаимодействовать и где будет его рабочий кабинет. И вот последний пункт не требует особых усилий для «запоминания», но больше напрягает своей сутью. А правда нынешнего расклада в том, что у каждого сотрудника персонала есть своя комната, есть свои рабочие зоны и место, где хранятся их личная экипировка. У Ги Хуна же… Всё личное будет в личном пространстве Ин Хо. Этого, в целом, следовало ожидать. Его личный кабинет будет располагаться в личных покоях Фронтмена рядом с его. Радость-то какая, что им не придётся расставаться надолго. Сейчас его «личная» рабочая зона ещё не готова, поэтому… Стоп, а что насчёт…       — Спальня. Где я буду спать? — игнорирует он выложенную на стол стопку папок и последние сказанные Ин Хо слова.       Ещё с прошлого раза, стоило Ги Хуну очутиться в этих тёмных апартаментах, он не заметил наличия других комнат для спальных мест. Похоже, к ведущему не часто захаживают гости. И с тех пор ничего не изменилось. Единственная комната, предназначенная для сна, есть только у ведущего…       Догадка, что плещется на поверхности сознания, скручивается чем-то колющим в грудине.       — Если тебе необходимо отдельное спальное пространство, то я могу добавить его к пункту задач для реконструкции, — поясняет Ин Хо.       Что значит «если»?!       Конечно Ги Хуну необходимо отдельное спальное пространство! В идеале ещё бы отдельную рабочую зону. Но исходим из того, что имеем.       — Конечно нужно, — подтверждает очевидное он. — Подожди… В пункт задач для реконструкции?.. А где я буду спать все эти пять дней?       — А у тебя так много вариантов? — отвечают ему вопросом на вопрос.       — Нет… А если я не хочу, то… — ожидает он очевидного ответа.       — Я не стану тебя заставлять спать со мной, Ги Хун. Если ты опасаешься этого.       Двойственность фразы режет слух, но главное, что она содержит в себе контекст «не стану заставлять». И… Ладно, это было немного неожиданно. Эта дозволенность со стороны Ин Хо по предоставлению свободы границ. Однако почему в воздухе сквозит одно не озвученное «но»?       — Но в таком случае тебе придётся искать спальное место из того, что есть. Можешь расположиться в кресле одной из комнат или на диване в моей.       — А где ты ночевал тогда? В прошлый раз, когда проходили тридцать седьмые Игры и я занял твою спальню.       Воспоминания врезаются в память ноющими терзаниями прошлого. Все его неудачные попытки и безуспешный побег в надежде исправить навороченное всплывают наяву. Всё это проклятое место в целом навевает отрицательные ощущения и воспоминания. Всё это проклятое место в целом является сосредоточием боли и формирует только мучительные, деформированные отростки антиностальгии, несущие в себе отвращение и неприятие травматического опыта.       — Тогда я почти не спал, — отвечает Ин Хо, где голос настоящего заставляет невольного вернуться из пут прошлого. — Навалилась дополнительная работа по устранению неполадок: переписи и закупке нового оборудования и перекадровке персонала.       И Ги Хун даже знает благодаря кому у ведущего прибавилось в тот момент работы. Вот только этой заслугой не стоило даже гордиться, если учитывать, что он так ничего и не добился. Лишь своего сокрушительного поражения, новой роли в системе и — самое главное и пагубное — в жизни Ин Хо.       — Ги Хун, — Ин Хо подходит ближе, проникая в его личное пространство. Не прикасается к нему, но встаёт почти вплотную. Расстояние меж их телами так ничтожно. Ощущается будто наэлектризованным, но ни отталкивает ни притягивает эти две фигуры в ответ. — я не собираюсь накидываться, стоит тебе оказаться со мной в одной постели. Не против твоей воли. Я не насильник, — в ровном тоне прослеживаются нотки неприязни, но не к нему, не к Ги Хуну, скорее к самому ярлыку, как возможному по отношению к Ин Хо. И Сон чувствует невесть откуда взявшийся укол вины за то, как он не считает на самому деле, но какое представление его восприятия могло сложиться у другого мужчины.       Невольно всплывают события в ночь на Соллаль и как Ин Хо пытался… Впрочем, он был пьян. Хотя, это не может оправдывать его действий. Это никого не оправдывает! Но после он извинился…       — В любом случае, что ты не выберешь, зайди ко мне вечером перед сном. Если найдёшь местечко поудобнее, я выдам тебе постельное.       Самодовольный засранец.       Одной фразой отбил все сомнения рассмотреть вариант, над которым Ги Хун чуть всерьёз не задумался. Или всё же следует…       Его оставляют одного. От звука захлопнувшейся двери мужчина вздрагивает. Терзаемый сомнениями и непонятным чувством, сосущее под ложечкой, Ги Хун решает отвлечься. Погружается в работу. Располагается в кресле ведущего, примечая его комфортабельность. Что ж, раз у него нет его личных границ — точнее он их делит с другим человеком, — раз у них с Ин Хо всё общее, тот наверняка не будет против, если Ги Хун займёт его кабинет на часик другой. Тем более по делу, которое ему же и всучили. Взгляд нехотя сползает на необъёмную стопку папок. Навскидку, их штук десять-двенадцать. Припоминается краем уха услышанное поручение.       И так, первое официальное задание Ги Хуна как помощника Фронтмена — сам же кривится, как отвратно это прозвучало в мыслях — выбрать подходящего человека на роль вербовщика. Точнее — сократить количество кандидатов хотя бы до трёх-четырёх. Он листает сведения, считывает, анализирует и откидывает в сторону те варианты, которые цепляются очевидной неподготовленностью или не теми характеристиками для данной роли. Задача, что казалась сперва пустяковой и неприятной, ненароком затягивает в процесс из сопоставлений данных и имеющихся представлений.       Ги Хун управился с поручением довольно быстро. И затем наступило тотальное ничего. Ему буквально нечем было занять себя в апартаментах, что формально он делил и имел теперь право на общее владение, но которые до сих пор ощущались чужими. Это место всегда будет ощущаться чужим. Всегда будет отторгать, каким бы важным винтиком в системе он не стал. Потому что Ги Хун не может принять его. Потому что Ги Хун не может принять саму сущность существования Игр и кем ему для этой сущности пришлось стать.       — Постельное в шкафу, можешь взять любой комплект, — разносится ровный голос Ин Хо, стоит ему приметить замершего в дверном проёме мужчину.       Вечер, при всём при том, подкрался незаметно. Вообще, сложно было нормально отслеживать и воспринимать временные рамки, когда ты находишься словно в коробке, отрезанной от всей цивилизации. Часы были только в кабинете ведущего, но долго усидеть на одном месте Сон не мог. Потому и слонялся из комнаты в комнату, пропадая в размышлениях о насущном. И среди всей тонны самоанализа и построения общей картины ему так и не удалось прийти к конкретному решению. Именно поэтому Ги Хун сейчас стоял на пороге спальни ведущего, наблюдая, как тот расправляет большую постель. Вот дилемма однако. Казалось бы, всё предельно просто: если хочешь продолжать блюдить свою гордость — постельное в руки и на диван, в своё маленькое, предоставленное другим личное пространство; но если хочешь расположиться с комфортом — тут уже стоит постараться, чтобы заглушить назойливый голос гордости и позволить себе лечь рядом с Ин Хо.       Лечь рядом с ведущим…       Лечь рядом с тем, кто руководит всей этой системой.       Лечь рядом с тем, кто убивал и будет убивать. Кто убил Чжон Бэ и Хён Джу.       Ин Хо убил их теми самыми руками, что касались его, Ги Хуна. Теми самыми руками, что на мгновение заполоняли собой всё и, казалось, приносили неожиданное утешение и сомнительное удовольствие.       Но те же самый руки несли за собой силу и жестокость.       О чём он сейчас думает?! Откуда у него вообще возникли эти сомнения, когда выбор был очевиден с самого начала? Ему уже достаточно того, что он одет в чужую пижаму (снова!!!) и собирается делить одно спальное пространство с Ин Хо. Поэтому никаких сомнений по всему остальному и быть не может!       Направившись решительными шагами к шкафу, Ги Хун достаёт первый попавшийся под руку комплект и стелет его на диване. Намеренно ложится лицом к спинке, дабы не видеть фигуры ведущего перед сном.       — Спокойной ночи, — слышится позади прежде, чем гаснет свет.       Ги Хун не отвечает.       И сердце почему-то продолжает отбивать учащённый ритм, терзаемое противоречиями.       

***

      Всю ночь Ги Хун ворочался, поглощённый мыслями и воспоминаниями тягостного прошлого. Отвыкший от бессонных ночей, на следующее утро логичным исходом стала сонливость и отстранённость. Ин Хо ничего не сказал по его состоянию, даже не закинул ожидаемую колкость по выбору и результату этого выбора мужчины. Зато подкинул дело, содержание которого было малоприятно: Ги Хуну нужно было встретиться с офицером — не только для «знакомства», но и для передачи опыта. Так как Ги Хун берёт часть его обязанностей на себя, ему не помешает поучиться у того некоторым аспектам для «лучшего понимания процесса и нюансов», что лучше поведает сам сотрудник, у которого эта задача была в прямой компетенции.       — Скрывать лица ни к чему, раз уж нам предстоит работать вместе. Да и ещё так тесно, учитывая разделяемую нами должность.       Стоило Ги Хуну воспользоваться чужим напускным гостеприимством и сесть в кресло напротив, как к нему обратился «квадрат», предварительно стягивая маску в подтверждение собственных слов.       — Следовало догадаться, что это Вы, — не особо удивляется тот, когда Ги Хун, немного помедлив, снимает и свою.       Он делает это с задержкой от ещё свежего в памяти недавнего наставления Ин Хо по анонимности, но с удовольствием от того, что скрывать лицо под несвойственной ему личиной и слышать свой изменённый голос кажется пока слишком противоестественным. И вряд ли он сможет хоть когда-нибудь привыкнуть к данному образу не-себя.       Навскидку осмотрев помещение, можно было сказать, что оно чем-то напоминает апартаменты ведущего, только в уменьшенном масштабе.       — Как мне следует к Вам обращаться: Господин со-заместитель? Или бывший игрок четыреста пятьдесят шесть? — явно с намерением задеть, произносит с особой интонацией последний вопрос хозяин сего обиталища.       — А как мне обращаться к Вам: Господин заместитель? Или мудак, который воспринимает людские смерти за дополнительный заработок?       И в памяти с болезненной чёткостью появляются отрывки их прошлого разговора. Всё как наяву. Вот он пытается всё исправить, приходя к поспешному решению. Вот оно возымеет свой логичный исход, где его окружают и пред ним предстаёт этот мудак. И, наконец, ему ведают страшную тайную по утилизации тел погибших, и какой она носит отталкивающий в своём способе осквернения характер.       Больные на всю голову уроды. Настолько жадные до денег и лишённые какой-либо нравственной составляющей по отношению к телам ими же убитых людей, что Ги Хуна затошнило. Буквально, физически тошнило от этой мысли, от этого понимания. Он с трудом сглотнул отвратный ком в горле. Собственная беспомощность вновь окатывает ледяным кипятком. Прошло столько времени… Он даже стал винтиком в этой гнилой системе — хоть и принужденным, — но по-прежнему не может оказать хотя бы малейшее влияние на отдельные компоненты в структуре. Ему пока не удалось найти ни единой лазейки, что помогла бы изменить привычный ритм работы организации, кое привело бы к её краху.       — Признаю, плохая вышла шутка. Прошу меня за это простить.       Следом Ги Хун наблюдает, как мудак расставляет на прилегающем столике два стакана, куда наливает знакомую янтарную жидкость. Протягивает Ги Хуну его порцию.       — Может, попробуем сначала? Что скажете?       Сон смеряет недоверчивым взглядом чужую руку с предложенным алкоголем. И невольно устремляет на стоящую на том же столе хрустальную пепельницу.       — Я такое не пью, — безразлично заявляет он.       А вот от сигаретки он бы не отказался.       — Я Вас понял.       Намерения его взгляда были тут же считаны и интерпретированы верно. Потому что в следящий момент пред ним, словно по волшебству, появляется сигарета. Ги Хун смотрит на новое предложение с прежним недоверием, но сигарету принимает. Позволяет дать себе прикурить. Делает лёгкую затяжку, зная по старой памяти, что после длительного перерыва сразу пытаться наверстать упущенное не стоит, и лёгкие заполняются знакомым токсином. На языке оседает давно позабытая, но оттого не менее приятная горечь. Вместе со вдохом дым проникает одновременно и через нос, забивая и щипля ноздри. Фоновое напряжение отходит на второй план, уступая место мимолётному облегчению от любимой отравы.       — Вы не возражаете, если я буду обращаться к Вам как к заместителю? Всё же, Ваша часть обязанностей больше подходят под это определение. Я бы предпочёл называться офицером, поскольку на мою долю выпадает больше требований по организации и непосредственному взаимодействию с персоналом.       — Мне всё равно, — кидает безучастно Ги Хун, выдыхая серое облако следом, завиток табачного дыма которого повисает недолгие секунды в пространстве между ними, пока полностью не развеивается в бесформенное ничто.       Ему всё равно на эти формальности. И недавно всплывшие воспоминания пульсируют вновь. И единственное, что Ги Хун хотел бы сейчас обсудить — не имеет ничего общего с этой дурацкой должностью.       — Раз уж мы познакомились как полагается, пожалуй, перейдём к делу, — не придаёт значения безучастности Ги Хуна. — Есть ли у Вас вопросы, которые подлежат рассмотрению той части обязанностей, что перешла к Вам?       — Нет.       — Но есть, я так полагаю, что не касаются занимаемой вами должности.       Ги Хун лишь кивает в ожидании дальнейших слов офицера. Тот не спешит. Делает пару глотков, смотрит оценивающе на своего нового «коллегу» верно обдумывая какую-то мысль.       — Если говорить начистоту, моё поведение носило тогда не совсем профессиональный характер, скорее личный умысел, — решается начать мужчина только после опустошения стакана. — Ваша… дерзкая выходка в то время всполошила весь персонал. Первый победитель, что вернулся в Игры. Игрок, который повёл за собой других и устроил хаос в привычном ритме системы. Всё это — Ваша личная заслуга, господин заместитель.       Рука с сигаретой замирает у рта. На него взирают выжидающе, будто рассчитывая на какую-то реакцию или ответных заявлений. Ги Хун же заканчивает прерванное действие, выдыхая в тишину пространства новый клуб дыма.       — А затем, вместо того, чтобы демонстративно убить лидера бунтовщиков в назидание остальным, ведущий решил оставить Вас себе словно приз, — продолжает он. И в отличая от прошлого нейтрального тона, в нынешнем прослеживается примесь неведомой тайной угрозы или раздражения. — Часть персонала — особенно та, которая была близка с погибшими сотрудниками или с теми, с кем тесно работала по тем или иным направлениям, — не особо оценила решение их господина. В их числе был и я. Рассудите сами. Распорядитель Игр — тот, кто руководит системой и должен являться непоколебимым лидером для своих подчинённых просто взял и поддался своим хотелкам, пренебрегая правилами, которые требует соблюдать от нас. И как вы думаете, что произошло после этого?       Сигарета тлеет, обжигая пальцы. Однако Ги Хун не обращает на сей незначительный дискомфорт никакого внимания. Градус в атмосфере поднимается, и Ги Хун интуитивно готовится к возможным неблагоприятным последствиям.       — Ведущий не стал объясняться, ведь того не предполагает его высокая позиция. Он только поставил всех перед фактом — бывший игрок четыреста пятьдесят шесть теперь находится под его юрисдикцией, в его зоне ответственности. Наделил Вас статусом неприкосновенности. И многим это не понравилось. Однако мало кто решился на диверсии. Оно и не удивительно, потому что всех их ожидала одинаковая кончина.       Офицер наливает ещё порцию и опустошает в тот же миг. Как ни странно, у Ги Хуна не зародилось сострадание к взбунтовавшимся отросткам системы. Но не менее его поразил сам факт одержимости Ин Хо им. Казалось бы, должен был к этому моменту уже привыкнуть к данному фактору сложившихся реалий. И всё же… Одно дело было, когда Ги Хун догадывался об этой одержимости, а после постепенно принимал её наличие у другого человека. Другое — осознавать, что эта одержимость настолько сильна, что Хван в одночасье чуть не разрушил всю сплочённость персонала, нарушил привычные устои системы из-за одного только желания обладать другим мужчиной. Обладать им.       Именно это осознание одновременно пугало и поселяло внутри противоречивое чувство, не то тянущее, не то отдающее теплом за грудиной.       — С тех пор прошло больше полугода. Всё более-менее устаканилось, как Вы возвращаетесь вновь. Безусловно, Вас представят как нового сотрудника и личность раскрывать не станут. Но само Ваше присутствие заставляет нервничать как минимум меня. Не хотелось бы повторения того прецедента. Скажите, господин заместитель, Ваше нахождение здесь сильно усложнит мне жизнь? Можем ли мы договориться с линии старта, что Вы не станете совать нос не в своё дело, дабы не распалять зародившийся ещё тогда конфликт?       — Думаю, можно договориться, — после длинного монолога решает вступить в обсуждение Ги Хун. Откидывается на спинку кресла, закидывая ногу на ногу. Истлевшую сигарету выпускает из пальцев, наплевав на манеры приличия гостя, и та бесшумно падает на пол. — Я не стану мешать Вашему грязному делу, если его и вовсе не будет существовать. Прекратите надругательство над телами погибших. Тогда Ваша жизнь не будет усложнена.       Сдаётся ему, что этот чудо-договорщик не особо оценил его предложение. Тот сначала потянулся за новой порцией, но стоило дослушать требование Сона до конца, остановился на полпути.       — Боюсь это невозможно, — следует очевидный отказ.       — Почему же. Потому что это личный приказ ведущего? Или потому что Вы не желаете потерять дополнительную прибыль от смертей игроков?       — Второе, — отвечает не скрываючись мудак. — В полномочия нашего с Вами господина не входит руководство утилизацией тел погибших игроков. Его главная роль следить за процессом организации игр и общим порядком в системе. Да, он знает о нашей деятельности, но пока она не нарушает равенства игроков и саму сущность этого места — данный аспект деятельности его касаться не станет.       Ин Хо… знает?       Ха, ну да. Что в этом удивительного? Конечно Ин Хо знает. Ему ли не знать, что творится у него во владениях.       Но как бы то ни было, была надежда, что ему не всё равно, что может быть… А, собственно, что может быть? Хван Ин Хо — ведущий. Распорядитель Игр, сам дирижёр ансамбля смерти. Почти её олицетворение. Так на какое «может быть» Ги Хун рассчитывал?!       Это его борьба. Только Ги Хуну нужно прекращение надругательства над телами усопших. Только Ги Хуну нужен распад этого гнилого места. Это только его борьба, но на которую Ин Хо лично дал добро. И принимать эту подачку тогда было мягко говоря неприятно. Но упустить эту возможность — куда хуже.       Это его борьба. И никто не говорил, что если ему ослабили поводок, это поможет ему освободиться. И никто не говорил, что если ему было позволено оскалить клыки, на него не нацепят потом намордник.       — Не стоит так расстраиваться, — его растерянность не оставляют без внимания. — Ваши благородные стремления отчасти мне понятны, но давайте будем честны — они недостижимы. Ни здесь — ни в этой подсистеме, — ни в Играх.       — А если… — пытается найти альтернативу, своего рода компромисс. — Если я компенсирую этот метод «прибыли» и стану платить Вам своими же заработанными здесь деньгами? Они будут такими же грязными, как и от прибыли, которую Вы получаете с тел погибших. Так что особой разницы для Вас не должно быть, каким способом деньги наполняют ваши карманы.       — Интересно, — позабавлено, будто всерьёз задумавшись над предложением Ги Хуна, отзывается офицер. Наливает ещё порцию, прокручивая в руке стакан. Наблюдает ещё несколько секунд, как плещется полупрозрачная жидкость и делает небольшой глоток. — Мой ответ: нет.       Мудак.       — Почему? — сдерживается от страдальческого, но не от раздражённого выдоха Ги Хун.       — Даже если Вы покроете всю дополнительную прибыль, в чём я сомневаюсь, это нарушит связь с нашими нынешними партнёрами. Всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. У нас заключена договорённость с несколькими компаниями, и разорвать их вот так просто, в одночасье, значит поставить под риск организацию и себя в первую очередь.       — Мы не просто шайка преступников с улицы, господин заместитель, — продолжает минуту опосля свою мысль офицер. — Игры — это хорошо продуманный механизм огромных масштабов, который имеет множество связей. Мы не одна большая система — мы множество малых подсистем.       Ги Хун ничего не понял. Этот метафорист порядком нагрузил по поводу и без. Теперь ходи и гадай — где правда, а где сложные, но пустые слова.       — Раз уж нам больше обсуждать нечего, думаю стоит заканчивать нашу увлекательную беседу. Уверен, у нас ещё будет возможность встретиться и не раз. И если Вы придумаете что-то поинтереснее, рад буду послушать.       Покинул Ги Хун чужие апартаменты с прескверным, но до неприятия знакомым чувством, что с ним игрались. Наткнувшись на ещё одного гения манипуляции, для которого что ни помеха — способ обернуть её наличие в свою пользу.       Возвращался мужчина так же, как и шёл, то бишь в сопровождении из двух солдат первого ранга. Надо же, чести-то. Только вот сопровождение этих «квадратов» было поставлено не столько по причине проводить по незнакомой местности, а скорее на всякий случай, если ещё вся дурь из головы не выветрилась с тех пор. А она не выветрилась. Просто Сон не станет сейчас спешить, не станет действовать без чётко продуманного плана. Однако… Пусть Ги Хун и старался не поддаваться панике, его подгоняло одно понимание: чем быстрее он со всем разберётся, тем скорее избавится от этого нагнетающего эффекта тревожного фона.       — Что-то случилось? — спрашивает Ин Хо, стоит им вернуться в апартаменты.       Сразу после малоприятного разговора с офицером Ги Хуна потащили на его официальное представление перед персоналом как нового сотрудника организации. Звучит торжественнее, нежели является на самом деле. А на деле — его просто выставили на обозрение и поставили перед фактом, что это новый помощник ведущего, переведённый из другой подсистемы Игр.       Подсистема…       «Мы не одна большая система — мы множество малых подсистем»       И что это значит? Тут же явно говорится о том, что это место не одно единственное такое. И раз есть одна подсистема, значит есть и другие. Другие подсистемы… То есть, помимо этой арены по стране разбросаны ещё уйма таких же?       «…В новом образе мне удалось проникнуть в просторный зал. Оттуда велось живое наблюдение за игроками, где VIP-ы не замолкая оценивали чужие смерти как сыгравший или проигрышный вариант ставки. Говорили об этом так просто, словно человеческая жизнь ничего не стоит, лишь «расходный материал для минутного развлечения»… И ещё — если эта информация вдруг окажется полезной, — спонсоры говорили на английском. Похоже все эти богатенькие гости прибыли к нам из другой страны…», — вспоминает он отрывок их разговора с Чжун Хо. Ещё тогда, когда они были полны надежд и только готовились к засаде, где по ходу сего процесса и обменялись скудными крупицами информации.       Или не столько по стране, сколько…       — Ги Хун, — настойчивый механический голос, обращённый к нему по имени, режет слух.       Его останавливают за плечо, разворачивая и зажимая у стены. Перекрывают пути отступления: правая ладонь ведущего упёрлась о плоскость рядом с головой Ги Хуна, другая — что схватилась изначально за плечо и развернула к себе мужчину лицом — разжала хватку и стянула фальшивую многогранную личину хозяина.       — Что случилось. — звучит строго настоящий голос. Он уже не спрашивает, а требует, чтобы ему рассказали.       — Ничего, — увиливает Ги Хун.       Хочет отстраниться, поворачиваясь в направлении, где нет преграды, но в следующий миг — глухой стук и ему перекрывают кислород. Почти буквально. Ин Хо накрывает левой рукой его горло и слегка сдавливает в предупреждающей команде «стоять».       — Снимай, — Ги Хун тупит какие-то несчастные десять секунд, пока ему не решают пояснить суть элементарного наказа. — Маску, Ги Хун. Сними её.       Он слушается нехотя и не сразу. Тянется к креплению нарочито медленно, будто это отсрочило бы саму необходимость исполнить приказ. Кто бы мог подумать, что маска — его личный и ненавистный муляж лица — окажется единственным спасением от взора чужих глаз. Но никогда от его, не от взора ведущего. И Ги Хун не первый раз чувствует себя неуютно под этим сканирующим тёмным взглядом напротив. Ин Хо смотрит так, словно хочет залезть в душу, поселиться в самом ядре её существа. А затем он наклоняется ближе. От непонимания Сон замирает на месте. Не в состоянии отстраниться и отвернуть голову он просто жмурится, поджимая губы. Явственно ощущает чужое горячее дыхание на лице и с трудом сглатывает из-за сжимающей шею руки.       — Ты курил, — не вопрос, констатация факта.       Ги Хун боязливо приоткрывает глаза, когда чужое дыхание перестаёт щекотать лицо. Но Ин Хо по-прежнему здесь, по-прежнему непозволительно близко.       Сначала Ги Хун не знает, что ответить и нужно ли вообще отвечать. Считывает лёгкое раздражение в ровных чертах и пытается понять, что он сделал не так. Да, он выкурил сигарету или, может, две. В любом случае, что с того, если…       Блять. Точно. Запрет.       Этот смехотворный запрет, о котором он забыл в то мгновение перед настойчивым желанием закурить… И неужели его сейчас будут отчитывать за такую нелепость? Он уже давно не подросток, чтобы контролировать все его вредные привычки.       — И что с того? — с вызовом, возмущённый тупостью этого из всех возможных запретов, интересуется он.       Ин Хо чуть хмурится и слегка отстраняет голову назад. Словно… Ему что, просто…       — Мне не нравится.       А… Ну да, похоже ему просто не нравится запах сигарет. Всего-то.       — Ты из-за этого запретил мне курить? Из-за того, что тебе «не нравится»? — звучит почему-то до абсурдного смешно озвученный вопрос.       — Да, — не особо смущённый данным фактом, непринуждённо подтверждает Ин Хо.       Просто не нравится… И почему Ги Хуна так взбудоражил этот довод? Просто он… Если все предыдущие запреты носили какой-то тайный умысел, более отстранённый характер — тот же запрет на нанесение вреда себе и ведущему, — то этот… Скорее воспринимался, как пустяковый и затрагивающий личностный аспект — обычную неприязнь. Это было как-то по-человечески… по-человечески просто и неожиданно со стороны Ин Хо.       — И что теперь, накажешь? — помня последствия всех своих нарушений и не надеясь, что этот будет исключением, Ги Хун уже прикидывает в уме, что ему может придумать мужчина; надеется на не сильно травмирующий исход для своей психики.       — Не в этот раз.       Ему сейчас не послышалось?..       — Что… Почему? — мешкается Сон, пытаясь понять необычное проявление доброты(?!) по отношению к нему.       — А ты хочешь быть наказанным? — с усмешкой, явно позабавленный вопросом и реакцией Ги Хуна, любопытствует Ин Хо.       — Нет.       Ответ слетает с губ почти неслышимо, когда чужой большой палец намеренно неторопливо проходится от сгиба подбородка вниз. Задерживается, не сильно надавливая на хрящ, что заставляет его невольно дрогнуть. Продолжает движения: очерчивает следом кромку воротника водолазки, поддевая ту ногтем, и мимолётно приходится под самой тканью. Нащупывает какую-то вену и от давления Ги Хун чувствует собственный ускоренный пульс. Хочется и вовсе заставить перестать его биться, чтобы чужие прикосновения рук не ощущались так явственно и невыносимо. Между тем палец поднимается, доходя до линии челюсти, переходит на нижнюю губу и очерчивает её под сопровождением пристального внимания Ин Хо. После, как-то резко, ведущий убирает руку и поднимает свои глаза на потерянные Ги Хуна.       — Тогда иди. Пока я не передумал.       И это единственный наказ, который Ги Хун исполняет без промедления. Потому что играть в гляделки с Хваном Ин Хо — играть в гляделки с самим дьяволом. Так того и не заметишь, как своими тёмными омутами тот затянет в своё царство, чтобы окончательно — по старой договорённости, но имеющей прежнюю силу — поглотить душу Ги Хуна целиком.       

***

      Знакомая удушающая тьма.       Ги Хуна окутывает знакомая тьма кошмаров, которая накрывала его почти каждую ночь, но в последние месяца два словно испарилась. Временно развеялась, чтобы сформироваться из лёгкой дымки в прежний тяжёлый, удушающий сгусток из криков-обвинений и мольб о невозможном спасении. Находясь в неизвестности тьмы, он готовится ко всем известным осуждениям и плачу, но получает — тишину. Лишь чужеродную тишину, что не несёт за собой никаких предзнаменований, но которая сквозит холодом… мертвецки ледяным, высасывающим всю энергию жизни медленно и неумолимо.       Цвета резко включаются, мелькая разноцветными пятнами во тьме, пока отдельные кляксы и отрывки не срастаются в целостное изображение. Это коридор. Фиолетовое пол и стены, жёлтые лампы, чей тёплый свет несёт противоположное ощущение холода.       Он… на Играх?       Тьма отпускает его как-то слишком просто. Ги Хун выходит из вакуума и его оглушает эхо собственного неуверенного шага, что раздаётся будто громом средь притихшего волнения волн. Надвигается что-то пострашнее тьмы и невидимых криков-обвинений. Обманчивое затишье, что витает в воздухе перед бурей.       Вскоре эхо кажется не таким оглушительным, а цвета не столь режущими глаз. Он блуждает по коридорам как по лемнискате времени, что зациклилась на определённом промежутке. Два круга, где замкнулись мгновение и боль. Мгновение до боли. Боль во время рокового мгновения. Какой бы коридор Ги Хун не выбрал — все приводят его к тому самому мгновению краха. И вот он снова подходит к этой точке конца и начала, где раз за разом слышит выстрел и беспомощно наблюдает за падающим телом друга. Он кричит его имя, бросается навстречу, пока глаза не заполняют жгучие солью слёзы. А открыв их, Сон снова оказывается где-то далеко, чтобы в следующий момент оказаться на том же месте краха.       Мгновение до боли.       Боль во время рокового мгновения.       И так снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.       Снова… Глаза заполняют слёзы и в этот раз Ги Хун стирает влагу быстрее, чем она успевает полностью перекрыть всю видимость перед собой. Закольцованность трещит сбившемся механизмом, пока мужчина не может больше оторвать очей от безжизненной оболочки на полу. Он вздрагивает, когда мертвец открывает глаза, хватая за предплечье живого.       — На этом месте должен был быть ты. Не я. Ги Хун, это должен был быть ты! Ты должен был умереть! — хрипит будто чужим голосом Чжон Бэ.       Только тело вновь сделалось бездвижным, Ги Хун отползает прочь. Тахикардия пляшет на нервах, а голос друга шепчет эхом в пространсве: «ты должен быть мёртв!».       — Я должен был быть на его месте…       Свой голос тоже ощущается не своим. И стоило Ги Хуну озвучить эту мысль-сожаление вслух, как опускается тьма. Но не та что, что раньше, не всепоглощающая. Его словно поместили в коробку, где единственными слабыми полосками света являются дыры от пуль. Его несут долго и неаккуратно, коробка с ним постоянно трясётся и пару раз валится на пол. В какой-то миг Ги Хуна застигает минутная паника, что эта новая закольцованность, где его захоронили заживо. Где его сожгут заживо. Или хуже. Где…       Яркий свет ослепляет неожиданно. Он обнаруживает себя прикованным к холодному металлу дешёвого аналога операционного стола. Видит на себе всё ту же знакомую зелёную форму, на которой красуется номер — его номер — номер четыреста пятьдесят шесть. Грязный, перепачканный в чьей-то крови. А может и в своей. Но не успевает сопутствующее чувство омерзения охватить его с головой, как в помещение проникает чёрный силуэт, личность которого под ярким светом совершенно неразличима, но определённо несёт в себе угрозу смерти и страданий.       Ги Хун не замечает, когда одежда — единственная, прикрывающая его защита — пропадает, оставляя совершенно оголённым перед ликом опасности, что сверкает пред ним тонким остриём и опускается прямо на грудь. Узкая тёмно-красная линия тянется за острым лезвием, и вместе с тем приходит и боль — сначала едва ощутимые покалывания, затем набирающая быстрые обороты агония, в которую его погружают постепенно, не спеша, давая как следует свариться в этом болевом пороке. Теперь сосредоточие боли смещается и зацикливается на нём. Казалось бы, куда хуже… Но хуже и больнее всегда может быть больше. Эта та прогрессия, что может расти бесконечно, пока не достигнет своего логичного конца с концом человеческой жизни. Новая закольцованность, где нет мгновения до боли — только боль. Сплошь и рядом. Теперь раз за разом его потрошат. Бесцеремонно выдёргивают внутренности, да так легко, будто из игрушки вытаскивают мягкий наполнитель. А последним вынимают сердце: сердце, что ещё бьётся, что подаёт последние, отчаянные колебания — попытки выжить. Его безжалостно сжимает чья-то тёмная ладонь и становится так невыносимо больно… Больнее, чем до этого в сто крат. Становится так по-настоящему больно, верно он умрёт прямо здесь и сейчас: прямо здесь — в этом противном светлом месте; прямо так — абсолютно голый, беззащитный и одинокий... И он кричит. И собственный крик забивается в уши. А когда боль становится настолько невыносимой, что кажется скоро придёт смерть — всё обрывается. Однако костлявая дама в платье не торопится забирать эту потасканную душу. Вместо этого она наблюдает вместе с мучителем за бедолагой, застрявшим в новой лемнискате боли.       Раз за разом. Раз за разом. Раз за разом.       В какой-то миг сжавшееся сердце делает слабый толчок и всё вокруг пропадает. Ги Хун резко проваливается в бездну и открывает глаза.       Он вскакивает, упираясь спиной о спинку дивана. Сидит и загнанно дышит, пока сердце бьётся так, будто желает пробить грудную клетку. До болезненного давления в грудине и рёбрах. В моменте даже проскальзывает желание, чтобы оно и вовсе остановилось, чтобы не мучало его попытками и дальше поддерживать жизнь своего носителя. И от этого мимолётного желания становится только хуже. От своей же мысли паника, спровоцированная страхом умереть, сгущается и заполняет лёгкие, вытесняя кислород.       Ги Хун и сам не помнит, как дошёл на дрожащих ногах, как сделал этот отчаянный шаг, попытавшись найти спасение — опору — в том единственном человеке, что сейчас спал неподалёку от него. Происходящее протекает словно в бреду или продолжающемся кошмаре, когда реальность вовсе не кажется реальностью. Он ложится с краю, на одну половину большой кровати, упираясь взглядом в едва уловимые тёмные очертания чужой спины. Жмурится, шмыгает и вытирает бесконечные слёзы; стискивает межу пальцев ткань собственной футболки в области сердца, будто это помогло бы утихомирить боль. Не помогает. Ощущает копошения и как кровать рядом с ним проминается. Поражённо открывает глаза, но ничего не видит. Лишь ощущает, как чужая ладонь притягивает за спину. Ощущает, как его накрывают одеялом. И он льнёт к этому теплу другого тела, продрогший и дрожащий, словно ему по венам пустили не разгорячённую кровь, а ледяную воду.       — Ги Хун, я рядом, — слышится сверху хрипловатый голос, что колышет своим тёплым дыханием волосы на макушке.       Хрипловатый голос, произнесённый тем самым тоном. Знакомым, учтивым тоном Ён Иля. Но с режущим осознанием, что Ён Иль — лишь мираж прошлого. Что единственным, кто дарует ему сейчас спасение…       Ин Хо.       И как же Ги Хуну сейчас плевать, кем является его спаситель. Главное, что он не один во всей этой боли. Главное, его боль не просто приняли, но и попытались вылечить, хоть и ложным, дающий обманчивый эффект эйфории лекарством.       Ги Хун жмётся к другому тёплому телу. Перестаёт тянуть ткань собственной футболки и хватается за другую, цепляясь за спину мужчины. Утыкается головой в грудь, полностью уходя с головой под одеяло — туда, где теплее всего. Переплетает свои с чужим ногами, ища больше тепла. Принимает всё, что ему готовы дать, лишь бы не чувствовать этот холод одинокой кончины больше никогда.       А когда рука Ин Хо перестаёт оглаживать его содрогающиеся лопатки и смещается выше, зарываясь в старом жесте в волосы на затылке и массируя теперь скальп, Ги Хун не замечает, как успокаивается и погружается во тьму, что без кошмаров. Беспамятство без поджидающих демонов темноты.       

***

      Это второй раз, когда Ги Хун просыпается в объятиях Ин Хо, в его постели. Но первый, когда вместе с разбитостью приходит не отвращение, а смиренная благодарность — благодарность за спасение от грехопадения в одиночку. Правда не отстаёт и вина за это чувство, как за то, которое он испытывать не должен по отношению к своему мучителю. Но которое имеет место быть. Ибо как не отрицай, но единственной опорой, единственной протянутой рукой в полной темноте — оказалась рука Ин Хо. Ги Хун не знает, планировал ли ведущий нечто подобное, но факт оставался фактом и мужчина не жалеет о своём решении принять помощь другого. Лишь о том, что он оказался так слаб и уязвим, что ему потребовалась эта самая помощь.       — С пробуждением, спящая красавица, — улавливает позабавленные нотки чужого голоса Ги Хун. — Как спалось?       — Хорошо, пока ты не разбудил меня, — недовольно бурчит он в ответ на подкол со стороны Ин Хо. Стремится скрыться обратно под одеяло и ёжится — жмётся ближе к другому телу, — когда его откидывают в сторону.       Ощущение разбитости никуда не исчезает, продолжает сидеть в теле, сковывая мышцы; пресекает всякое желание выпутываться из приятной сонной неги, кружа соблазнительной мыслью проваляться в тёплой постели весь день.       — Мы так опоздаем, — продолжает попытки разбудить Ги Хуна Хван, перебирая ненавязчивым движением пряди его волос.       — Куда?.. — мычит он в чужую грудь, невольно тянясь приятному прикосновению навстречу. Не до конца понимает, что от него хотят.       — Сегодня у нас по плану отбор из трёх кандидатов одного конкретного, кто займёт в дальнейшем пост вербовщика.       Кажется, на этих словах Сон просыпается окончательно. Сонная пелена спадает и мужчина приоткрывает опухшие глаза. Осознание, что до этого кружило вокруг да около, окатывает резко и бесцеремонно.       Он сейчас лежит рядом с Ин Хо, льнёт к нему, подставляется под прикосновения и вредничает, отказываясь вылазить из постели…       Твою мать… Похоже он ёбнулся в край, раз допустил и допускает подобное. Раз воспринимает происходящее спокойнее, чем предполагалось. Вместо того, чтобы отдалиться от Ин Хо как можно дальше — как раньше, когда это было первой реакции на прикосновения мужчины, — Ги Хун всего-навсего напрягается и замирает. Нервно сглатывает, когда ладонь в его волосах прекращает прежние действия, сжимая пряди. Его голову отрывают от груди и направляют для установления зрительной связи. И снова эти тёмные омуты глаз, от которых одновременно хочется и боязно оторвать взгляд.       — Ги Хун, дам тебе совет, — начинает внезапно ведущий, настораживая началом. — Если не хочешь страдать, как сегодня ночью, тебе следует научиться контролировать свою эмпатию, чтобы не пропускать через себя всё подряд.       — Что?.. В смысле… Зачем ты… — ещё не до конца включившийся мозг напрягается и барахлит.       С чего вдруг Ин Хо выдаёт ему совет, как не доводить себя до ручки? Разве тому наоборот не выгодна разбитость и податливость своей «жертвы»?..       «…я не хотел сломать тебя», — вклиниваются резко в памяти чужие слова как напоминание того переломного события.       Оу, верно.       Это получается… Так он проявляет свою искажённую заботу?..       Почти мило с его стороны.       — И как же мне научиться «контролировать свою эмпатию»? — глушит копошащуюся тревогу и сдаётся неопределённому чувству, несущее в себе неочевидный интерес. Старается звучать более нейтрально, задаёт вопрос с тоном скепсиса, перекрывающий почти искреннюю заинтересованность.       — Отстранись от ситуации и сосредоточься на другом источнике ощущений, — закидывает что-то заумное тот и Ги Хун вопросительно поднимает брови. — Сейчас поясню.       Да, лучше бы Хвану постараться объяснить так, чтобы Ги Хун понял. Потому что исходя из всех когда-либо сказанных им заумных речей, с простым пояснением для простых смертных, как Ги Хун, у Ин Хо имеются небольшие…       Ги Хун жмурится, когда ведущий внезапно наклоняется ближе; инстинктивно хочет отстраниться из чувства опасности, но крепкая ладонь на затылке не даёт и шанса. Все мысли закольцовываются на горячем дыхании на щеке и непозволительной близости их лиц друг от друга. Пока всё внимание моментально не переходит к внезапной режущей боли. Правой рукой, на которую облокачивался Ин Хо, он припадает к шее Ги Хуна, чтобы с нажимом провести ногтем по едва заметной красной полосе. Сон сначала поджимает губы и хмурится, после — открывает глаза, ошарашенно смотря на мужчину. Тут же хватает того за запястье, пресекая болезненное ощущение.       — Что ты делаешь? — выпаливает он скорее потерянно, нежели злобно.       — Привожу пример на практике.       — Я не понимаю…       — Ты ведь испугался, когда подумал, что я хочу тебя поцеловать, — Ги Хун растерянно моргает пару раз, прокручивая и осознавая услышанное, и тут же проклинает предательский жар, заливающий щёки. — Ты сосредоточился только на этой яркой, пульсирующей мысли. И как быстро ты забыл о моём возможном стремлении и той угрозе, которую в нём видел, когда всё твоё внимание сместилось на ощущение боли — настоящей, физической. Отрезвляющей от страха, что ввёл тебя в ступор. Ведь боль — это раздражитель, что помогает сосредоточиться на источнике и стремлении его устранения.       — Ну же, Ги Хун. Это не настолько сложно для понимания. Ты и сам не раз пользовался этим приёмом, но скорее неосознанно. Так что ничего нового я тебе не открываю, — подначивает тут же Ин Хо к активному размышлению на эту тему.       — Боль… как механизм отвлечения? — делает общий вывод вслух, поражённый не то предложенным способом, не то находясь ещё под впечатлением от самой иллюстрации этого способа. — И где же здесь связь с контролем? — подмечает несоответствие он.       — Прямая. Ты смещаешь внимание с неугодной для себя мысли и ненадолго отвлекаешься на боль. И этих нескольких секунд достаточно, чтобы следом оценить ситуацию не под диктатурой той или иной эмоции. По сути своей — это не про подавление, а про временное отстранение. Эмоция не подавляется. Просто фокус смещается именно в тот момент фазы, когда она имеет бо́льшее влияние, и возвращается тогда, когда реакция идёт на спад, но не пропадает окончательно. Таким образом, ты отстраняешься и поджидаешь нужного момента для принятия более продуманного решения и проявления менее неблагополучной реакции. Ты, конечно, можешь найти и другой способ отвлечения, но боль — по-прежнему самый яркий и эффективный раздражитель.       Боль как механизм отвлечения. Любой другой способ…       А что если попробовать обратное? Точнее, похожий механизм, но в противоположной последовательности реализации.       В голову приходит совершенно глупая идея — пополняет целый сборник таких же на складе «самые неудачные решения в моей жизни», — результатом которой он либо впечатлит, либо лишний раз накличет на себя немилость Ин Хо. И тогда наказания, в отличие от прошлого раза, ему точно не избежать. Идея, что берёт за основу метод Хвана, до банального проста. Может как возыметь успех за счёт эффекта неожиданности, так и претерпеть крах, не успев начаться.       Ги Хун, больше не раздумывая о хлипкости запланированного действия, обхватывает плечо Ин Хо, толкая и заваливая того спиной на кровать. Для большего удобства по осуществлению задуманного он перекидывает правую ногу через корпус мужчины, усаживаясь ему на таз. Ловит на себе взгляд непонимания и радуется хотя бы тому маленькому успеху, что смог как минимум застигнуть самого ведущего врасплох.       — Тогда… Как будет называться этот вариант способа? — интересуется он и, не дав Ин Хо времени на размышления, тут же приступает к главной части акта.       Одной рукой Сон опирается справа от головы мужчины, другая с лёгким тремором ложится ладонью тому на горло. И либо Ин Хо разгадал план Ги Хуна с самого начала и просто лежит и наблюдает, как далеко он собирается зайти; либо не знает о его намерениях, но продолжает делать невозмутимый вид, что всё под контролем. Иначе Ги Хун не может понять реакции ведущего, когда сам он облажался с самого начала, упустив фактор неожиданности. Однако ему дают второй шанс показать свою хитроумную уловку. И Ги Хун им пользуется. Напрягает ладонь и сжимает пальцы левой руки, ощущая как сминается плоть, её тепло и ровный пульс чужого сердцебиения. Ги Хун смотрит неотрывно в эти бездны глаз под собой, и единственная мысль, которая крутиться в голове: «Лишь бы не оступиться». Ин Хо же слегка хмурится и напрягается, когда давление на шее спустя секунд пятнадцать становится сильнее, и… Похоже на этом лимит его дозволения кончается.       Хван Ин Хо не был бы Хваном Ин Хо, если позволит нечто подобному происходить больше позволенной им контролируемой нормы. И либо любопытство его было неоправданно, либо бездействие дошло до своей критической точки — он начал предпринимать ответные действия. Ги Хун ощутил, как по его ногам — от колен до бёдер — скользнули уверенные ладони. И когда его рука дрогнула, это стало шагом назад, которым воспользовался другой. Ин Хо переворачивает всё в свою пользу: пользуется этим мгновением растерянности, чтобы приподняться на локте и сменить положение, где Ги Хун сползает и валиться на кровать с дополнительным толчком от ведущего, который теперь нависает сверху.       — И в чём же заключался твой способ? — улыбаясь одними уголками губ, интересуется Ин Хо. — Если задумка была в том, чтобы уморить оппонента скукой, то ты успешно справился. Вот только не хочу разочаровывать, но твой противник не станет ждать, пока ты решишь приступить к главной части задуманного.       — Ты так говоришь, будто у меня ничего не вышло, — не обращая внимания на новое положение, отвечает Ги Хун. Больше поглощён результатом успешно проделанной работы и тем, что его пока не заметили.       — Поделишься? — приподнимая почти со скепсисом бровь, продолжает любопытствовать Ин Хо.       Ги Хун без лишнего бахвальства, но с победной улыбкой выставляет перед мужчиной руку и чуть разжимает кулак, откуда тут же выпадает подвеска Ин Хо. На конце тёмного кожаного шнура маятником качается светлый кулон в виде какого-то цветка, правда словно разбитый на три части и неаккуратно «сшитый» чёрным швом техникой кынттэги.       — Инверсия. Неплохо. — слетает что-то вроде похвалы из уст ведущего.       — Ин… чего?       — Мой способ заключался в переадресации внимания: я использовал отвлекающий манёвр, чтобы причинить боль. Ты же использовал инверсию — способ противоположный моему, где боль, напротив, сыграла главную роль — обернувшись неприятным фактором, от которого захотелось отстраниться. Это сместило мой фокус внимания и спровоцировало на ответные действия. И пока ты формировал этот фокус внимания — параллельно осуществлял замаскированную задачу спланированного.       — Инверсия… — повторяет задумчиво Сон, анализируя услышанное. — А как можно…       Ги Хун останавливает себя на недосказанности, когда Ин Хо вновь проходится большим пальцем по шее, по тому самому месту, но на этот раз аккуратно, не давит, ведёт едва касаясь, даже будто нежно. И этот не новый, но как всегда эффективный контраст в поведении мужчины заставляет Ги Хуна оставить все размышления о своеобразном опыте на потом. Полностью сосредотачивается на происходящем, и только сейчас придаёт значение их весьма неоднозначной… двусмысленной позе.       — Для первого раза пойдёт.       Ин Хо меняет руку, прекращая действие. Опирается на правую ладонь, чтобы левой следом пройтись кончиками пальцев по предплечью Ги Хуна до запястья, что теперь лежит безвольно на кровати рядом с его головой.. И от этого с виду невинного жеста, но содержащую в себе какую-то подоплеку интимного характера, у Ги Хуна на мгновение замирает сердце. Между тем, широкая ладонь ложится и обхватывает его, сжимая твёрдый металл подвески в сформировавшемся замке.       — Но если в будущем ты надумаешь ещё не раз воспользоваться этим способом, то следует немного попрактиковаться, чтобы довести его до идеала.       После этих слов Ин Хо просто отстраняется, оставляя Ги Хуна одного на кровати осознавать содержание всего короткого, но столь содержательного события от начала пробуждения и до нынешнего момента.       И единственное желание, которое накатывает на Ги Хуна с новой силой — свернуться клубочком и спрятаться под одеялом с головой. Спрятаться от самого себя. От этого внутреннего конфликта, что терзает в последнее время его душу с особым пристрастием, поглощая очередным противоречием: между физическим откликом на прикосновения и чётким знанием от кого они исходят и какие намерения в себе несут.