Избавиться от оков любовного аддикта

      Ничего не предвещало беды, когда они покинули грузовое судно. Но на пристани их уже ждала засада. И придерживаться наставления Ин Хо — «Ни с кем не разговаривай. Я со всем разберусь сам» — поначалу было не сложно. Ровно до одного определённого момента. Пока их не привели на какой-то пустующий склад, куда, вскоре, не явился и Чжун Хо. Появление Кён Ху — в целом, было неожиданным, но куда больше Ги Хуна ошеломило присутствие Хвана младшего. Что интересно, Чжун Хо, кажется, его присутствию был удивлён не меньше. Видимо засада была рассчитана как минимум на одного определённого знакомого ему человека. А тут Ги Хун собственной персоной, да ещё и с ведущим считай под ручку. Учитывая прошлые обстоятельства, при которых они виделись в последний раз, Сон представлял, какой там бардак творился у мужчины в голове.       А выглядело со стороны это всё так: Ги Хун вернулся на Игры (согласно их запасному плану) и пропал. Логично было решить, что он погиб. Однако затем он неожиданно появляется, в спешке всё организовывает, всех собирает — и снова пропадает. А спустя месяц его обнаруживают в прямом сопровождении ведущего. Чем не анекдот, от которого хочется разве что плакать, а не смеяться.       Через, приблизительно, пятнадцать минут заточения, Ги Хуна навестил Кён Ху. Как он его сначала не упрашивал, а после, сорвавшись, сколько не угрожал и не пытался воззвать к совести и чувству вины за его погибших людей — Ги Хун не реагировал. Как бы тяжелы не были эти слова обвинения, он уже не раз прогонял их через себя. Оттого звучали они из чужих уст не менее болезненно, но сносно. Но когда в эту самую комнату вошёл Чжун Хо, оставаться безучастным — просто бледной тенью себя — оказалось непосильно тяжело.       «…Вы можете мне рассказать, что тогда произошло? Сейчас Вам ничего не угрожает. Я обещаю, что помогу всем, чем смогу»       Это предложение помощи прозвучало почти смешно. И так знакомо в своём стремлении помочь тому, кто это спасение отвергает. Как, однако, забавно осознавать, что он оказался по ту сторону медали. Будучи тем, кто всегда это спасение навязывал другим, он по итогу оказался на стороне, где ему предлагают эту помощь. И он осознанно отказался от неё. Потому что понимает, что его случай — это не просто проблема, а нечто куда более глубокое, что уже не поддаётся решению. Нечто, что если и искоренять, то только вместе с носителем…       «Сейчас Вам ничего не угрожает», — эти слова вызвали похожую реакцию, но больше отдавали каким-то обречённым весельем на грани с истерикой. Ведь через весь пропущенный через себя опыт, Ги Хун укоренился в одном — что угроза кроется как раз таки в отсутствии Ин Хо. Ги Хун настолько привык к его присутствию, что иной раз, в момент тревоги, ловил себя на мысли, как неосознанно пытается найти мужчину глазами или ощутить его присутствие рядом. Выработанная привычка: когда плохо — ищи того, кто подарит хотя бы мнимую заботу и спасение. И в его случае это всегда про Ин Хо. Как бы Ги Хуну это не нравилось, как бы не хотелось признавать насколько глубоко проросла эта токсичная привязанность к тому, кто заставил его пройти через столько страданий, он не может так просто избавиться от этой зависимости. Теперь нет.       Вот только ещё месяц назад… Наверное, даже раньше, когда зараза не успела проникнуть так глубоко. Ещё месяца три назад или с самого начала вынужденного проживания с Ин Хо, если бы Ги Хуну тогда предложили такую помощь, он бы без раздумий ухватился за эту руку, чтобы выпутался из пут ведущего. Однако на данный момент… Сейчас расклад другой. Сейчас, помимо новой цели, даже если ему предложат десять способов освободиться от этих оков без «болезненных последствий» — само освобождение и станет тем самым болезненным последствием.       Пройдя Рубикон, нет смысла горевать о том, что осталось на том берегу. Сколько не кричи и камней в воду не кидай, это не поможет вернуть возможность, что осталась позади.       Эта зависимость стала чем-то новым, совершенно уродливым в своём происхождении, но неотъемлемым фактором в его жизни. И как бы ему не было мучительно это признавать — какая-то частица его души до их пор билась в истерике неприятия, не желая мириться с этим грубым вторжением, перекроившим его целиком. Но исход был неизменен: тотальная капитуляция перед заботливыми словами и прикосновениями того, кто одновременно является источником боли и единственным спасением.       Даже осознавая эту болезненную привязанность, Ги Хун уже ничего не может с ней поделать. А когда бьётся в отрицании и пытается отстраниться от этого знания как от чего-то противоестественного — от чего хотелось бы избавиться на корню — становится только больнее. Именно потому легче лишний раз не затрагивать. Легче просто игнорировать симптомы, как игнорируют шум в ушах: знаешь, что это ненормально, но смирился. Уже достаточно знать, что зависимость есть… Оставить в покое и позволять разрастаться сильнее. Позволять этой раковой опухоли медленно поглощать себя взамен на новую возможность двигаться к своей цели.       И когда ситуация накалилась, когда стал очевиден разлад в команде, а точнее в их интересах по отношению к заложникам, Ги Хуна неожиданно охватило странное чувство — какое-то неясное чувство уверенности, что это тот самый момент, когда необходимо действовать.       А когда он совершил задуманное, взяв в заложники ещё считай ребёнка, терзаемый сомнениями, его взгляд инстинктивно остановился на Ин Хо. В моменте промелькнула полностью неконтролируемая, одна из многочисленных роившихся, мысль — бросить своего мучителя на самосуд, наплевав на все невидимые оковы, связывающие его с ним. Как бедро прострелила боль. То самое жжение, что отдавало пульсацией со словами клятвы: «Я больше никогда не сбегу от тебя». Вынужденной клятвы, но при том оказавшей не менее действенный эффект на его подсознание. А вместе с тем заныли и запястья. И Ги Хун прекрасно знал — больше чувствовал, — что боль эта никак не была связана с нынешними оковами, а скорее с теми, воспоминания о которых засели глубоко в телесной памяти его организма. Это призрачный холод ободков изначально сковал. Казалось, что он вот-вот упустит это единственное преимущество. Но всматриваясь в бездны глаз самого дьявола и наблюдая, как он расплывается в едва уловимой улыбке одобрения, Сона отпустило напряжение, а в руках будто появились силы действовать дальше. Словно Ин Хо мысленно снова освободил ему руки, но предоставляя на этот раз оружие, которое Ги Хун без сомнений применит не против себя, а против тех, кто создаёт препятствие их тандему, кто несёт в себе угрозу их взаимовыгодному разрушительному союзу.       Ги Хун выбрал сторону Ин Хо. Без сомнений. Лишь с мимолётной заминкой. И от того, как быстро был сделан этот выбор, больше всего пугало не это осознание, а понимание — что Ги Хун воспринял этот выбор спокойно, как само собой разумеющееся. Хотя, это по-прежнему не про выбор, а про приоритет меньшему из двух зол, коим предсказуемо оказался Хван Ин Хо.       Однако всё гладко пройти никогда не может. И, несмотря на заложника, Кён Ху вышел и начал палить как раз в тот момент, когда они с Ин Хо дошли до машины. Ги Хун среагировал не сразу, но думал, что вовремя, когда стал прикрываться парнем. И насколько бы его не гложило в тот момент скверное чувство, что он прикрывается ребёнком, альтернативного выхода не наблюдалось. И только когда Кён Ху перестал стрелять, им удалось спешно сесть в машину, уже по которой возобновился огонь. Целились не в них, очевидно — в колёса. И к счастью Кён Ху оказался тем ещё стрелком. Началась погоня. Оставалось только скрыться от преследования, где Ги Хун то и дело смотрел в заднее стекло, боясь упустить из виду преследователя, на деле упуская из виду куда более важную деталь.       Когда автомобиль начал вилять, Сон только тогда обратил внимание на неладное состояние мужчины.       — Ин Хо, ты…       И не успел он тогда озвучить свою догадку, как со стороны заложника последовало сопротивление. Вообще, брать они его с собой не планировали, но из-за действий Кён Ху и в надежде, что так их преследовать не станут, в спешке так вышло, что парень ехал с ними. И, видимо, осмелев без наличия прямой угрозы у его шеи, заложник подобрал момент, чтобы накинуться первым делом на того, кто сидел на водительском сидении — на Ин Хо. И в этот раз Ги Хун среагировал быстрее, нежели в прошлый, не давая парню и возможности ещё больше навредить Хвану. Однако это не предотвратило дальнейшего инцидента…       События аварии запомнились беспорядочно. Отрывками. Ги Хун помнит, как пытался остановить парня. Как сзади последовал толчок и всё вокруг закрутилось. Резкий визг тормозов и удар. Ги Хуна сначала отбросило назад, к двери, а затем инерцией швырнуло вперёд, как тряпичную куклу. Правое плечо и вся боковина с размаху врезались в жёсткую спинку пассажирского кресла. Голова, не успевшая за ними, дёрнулась на шее с такой силой, что в ушах захрустело. На секунду всё замерло. Потом мир перевернулся. Кажется, не буквально. Потому что машина стояла на колёсах. Но ощущение было именно таким — будто его выдернули из реальности и бросили в центре карусели, раскрученной до бешеной скорости. Сознание не покидало его ни на секунду, но действительность распалась на осколки. Звуки — скрежет металла, стоны — доносились приглушённо, будто издалека. Внутри головы — неумолимая карусель, что выворачивала желудок. Он действовал на автомате, движимый каким-то неясным инстинктом, а не мыслью. Чёткое знание — «надо бежать» — плавало в мозгу, как единственный луч маяка в тумане, но он не мог вспомнить от какой угрозы им с Ин Хо требовалось скрыться. Ги Хун с трудом отстегнул ремень, его пальцы плохо слушались. Помогая мужчине выбраться, он сам пошатнулся и едва не рухнул, когда мир накренился.       «Приходи в себя», — приказал он себе, но «собой» было зыбкое, тошнящее существо с колотящимся сердцем. Насколько это было возможно в состоянии, когда пол уплывал из-под ног, а в ушах стоял высокий звон, Ги Хун помогал Ин Хо шагать, двигаясь в направлении какого-то неизвестного переулка. Но успели пройти они недалеко. Только завернув за угол дома, Ин Хо отстранился, приваливаясь к ближайшей стене.       — Ты чего… — Ги Хун замолчал, потеряв нить. Мысль уплыла. — …остановился. Нам… надо… — он сглотнул, пытаясь поймать слово, которое вертелось на языке. — …идти. Надо идти.       Голова не просто кружилась — мир медленно вращался вокруг своей оси, стоило закрыть глаза. Тошнота стояла комом в горле, горьким предвестником, но тело было слишком истощено, чтобы её извергнуть. Висок саднил, но эта боль была якорем, единственным чётким ощущением в этом плывущем хаосе. Скула горела. Возможно, он приложился ей во время столкновения. Но он не терял сознания. По крайней мере не помнил этого. Но раз он не истекал кровью, в отличие от некоторых, значит оклемается. А вот Ин Хо…       — Может нам… вернуться. Там скорая, — успев в этот раз ухватиться за мысль, предлагает Ги Хун единственное, что кажется в данной ситуации логичным.       Не веря в силу своих ног, приваливается рядом спиной к стене.       — Нет. Это не лучшее решение, — отпирается Хван, сжимая правый бок ещё больше почерневшей, сырой рубашки.       — Отлично, тогда… теперь ты истечёшь кровью и помрёшь в подворотне, — бубнит он себе под нос, сосредотачиваясь на саднящей боли, чтобы подольше сохранять нить происходящего.       В моменте чувствует, как тошнотворный ком вновь подступает, но не выходит наружу, лишь кружа смутным ощущением на подходе. А перед глазами теперь тот момент, когда Кён Ху начал палить. Ги Хуна окатывает внезапное чувство раздражения — раздражения к себе. Успев он тогда среагировать быстрее… Или нет. Может, с самого начала следовало поставить требования по-другому? Тогда бы они сейчас не стояли в каком-то закоулке контуженные и без возможности получить нормальную медицинскую помощь. А между тем процесс мышления был мучительным и тихим, будто все мысли тонули в сиропе. Сконцентрироваться на чём-то дольше пары секунд было невозможно. Физическая нагрузка, даже самая элементарная, кажется сложновыполнимой.       И что им тогда, спрашивалось, делать дальше?..       — Ги Хун, — его треплют за плечо и, открыв глаза, он только сейчас понимает, что начал терять связь с реальностью. — Я позвонил одному знакомому. Он как раз в это время приезжает в город. Так что не отключайся. Иначе трупов в подворотне окажется двое.       Если это была попытка подколоть, то будь Ги Хун в лучшем расположении духа, обязательно бы оценил это подобие шутки. Но пока его хватает на один короткий кивок.       Вскоре, или не очень, неподалёку останавливается автомобиль. Ин Хо помогает Ги Хуну отстраниться от стены и тут уже и не скажешь, кто чьей является опорой. Ведь что одному, что другому передвижение даётся с трудом. Им открывают дверь, помогая разместиться. Ги Хун не особо обращает внимание на личность их помощника, поскольку стоит ему сесть на удобное сидение, как веки моментально тяжелеют, словно он не спал неделю. Но окончательно ему провалиться в беспамятство не даёт настойчивый голос Ин Хо, который напоминает, что сейчас не самое подходящее время для сна. Итак, во всём этом скомканном потоке из выпадения из вращающейся реальности и возвращения к неотступающему, тревожному беспамятству, они останавливаются. Неужели приехали?.. По ощущениям прошло всего минут пять… Ведь не может быть, чтобы они так быстро… Или может…       Все размышления тут же развеиваются пред попыткой вылезти из машины и встать на ноги. Мир продолжает плыть, создавая ощущение, что всё вокруг не по-настоящему. Будто во сне. Может, он всё же спит?.. Он смутно помнит, как ему помогают дойти до дома и усаживают на диван. В следующий момент кто-то, чей образ Сон не успел распознать, навис над ним, приподнимая его голову, чтобы следом посветить в глаза чем-то ярким. Боль пронзила мозг, вырвав стон. Он зажмурился и рефлекторно отстранился. Мир снова поплыл и Ги Хун почувствовал как падает, упираясь спиной в мягкую обивку спинки дивана.       — Нистагм, — услышал он бормотание мягкого старческого голоса. — Глаза бегают. Вестибулярка.       Из-за непонимания происходящего градус тревоги резко подлетает, загоняя сердце не на шутку.       — Где… Где Ин Хо? — спрашивает без силы в голосе он.       Ги Хун не знает, где оказался, кто этот дед перед ним и где Ин Хо. Хван Ин Хо — его единственная опора, которая ему сейчас жизненно необходима, когда он так дезориентирован.       — Ги Хун, верно? Если я правильно помню, — окликает его старик. — Постарайся сейчас не волноваться, это самое главное. Сосредоточься на моём голосе и моих инструкциях, — медленно и чётко произносит тот, щёлкая пальцами у одного, потом у другого уха.       Эти щелчки прозвучали как выстрелы. Будто громкость его слуха выкрутили на максимум, из-за чего все вокруг происходящие звуки кажутся резкими и оглушающими. Ги Хун непроизвольно вздрогнул и мир вновь качнулся. Это ощущение настолько приелось, что раздражение ползло по нервам, натягивая их струнами, которые гудели тупой, нагнетающей болью.       — Меня зовут Чон Сан Хун. Доктор Чон, желательно. Ты сейчас находишься у меня дома и тебе ничего не угрожает. С Ин Хо тоже всё будет в порядке, ему сейчас оказывает всю необходимую помощь мой помощник.       — Я хочу… хочу его увидеть, — ему необходимо его увидеть.       Ему необходимо убедиться собственными глазами, что Ин Хо здесь и ещё дышит, ведь простым беспочвенным заявлениям этого важного деда он не верит, и потому не сможет успокоиться до тех пор, пока его требование не будет исполнено.       — Боюсь, что сейчас это невозможно, пока мой помощник не закончит…       — Я хочу его видеть, — пытается он придать голосу такой твёрдости, на какую сейчас только способен. Игнорирует головокружение и желание отключиться на удобном диване.       — Господин?       В дверном проёме появляется молодой парень лет двадцати пяти, перетягивая на себя всё внимание. Он слабо кивает старику, а тот кивает в ответ и меняет своё решение.       — Хорошо, я провожу тебя. Мой помощник поможет тебе дойти.       Быстро поняв намёк, парень подходит к Ги Хуну, чтобы помочь встать и сопроводить.       — Я сам, — отказывается он, не желая больше принимать помощь от незнакомцев, пока не убедится, что Ин Хо жив. Пусть только попробует умереть так просто. Иначе он его с того света достанет и самолично убьёт.       Парень смотрит на него растерянно, потом на старика. Тот едва заметно кивает и парень отступает чуть поодаль, но не уходит, занимая позицию в стороне, откуда может в любой момент подхватить. И эти молчаливые переговоры и теперь незримое, но ощутимое присутствие за спиной начинают напрягать, дразня и раззадоривая раздражительность. Однако когда старик начинает уходить, Ги Хун сосредотачивается на другом. Для начала встать с дивана — оказывается не такой, как казалось, лёгкой задачей. Потому что стоит ему перенести вес на ноги, как всё перед глазами плывёт и более-менее устаканивается только когда он садится на прежнее место. Тем временем его не думают ждать. И со второй попытки Ги Хуну удаётся встать. Старается не делать, как в первый раз, резких движений, и наседающие неприятные ощущения кажутся уже более сносными. Все силы уходят на элементарное лавирование в пространстве, где временным костылем выступает стена, о которую Ги Хун опирается всю дорогу в попытке догнать старика. Тот продвигается как-то уж слишком плавно и проворно для своих-то лет. Или, может, Ги Хуну только так кажется из-за того, что ему самому эти передвижения даются с трудом? В любом случае это сейчас не так важно. Главное — не свалиться где-нибудь по дороге от головокружения, потому что в его состоянии падение казалось непоправимой катастрофой, он чувствовал: если упадёт, то не встанет.       Коридор, по которому его ведут, словно бесконечный. А комната, в которую его заводят следом, резко контрастирует своим наполнением с привычной наружностью дома. Он будто оказался в больничной палате, без прикрас, со всем имеющимся в ней оборудованием. И стоило им зайти в это просторное светлое пространство, как взгляд тут же зацепился за один конкретный объект на одной из больничных коек. На самой ближней к ним лежит Ин Хо.       — Что с ним? — сразу спрашивает Ги Хун.       — Сейчас он отдыхает, волноваться незачем. Пулевое ранение мягких тканей левой боковой области живота, сквозное. Кровопотеря лёгкой степени. Без признаков проникающего ранения брюшной полости. Сейчас он спит: реакция на кровопотерю и стресс плюс действие медикаментов. Единственным риском была потеря крови и инфекция, но рана была заблаговременно обработана и зашита, а утерянная кровь благополучно восстанавливается, как видишь.       Его внимание обращают на две стоящие рядом с койкой капельницы — одна с неизвестным для него прозрачным раствором, другая с тёмно-красной жидкостью. Из всего пояснения Ги Хун мало что сейчас смог разобрать, но главную суть — что Ин Хо будет жить — он уловил.       — Присядь пока на стул. Ты сейчас в таком состоянии, что можешь уснуть, а проснуться — и мир опять поплывёт. Если в этот момент ты решишь встать — упадёшь и ударишься всерьёз. Поэтому, пока мой помощник не придёт и не объяснит тебе все правила безопасности, лучше оставаться в сознании. Скоро он будет здесь, — объявляет старик и тут же покидает комнату, поражая в очередной раз несвойственной его возрасту пронырливостью.       Ги Хуна остаётся наедине с Ин Хо и мерным пищанием медицинского оборудования.       «Поэтому, пока мой помощник не придёт…»       Разве парень всё время не следовал за ним тенью? Когда он успел..? Впрочем, не важно. Сейчас Ги Хун чувствует лишь накопившуюся усталость и желание прилечь на соседней койке. Но прежде… Ги Хун быстро обнаруживает стоящий поблизости стул, но садиться не торопится. Опираясь на него всю дорогу, с усилием доносит его до кровати. И замирает. Всматривается в расслабленное лицо Ин Хо и опускает взгляд на мерно вздымающуюся грудную клетку — не удерживает порыва и аккуратно кладёт ладонь на оную так, чтобы лишний раз не задевать всех прикреплённых датчиков. Лично убеждается в наличии дыхания, словно глаза его могли обмануть, лично убеждается в биении чужого сердца, словно датчики могли не передавать правдивый результат. Только после этой небольшой проверки Ги Хун немного успокаивается и оседает на стул, облокачивается на спинку, продолжая наблюдать за спящим. Сам невольно начинает кивать, поддаваясь усталости, что норовит погрузить его измотанный мозг в покровы бессознательного. Вот только из едва-едва поглощающего состояния его вытаскивает голос и прикосновение к плечу.       — Господин Сон, — слева от него стоит тот самый парень, что в тот же момент отдёргивает руку и нервно улыбается, стоит Ги Хуну неодобрительно глянуть на протянутую и касающуюся его плеча ладонь. Парень прочищает горло, стараясь звучать непринуждённее. — Меня зовут Чон Мун Хи, можно просто Мун Хи. В ближайшие десять дней я буду часто заходить и проверять состояние господина Хвана. А Вам на первое время, пока не пройдут головокружение и тошнота, нужен покой и помощь при передвижении. Рад знакомству! — как-то по нервному позитивно объявляет он и кланяется в знак приветствия.       Новая информация усваивается плохо. Сонливость оседает на веках, но Ги Хун успевает ухватиться за часть информации, что с трудом пробивается в его перенапряжённое сознание.       — Десять дней… — заторможено шелестит он. — Почему…       — Это необходимая мера, — выпаливает тот, не дожидаясь, пока Ги Хуна сформулирует мысль. — Для господина Хвана — чтобы швы зажили и не было инфекции. А для Вас, господин Сон... — Мун Хи понижает голос, как сообщая секрет. — ...чтобы Ваш вестибулярный аппарат пришёл в себя. Вам сейчас противопоказано всё, что крутится, мигает и требует фокусировки. Никаких книг, телефонов, резких поворотов. И главное — если встаёте, то сначала посидите, потом медленно начинайте. И лучше не одни. А то упадёте, и тогда уже будет не дезориентация, а полноценное сотрясение. Поэтому я Вас и буду наблюдать.       Слишком много правил, слишком много раздражителей. Яркий свет резал глаза, а звонкий голос парня — сверлил виски, не усваиваясь и комкаясь в один поток фонового шума.       — Послушай, эм… — пытается вспомнить имя парня, который представился всего две минуты назад, но попытка оказывается безуспешной.       — Мун Хи, — тут же отзывается тот, прерывая свой активный монолог.       — Да, точно. В общем… не мог бы ты помолчать?       — Оу, да, конечно, без проблем, господин Сон. Я только хотел сказать, что Вам уже можно прилечь. При Вашем головокружении сидеть на таком жёстком стуле — не лучшая идея. Можно устроиться на соседней койке.       — Я сам разберусь, — отказывается Ги Хун в очередной раз от чужой помощи встать и дойти. Отрезает устало, с просачивающимся раздражением. В ответ получает несколько нервных кивков.       В какой-то момент становится даже немножечко стыдно за резкость — парнишка, по сути, просто выполняет поручение старика, играя роль заботливой наседки. Однако у Ги Хуна совершенно нет сил ни на вежливость ни на выслушивание неустанной болтовни, которая лишь раскалывала и без того тяжёлую голову. От того не убудет, вроде взрослый мальчик, обидеться не должен.       Парень, получив отмашку, отходит в сторону и садится на одно из кресел. Он старается вести себя тихо, но его нервозность находит выход в мелких движениях: он негромко постукивает ногой о пол, перелистывает страницы медицинского журнала слишком быстро, вздыхает. Ги Хун чувствует на себе его взгляд — тревожный, оценивающий. Это не забота, это наблюдение. И от прежнего мимолётного сожаления о собственной резкости не остаётся ни следа. Этот парень одними своим присутствием — своими нервными тиками — больше калечит.       Между тем усталость накатывает новой волной, смешиваясь с головокружением. Мысли о случившемся, о Кён Ху, о выборе, который Ги Хун сделал практически без сомнений, — всё это крутится в голове, но не складывается в картину. Просто фон, очередной шум. Он больше не может сидеть. Веки тяжелеют, а спина ноет.       Сдавшись, он поднимается — медленно, осторожно, чтобы мир не уплыл из-под ног — и перебирается на свободную койку. Жёсткий матрас кажется величайшим благом. Он ложится на спину, закрывает глаза, и мгновенно ощущает, как комната начинает медленное, тошнотворное вращение. Приходится снова открыть глаза и уставиться в белый потолок, найдя в нём точку для фиксации. Так, без мыслей, в тишине, которую нарушает лишь мерное пищание аппаратов и редкие тихие движения Мун Хи, проходит время. Сознание то уплывает к самому краю сна, то возвращается от какого-то звука или всплеска тревоги: «Ин Хо... дышит...».       Сон приходит не как отключение, а как медленное утопание в густой, вязкой мути. Он не спит — он тонет в собственном истощении, изредка выныривая на поверхность, чтобы удостовериться: писк аппаратов всё ещё есть. И снова погружается.       Очнулся он от приглушённых голосов. В комнате, кроме Мун Хи, был тот старик, Чон. Они тихо о чём-то говорили у койки Ин Хо. Ги Хун тут же приподнялся на локте — и мир, как прежде, качнулся. Он зажмурился, переждав волну дурноты.       — А, наш второй пациент пришёл в себя, — заметил старик, подходя ближе. — Как самочувствие? Головокружение?       — Терпимо, — пробормотал Ги Хун, садясь уже осторожнее. Его взгляд сам потянулся к Ин Хо. Тот по-прежнему спал, но цвет лица казался уже менее восковым.       — Это хорошо. Значит, отдых пошёл на пользу. Сейчас самое важное — не делать резких движений. Вставать нужно медленно, сначала посидев. И, по возможности, не оставаться в полной тишине — иногда фоновые звуки помогают вестибулярному аппарату переориентироваться. Мун Хи, ты ему всё объяснил?       — Да, господин! — бодро отозвался тот.       — Отлично. Можно ещё поспать, если хочешь, конечно. Но помни о главном: если проснёшься и закружится голова — не пытайся встать сразу. Позови Мун Хи. Падение сейчас — твой главный враг.       Чон ещё что-то проверил на мониторах Ин Хо и вышел, оставив парня наблюдать и делать какие-то записи. Ги Хун остался сидеть на койке, чувствуя странную пустоту после краткого забытья. Теперь, когда острая муть в голове немного отступила, уступая место тупой, выматывающей тяжести, нахлынули мысли. Тот самый анализ произошедшего, от которого он устал ещё до сна. Мысли текли лениво, по кругу, не находя выхода и лишь усиливая чувство ловушки. Вот только сколько не думай, правда нынешних реалиев заключалась в следующем: возвращение к прежней жизни не представлялось возможным — впрочем, ещё с того момента, как он решил прекратить существование Игр, — а новая реальность из всепоглощающего присутствие Ин Хо, которому необязательно даже было всегда находиться рядом, виделась куда более сносной и перспективной для реализации цели, нежели прошлая, не приведшая к ощутимому результату. Лишь к тому самому заключению и насильно внедрённой зависимости.       И между тем терзания из самокопаний, прежние мысли неприятия, что в этот раз не удавалось не затрагивать, и перезаписанные, но не воплощённые в жизнь сценарии развивающихся событий подвергали его сознание изощрённой пытке. Снова потянуло в сон. Но на этот раз Ги Хун не стал поддаваться этому ощущению. Не хотел. Но единственное, чего бы он сейчас желал…       — Господин? Господин Сон, что-то случилось? — тут же окликает его и встает с кресла Мун Хи, завидев, как Ги Хун встаёт и неспешно направляется к тому самому стулу у кровати Ин Хо. — Вам нужно куда-то? Может, сопроводить до туалета?       — Не надо, — отказывается он, опираясь на спинку руками. — Можешь выйти.       — Но, господин, я не могу. Мне строго-настрого было поручено…       — Мун Хи, это был не вопрос. Можешь идти. Я справлюсь, — тут же отрезает Ги Хун. Он устал от этого наблюдения. Всё, что он сейчас желал — просто спокойно посидеть в тишине у кровати Ин Хо.       Парень ушёл не сразу. Потоптался на месте несколько минут, терзаемый сомнениями. И только после дополнительного заверения от Ги Хуна, что он обязательно нажмёт на тревожную кнопочку в случае какого недуга или ухудшения со стороны Ин Хо, Мун Хи ушёл. Наступило долгожданное уединение. Ги Хун не знал, сколько времени прошло, но ожидание тянулось утомительно медленно. Так всегда происходит — кажется, что время идёт неторопливо назло всем твоим мучительным ожиданиям. Но чего он ждал?.. Когда проснётся Ин Хо? Или, терзаемый тревожностью, что тот не проснётся и вовсе? Ги Хун не нашёлся с ответом на, казалось бы, столь лёгкий вопрос. А сознание, между тем, всё больше заволакивало неустанными мыслями и необоснованным неблагоприятным развитием событий. В конечном итоге, не выдержав этих терзаний, изощрённых игр разума, Ги Хун опускает голову на сложенные предплечья, что опираются о матрас кровати, и умудряется задремать. Из полудрёмы вытягивает приятное прикосновение, что привычно массирует кожу на затылке. Он отрывает голову от импровизированной подушки, щурится, несколько раз промаргиваясь, и встречается с привычным взглядом тёмных глаз.       — Как ты?.. — интересуется ещё заторможено Ин Хо, слабо улыбаясь.       — Получше тебя буду, — без злобы, но в привычной манере отвечает Ги Хун не убирая чужой руки, что сползла с макушки на щёку.       Та самая мысль твердит отстраниться, едва успевает напомнить, что сотворили эти руки, как Ги Хун без труда глушит её, следуя прикосновению и упираясь навстречу тёплой ладони. И скорей всего потом, когда сознание чуть проясниться, он и будет костерить себя с особым усердием, но сейчас — он просто хочет ненадолго забыться, концентрируя всё своё внимание на ощущениях чужого тепла. Он закрывает глаза и ощущает, как вскоре большой палец начинает вырисовывать на его щеке узоры. Останавливается на небольшом участке на скуле и проводит по нему раз за разом. Ги Хун чувствует небольшое напряжение. Возможно синяк. Но не отстраняется.       — Хорошо, — довольно заключает Хван, продолжая свои незамысловатые действия.       И это ощущение спокойствия и приятного тепла чужой ладони затмевает собой всё. Даруют временное облегчение, что не хочется задумываться ни о нынешнем раскладе дел, ни о прошлых несчастьях. Ведь есть только здесь и сейчас. Здесь, рядом с Ин Хо, где опускается всякое знание о том, какой он человек и что сотворил. И сейчас — когда он дарует простое, но чем-то успокаивающее, оказывающее убаюкивающее эффект ощущение.       Но идиллия не может длиться вечно. Вскоре дверь распахивается и Ги Хун реагирует моментально — инстинктивно рвётся отстраниться. Резкий взмах головы обрушивает на него волну тошнотворного головокружения. Он шатко выпрямляется на стуле, и на секунду мир сужается до белых бликов перед глазами. Со стороны кровати слышится позабавленный смешок, который он никак не комментирует, пытаясь сосредоточиться на двух приближающихся фигурах старика и парня.       Снова следует проверка. Недолгий разговор Ин Хо с доктором Чоном, который ворчал, как это распорядителя Игр угораздило вляпаться в такую глупую перестрелку. А затем рекомендации… Много рекомендаций, которые лились, казалось, бесконечным потоком, и Ги Хун ловил лишь обрывки, пропуская их через фильтр собственной усталости. Для Ин Хо: «Рубец свежий. Месяц — без нагрузок на пресс. Никакого геройства, иначе грыжа обеспечена». Для него, Ги Хуна: «Головой резко не верти. Первые недели самая большая опасность — темнота и неловкое движение. Если встаёшь — сначала посиди на краю, дай миру устаканиться», и так далее и тому подобное… В общем, всё то, что Ги Хун и так понял на собственной, едва не падающей шкуре, и от напоминаний которых порядком устал, словно это он какой непонятливый ребёнок, а не тот нервный паренёк переросток.       Отпускают их спустя полторы недели наблюдения. Ещё находясь в доме Чон Сан Хуна, Ин Хо принялся разбираться с возможными вытекающими последствиями из этого недавнего события, что привлекло много внимания посторонних: постоянно переговаривал с кем-то по телефону и раздавал поручения. Похоже, задача это была не из лёгких, раз он потратил на неё всю первую неделю после «выписки», не говоря уже о днях, проведённых у Чона. Впрочем, Ги Хуна это мало волновало, он занимался иной задачей — старался следить за своим здоровьем и постепенно шёл на поправку. Сложнее всего было не перенапрягаться, потому что ему нельзя было делать практически ничего. Разве что короткие прогулки выступали временным спасением от скуки. На удивление у него появился аппетит, поэтому сбалансированно питаться не составляло труда. Особенно когда за его здоровьем тщательно следил тот, кому не помешало бы в первую очередь озаботиться своим. Сон был нестабильным, но спал Ги Хун относительно хорошо, лучше, чем когда его терзали бесконечные кошмары — спал в одной постели с Ин Хо. И последний пункт с данным «маленьким» нюансом, конечно, не входил в его планы. Потому что: «Лучше перестраховаться — первые несколько ночей тебе нельзя оставаться одному. При дезориентации можно проснуться, встать и упасть. Падение, в твоём случае, — это уже вторая, настоящая травма головы. Кто-то должен быть рядом, чтобы контролировать твои ночные пробуждения». И тут у него уже не было выбора пред заявлениями Ин Хо, который исходил из «официального медицинского обоснования». Поэтому все язвительные выпады Ги Хуна с лёгкостью парировались. А повод для возражения был. Как полагалось, когда сознание прояснилось и накатила рефлексия, начались и самотерзания за временную слабость — слабость пред прикосновением. И Ги Хун боялся. Опасался оказаться рядом настолько близко к Ин Хо, потому что не знал, что мужчина мог выкинуть дальше и как на это отреагирует сам Сон. Ведь как давно уже выяснилось — доверия к самому себе, к реакции своего тела, у не было никакого. Но как итог… С желанием или без он начал делить одну постель с Ин Хо. В целом, практика эта была не новая. С неприятным осадком вспоминается кошмар, что настиг его внезапно на вторую ночь пребывания на острове. Тогда, в поисках хоть какого-либо спасения, он самолично пришёл к Хвану за помощью — в его постель, поддаваясь и кутаясь в его объятья. И по-прежнему само понимание, что это был за человек, не давал покоя. Ги Хуна, кажется, уже не так волновал сам факт, что им был заинтересован мужчина, сколько какой мужчина был заинтересован им. И это немаловажное «Но» всегда встревало поперёк.       Ин Хо заботится о нём, хотя и в своей извращённой манере.       Но: Ин Хо сам же и заставил Ги Хуна страдать, чтобы эта единственная забота и воспринималась такой ценной.       Ин Хо даровал ему новую цель в жизни.       Но: Ин Хо сначала забрал и растоптал прежние стремления Ги Хуна, заставив насильно преобразиться, внедрив семена разрастающейся зависимости от него.       Ин Хо каждый раз спасает Ги Хуна от падения.       Но: Ин Хо самолично Ги Хуна к этому обрыву и подводит, чтобы он, хотя и с нашёптываниями дьявола, сделал самостоятельный шаг в пропасть.       Всё это… Просто всё это было сравнимо с болотом, которое засосёт в любом случае — хоть бездействуй, хоть брыкайся да трепыхайся. Только вот второе требовало больше усилий, что не приводили ровным счётом ни к чему, ведь результат уже заведомо известен. Ги Хун втянут во всё это окончательно и бесповоротно. На помощь к нему никто не придёт, да и поздно её просить, когда трясина уже по горло. Да и просить, собственно, помощи он этой не станет. Не хочет утягивать остальных за собой. Лучше уж он сам погрузиться и задохнётся. Однако он не совсем один. Под этой толщей его оберегает дьявол, который сам же под неё и загоняет — в своё царство, которое стало ему родным не сразу. Чем не трагедия — искать последний приют в объятиях своего же палача, а в его глазах — единственное отражение своего потрескавшегося «Я».       В первую же ночь вся надежда на хотя бы маленькое личное пространство была разрушена. Что, в принципе, было не удивительно. Ин Хо по полной пользовался своим разрешением на личные границы Ги Хуна. Ни ночи не обходилось без обнимашек и потискиваний, ставшие, считай, ежедневным ритуалом перед сном. Честное слово, Ги Хун в какой-то момент всерьёз задумался над тем, чтобы купить Ин Хо какую-нибудь мягкую игрушку-антистресс, потому что выполнять её роль — не столько даже противно, сколько скорее смущающе. Потому что всегда прикосновения мужчины — это не просто поглаживания по головке, а подавляющее внимание почти к каждому участку его тела. Иногда чужие руки просто обнимали и вырисовывали своеобразные невидимые узоры, а нередко, чувствуя абсолютную свободу и дозволение, гуляли по всему телу, прощупывая и вминая кожу и мышцы под ними. Словно исследователь, что нашёл новый материал для изучения. Словно ребёнок, что дорвался до долгожданной игрушки.       — Ну всё, хватит, — протестующе мычит Ги Хун в подушку, когда чужие наглые руки вновь приникли к его груди, терзая мышцы и соски.       — Ты так и не ответил на вопрос, — почему не воспользовался возможностью и не присоединился к моему брату или не сбежал один? — только сейчас решает поднять эту тему Ин Хо.       — Ты… знаешь ответ, — приглушённо цедит он, когда его левый сосок с силой выкручивают костяшки пальцев, а чужая нога незаметно протискивается межу его ног.       — Нет, не знаю. Просветишь? — с тёмным смешком опаляет Ин Хо ухо Ги Хуна, оставляя следом поцелуй на ещё красном тонком шраме на шее — там, где кожа нежнее всего.       Ги Хун ёжится, стремясь уйти от ощущений, которых слишком много за раз.       — Потому что… потому что с тобой у меня больше шансов остановить Игры.       — А ещё… — тянет Ин Хо, не прерывая своих действий и оставляя поцелуй на загривке.       Издевается.       Очевидно издевается. Стремится услышать то, что Ги Хун боится признавать даже про себя. И он не станет. Ведь если в мыслях звучит эта правда не так страшно, то озвучить вслух — значит признать её реальность, придав ей весомость материального образа.       А между тем его не оставляют в покое в ожидании ответа: нога, что удобно устроилась меж его, пришла в движение, притираясь к паху и вызывая тем самым лёгкие наэлектризованные мурашки; правая рука Ин Хо продолжала терзать грудные мышцы, пока левая кружила у пупка и скользнула ниже, к кромке пижамных штанов — прошлась по границе ткани с кожей и юркнула под. И до этого момента столь далеко мужчина никогда не заходил. Кожа под его пальцами вспыхла огнём, а в желудке всё сжалось. Оттого Ги Хуна словно парализовало, и мысли заметались пуще прежнего.       — Ну же, Ги Хун, это не должно быть так сложно. Просто назови истинную причину, — шепчет заговорщически Хван на ухо, проводя пальцами по нижней части живота, что граничит с пахом, задевая редкие волоски.       Тем временем мысли не успокаиваются — просто пропадают, оставляя его в полной пустоте собственного сознания, в сковывающем замешательстве. И затем, так же, как внезапно все мысли испарились, появляется идея. Такая же глупая, как и прошлая, но вполне возможно, что может оказаться своеобразно действенной.       Ги Хун одной рукой сильнее впивается в левое запястье Ин Хо и отводит в сторону, изворачивается и второй тянет того за шею, врезаясь губами в губы поражённого мужчины; проводит по ним языком и отстраняется.       — Я… — старается не поддаваться волнению сбившегося ритма сердца. — Я покупаю у тебя право не отвечать на этот вопрос.       Надеется, что его молитвы будут услышаны и что Ин Хо примет условие, которое предложил Ги Хун.       — Согласен, — слишком быстро выйдя из ступора, расплывается в довольной ухмылке тот. — Я его приму. Но когда оплата будет стоять того.       И это было ожидаемо. И Ги Хун знал, на что шёл. Потому что сделать нечто подобное, укрепив токсичную связь намного проще, нежели признать её суть вслух. Поэтому в следующий момент он тянется вновь. Встречается с мягкими губами, что теперь не препятствуют его движениям, но пока не предпринимают активного участия. Ги Хун проникает сквозь приоткрытые губы Ин Хо, проходится по кромке зубов, пытается вовлечь чужой язык, но не получив никакого дальнейшего содействия в непонимании отстраняется, встречаясь всё с тем же смехотворным взглядом.       — Неужели всё? Мне кажется, ты даже не старался, — с притворным разочарованием заявляет Ин Хо. — Может, попробуешь ещё раз?       Ну конечно. И этого следовало ожидать. Покорми дикого зверя один раз и он обнаглеет, возжелав получить впоследствии как можно больше. Совершенно игнорируя тот факт, что прежде не было и этих крох.       Поджав губы, Ги Хун медлит. Вся прежняя уверенность по быстренькому отстреляться медленно испаряется. И с куда меньшей уверенностью он пробует вновь. И снова натыкается на прежнюю безучастность.       — Всё ещё недостаточно. Давай же, постарайся получше. Я ни за что не поверю, что ты ни разу не целовался. У тебя всё таки была жена, — продолжает подначивать Ин Хо.       И это удар ниже пояса. Не по гордости Ги Хуна. Вовсе нет. Ведь упоминание его жены в такой момент — ещё тот подлый приём, что не распаляет к самому действию, сколько раззадоривает врезать Ин Хо по его самодовольной мине.       Вот же самоуверенный гавнюк.       С отчаянным выдохом Сон пробует в третий раз. Валит мужчину на спину, чуть не усаживаясь тому на живот. Вовремя вспомнив про ранение, опирается на ладони, а колени ставит по бокам от туловища Ин Хо. Снова припадает к насмешливым губам, проходясь теперь повсюду, где только дотянется, полностью исследуя территорию ротовой полости: проходит по ряду зубов — поочерёдно по верхнему и нижнему, — по нёбу и припадает к языку, утягивая в безвольное взаимодействие. Ладони, что расположились по сторонам от головы Ин Хо, сжимают простынь, собирая складки в кулак. Жар от неловкости и смущения расползается с щёк на уши. Ги Хун вздрагивает, когда на его бёдра ложатся уверенные крепкие руки, что прокатываются лёгким движением выше и останавливаются на талии. Он отстраняется, растерянно смотря на мужчину внизу. Ожидает его дальнейшего вердикта.       — Неплохо. Буду считать за предоплату. А теперь давай перейдём к расчёту.       Не успевает Ги Хун понять, что подразумевает Хван, как его хватают за воротник, заставляя наклониться в прежнее положение, неаккуратно врезаясь губами о губы. Его позиция моментально меняется, когда Ин Хо коротко, резко выдыхает и толкает тело, что нависло над ним, и перекатывается сам, практически ложась на Ги Хуна всем своим весом, удобно устраивается между его ног. Теперь он первым выступает инициатором в поцелуе, напирает так, что даже при желании поспособствовать сему процессу у Ги Хуна не представилось бы такой возможности. И по ходу этого жадного поцелуя воздух скоротечно кончается, а лёгкие начинают гореть. Ги Хун непроизвольно цепляется за плечи нависающего мужчины в попытке оттянуть и продохнуть. И через несколько секунд Хван не спеша отстраняется, несильно прикусывая напоследок нижнюю губу.       — Ты… получил своё, а теперь… слезь с меня, — прерывисто требует он.       — Не совсем так... В этот раз я не почувствовал содействия от тебя. Чуть… Чуть больше активности, Ги Хун, — так же загнанно дыша, Ин Хо не оставляет его в покое.       — Издеваешься?.. — не выдерживает, обречённо спрашивая очевидное.       — Может быть немного, — лукаво шепчет тот в губы Ги Хуна, утягивая в новый поцелуй.       На сей раз ему дают поучаствовать в этом увлекательном процессе. И поцелуй выходит более плавным, сдержанным со стороны Ин Хо. Ги Хун и не замечает, когда чужие руки успели вновь проникнуть под ткань футболки и начали оглаживать его тело. Все эти прикосновения и состояние на грани нереальности из-за кислородного голодания создают сюрреалистичность происходящего. Под конец поцелуй выходит скомканным, больше сумбурным из-за заканчивающего кислорода и нежелания отстраняться. И когда отстраниться всё же приходится, Ги Хун выступает тем, кто делает этот завершающий жест, прикусывая губу мужчины — причём не рассчитывает силу и прокусывает до крови, слизывая следом результат своего деяния и чувствуя, как на языке оседает железный привкус.       Мозг плавится, а голова идёт кругом. Мысли бьются друг о друга, рассыпаясь в пыль и окутывая сознание лёгкой туманностью. Лёгкие горят теперь от переизбытка кислорода, что Ги Хун вдыхает с частой периодичностью.       — Оплата прошла успешно, — слышится удовлетворительное словно издалека.       Вслед Ги Хун ощущает лёгкие поцелуи на шее, где дорожка спускается к ключице. Только когда его футболку задирают, а череда поцелуев спускается ниже, Ги Хун более-менее приходит в себя.       — Что ты делаешь… Ин Хо, ты же сказал, что всё, — отлепляет от своей груди голову мужчины за волосы.       На него переводят помутнённый взгляд и весь этот образ — глаза, заполненные желанием, растрёпанные волосы, свежая ранка на нижней губе — бьёт по восприятию и резко граничит с той жестокой стороной, с которой Ги Хун хорошо знаком. Ин Хо выглядит сейчас как совершенно обычный человек — в домашней одежде, без того идеального гладкого костюма и укладки. Просто мужчина, что одержим им. Только Хван Ин Хо, многогранная личность которого уже не пугала и не отталкивала, сколько скорее подогревала неожиданный интерес докопаться до той стороны, что надёжно скрывается за тысячами замками. Сон никогда бы не подумал, что может по-настоящему заинтересоваться историей своего мучителя. Казалось, поначалу это стремление исходило из холодного расчёта понять, чтобы выявить слабости и при необходимости воспользоваться. Но когда ему начали открываться, даже зная, какую цель несёт в себе его интерес, когда картина другого человека начала пополняться всё большими деталями, которые раскрывали мужчину с другой стороны — ненавидеть Ин Хо становилось всё сложнее. Ги Хун ненавидит Ин Хо за его конкретные поступки, но не за то, кто он есть и как им стал. Это тонкая грань, что он начал различать лишь недавно — когда смог сопоставить изначально сложившееся представление о мужчине с тем, что он теперь о нём знал. И мужчина перед ним — просто человек, которого сломали определённые обстоятельства, при которых никого не было рядом, чтобы оказать ту помощь, что действительно бы помогла и которую бы он готов был принять. И каким же переломным оказалось осознание, когда Ги Хун понял, что оказался тем человеком, кому Ин Хо позволил подобраться к себе очень близко — достаточно, чтобы ранить или спасти…       Его хватают за запястье, что вцепилось в пряди волос, но не с силой, только для того, чтобы в следующий момент отстранить от головы и оставить поцелуй на острых костяшках, уткнувшись следом щекой в ладонь. И от этого нового, такого незнакомого, но отчего-то притягивающего образа сердце делает неровный удар — болезненный в своей неочевидности.       А дальше не происходит ничего. Ин Хо просто выключает свет ночника и ложится рядом: одним лёгким движением с намёком побуждает Ги Хуна повернуться на прежний бок, чтобы в следующий момент привычно обнять и уткнуться лбом в его загривок.       После этого… инцидента Сон ещё долго не мог заснуть, осмысливая и переосмысливая произошедшее.       Этот вечер был как все предыдущие, но этот вечер стал каким-то переломным промежутком в истории их разрушительных взаимоотношений, кажется, укрепляясь и становясь куда более токсичней и губительней.