Избавиться от оков любовного аддикта

      — Ин Хо…       Когда Ги Хун, гонимый кошмаром, самолично пришёл в постель Ин Хо в поисках спасения — это стало незапланированным, но приятным бонусом к закреплению своей значимости для мужчины. Но когда Ги Хун, будучи ещё в полусонном, деарилизованном состоянии назвал его по имени — по настоящему имени — это обернулось истинной усладой для ушей. Ведь ещё относительно недавно…       «Ён Иль»       Ведь всего четыре месяца назад, не смотря на все открытые масти — Ги Хун временами по-прежнему видел в Ин Хо тот старый лживый образ, что быстро приелся и стал невыносимым.       Но когда в момент полной растерянности Ги Хун пришёл к Ин Хо и воззвал к помощи, вкладывая просьбу в контекст его имени — это привнесло неожиданный и такой пьянящий эффект, что лишил тогда его на ночь сна в стремлении насыщаться и упиваться этим моментом кратковременной близости, пока не наступило утро. А последующая сцена после пробуждения мужчины поразила не меньше. Используя инверсию — похожий, но переиначенный способ Ин Хо, Ги Хуну удалось провернуть одну любопытную задумку. И на мгновение этот момент поразил и выбил из реальности. Но не потому, что сам способ оказался действенным, а потому, что он затронул предмет, что всегда висел на шее, что служил извечным напоминанием его потери. Вечным напоминанием кого он потерял. Напоминанием, в кого после этой потери превратился и кем уже никогда не будет.       Этот кулон — что был выполнен в виде изящного, почти воздушного цветка магнолии из белого фарфора с тончайшей розоватой глазурью — он подарил жене вскоре после того, как они узнали о её беременности. Магнолия — цветок, символизирующий благородство, стойкость, чистоту и материнство. Магнолия — как символ надежды на будущее, на рождение ребёнка.

*

*

*

      — Я думаю, это будет девочка.       Сказала тогда Саран, лёжа на больничной койке. Когда надежда на спасение двоих — матери и дитя — ещё не угасла.       — Назовём её Хва Ын, как «благодатный цветок», — потирая между пальцев фарфоровый — вечно прекрасный и никогда не увядающий — цветок на своей шее, улыбнулась она своей лучезарной улыбкой.       — А если мальчик? Надеюсь, не цветочек? — с иронией спросил Ин Хо, умиляясь пылкой страсти жены к цветам.       — Мальчик… — задумалась Саран. — Мальчика можно назвать Хён У, что значит: «мудрый защитник». Совсем как его отец.

*

*

*

      И надежда не угасла. Она просто оборвалась в одночасье, когда Ин Хо сообщили о её смерти. Тогда, после всех невыносимых процедур оформления, он забрал свой же подарок с собой. Вернулся в пустую квартиру с малой частичкой жены, что жила в кулоне. С той частичкой, что хранила в себе воспоминания момента до — до потери жены и ребёнка. В этом кулоне хранились её воспоминания и последние мечты на счастливую семейную жизнь. Но этот кулон служил и напоминанием тяжелой потери. Тогда Ин Хо не выдержал. Застряв в моменте «до», он надеялся спрятаться в нём, чтобы было не так больно воспринимать реальность, но каждый раз натыкался на её острые грани. Становилось только хуже и в разы больнее. Он с силой швырнул подвеску в сторону, не желая видеть её больше никогда. Но в ту же секунду пожалел. Цветок треснул и раскололся на три части — две больших и одну малую. Словно рок судьбы. Смехотворное напоминание об утерянном. После этого мимолётного взрыва ярости его окатило такой паникой, будто он собственными руками убил последнюю частичку души, в которой хранилась память его жены в материальном предмете. Будто это означало отпустить её окончательно, с чем смириться Хван тогда был не готов. В паническом стремлении восстановить разбитое, он сделал всё, что мог, чтобы это чувство утолить и успокоить. Он собрал и соединил осколки, но не золотом, а тёмным материалом — эпоксидной смолой, цвета воронёной стали. Ведь золото — символ ценности и красоты изъяна — был материалом куда благородным вкупе к тем, что делал он. Ин Хо выбрал холодный, мрачный металл, что резко контрастировал со светлым фарфором. Это уже было не восстановление, а уродливое памятование.       Изначальный двухцветный плетённый шнурок для подвески — с тёмно-синими и бежевыми нитями — был заменён на плотный, матовый чёрный, где кожа — материал грубый и простой, который стал резко контрастировать с утончённостью фарфора, подчёркивая, как память о прекрасном вплетена в его нынешнюю суровую реальность. С того момента кулон перестал быть украшением — скорее амулетом, что оказывал противоположный эффект, принося лишь несчастье; тотем, что помогал установить связь с призрачным прошлым, но не нёс в себе той самой защитной функции от страшного настоящего.       Каждый раз, встречаясь с собственным отражением в зеркале, взгляд цеплялся и за это болезненное напоминание, что с годами притупилось и отдавало лишь неприятной ноющей болью в сердце. Но по-прежнему присутствовало. Ведь отпустить Ин Хо не мог, но и принять случившееся и саму потерю — не в состоянии. Он застрял где-то между — между принятием и его отрицанием, увяз во всепоглощающем чувстве подавленности. Окружил себя пузырём застоя, где события внешнего мира его не волновали, и он спокойно мог решать все вопросы отстранённо, без толики неприятия или заинтересованности. Погрузился в рутину им же организуемого процесса системы, что казалась куда честной по сравнению с той, в которой его отвергли.       Но вот его пузырь фрустрации лопнул. С появлением всего одного человека, что нарушил его покой, устоявшийся годами.       Сон Ги Хун.       И в тот момент он незаметно сорвал с Хвана это болезненное напоминание, даже не подозревая, какую боль и воспоминания несёт в себе этот предмет. Однако, к собственному удивлению, Ин Хо не разозлился. Это было… Это стало словно окончательным освобождением от пут прошлого, где была содрана последняя печать.       В тот момент Ин Хо быстро оставил Ги Хуна одного, не столько для того, чтобы мужчина обдумал и переварил произошедшее, сколько себе дать время осмыслить последние опавшие оковы, за которые он сам цеплялся больше, чем они висели на нём. И их внезапно не стало. И поразительно было то, что его это не пугало. Эта лёгкость не вгоняла в тревогу, ведь за это недолгое проведённое вместе с Ги Хуном время у Ин Хо сформировалась новая опора, что строилась не на обломках прошлого, а на ощутимых подпорках настоящего — настоящего, что формировало будущее с живым человеком. С человеком, с которым хотя и сформировалась деформированная, токсичная связь, была такой в действительности сладкой и желанной — разрушительной, но единственной, что была доступна для его переломанной души, которая нашла отдушину в другой такой же. Сон Ги Хун — его выход и спасение. Но Сон Ги Хун может оказаться и его погибелью. И даже понимая этот риск, Ин Хо не готов расставаться с тем, кто вызывает в нём столько живых эмоций. Он поступил и поступает по эгоистичному, копаясь в существе чужой души и переписывая её код так, чтобы она видела в своём мучителя единственный оплот на спасение. Но вся честь и мораль давно утратили своей ценности, а эгоизм — стремление, что долгое время казалось отрицательным — приобрёл главенствующую роль в его характере.       Ин Хо хочет обладать и обладает Ги Хуном, потому что ему с ним хорошо. Ин Хо хочет получать отдачу и тепло в ответ — потому он и заложил эти семена зависимости, что с бережным уходом и поливом разрослись самостоятельно. Ин Хо желает чувствовать себя живым и чувствует, только находясь рядом с Ги Хуном и получая его эмоции в ответ на свои действия и слова, питаясь его реакцией на каждое их простое и активное взаимодействие.       И какого же было его удивление, когда на следующую ночь после непредвиденного кошмара, что послужил толчком для сближения — без слов пояснения и привычной колкости в ответ на примечание Ин Хо, Ги Хун снова пришёл к нему и позволил заключить себя в объятия. Они словно перешли на новый уровень — новая ступень другого этапа, с которой пришла и лёгкость. Потому что самое сложное было позади. Ин Хо только оставалось поддерживать и лелеять эту зародившуюся связь, чтобы она становилась крепче и сильнее. И делать это стало куда проще, когда мужчина наконец отвечал ему взаимностью, ускоряя процесс. И не смотря на искусственный, внедрённый характер взаимности, это не отвращало того, что Хван получал от этой связи и контакта настоящее удовольствие. Между прочим, как и Ги Хун. Потому что не смотря на всю навязанность, Сон оказался ещё тем жадным до прикосновений и ревнивым до внимания мужчиной. И как бы тот того не отрицал, Ин Хо видел эти признаки в нервных движениях и микромимике. Ведь стремясь в первую очередь утолить свою потребность, он начала одаривать Ги Хуна тем, что давно было им позабыто и запечатано — начал одаривать его вниманием и заботой, и совсем не важно, что носили они свой нездоровый характер и умысел. И начав получать то, чего так долго был лишён, Ги Хун оказался таким же эгоистом. Итак они использовали друг друга для удовлетворения своих внутренних потребностей в утолении одиночества. Но в этом и заключается их взаимовыгодный союз и разрушительный тандем.       Неожиданным развитием событий после возвращения в город стала засада и дальнейшая встреча с братом. Тот по-прежнему пытался понять новые стремления Ин Хо и всё никак не мог успокоиться. И во всей этой истории Хвана старшего волновало лишь то, откуда произошла утечка, ведь никаких известий о значительных передвижениях Чжун Хо он не получал. Вскоре, спустя примерно три недели после аварии, всплыла неприятная повестка, что обязывала его вернуться на остров и связаться с VIP-ми. Его авторитет стоял на грани разрушения, а доверие спонсоров — держалось на честном слове. Персонал был обеспокоен нарушенным ритмом системы, ведь сам её руководитель в последнее время ввязывался в странные происшествия. И, конечно, ситуацию омрачало внимание VIP-ов, которые некогда имели честь связаться с Корейскими Играми. Видимо кто-то нашептал кому надо, и информация дошла до тех, кто о внутренней неполадке знать не должен был.       В кратчайшие сроки Ин Хо собрался и выехал в положенный порт. Без Ги Хуна. Сон, как услышал о необходимости вернуться, не особо обрадовался, но готов был ехать с Ин Хо. Однако после объявления, что его присутствие не требуется, к ожидаемому удовлетворению получил реакцию замешательства, и последовавшее непонимание. В этот раз Ин Хо оставил мужчину дома совершенно одного, даже не подумал приставить к тому кого-нибудь для слежки. Потому что не было таковой необходимости. Потому что знал — Ги Хун от него больше не сбежит.       Вернувшись на остров и встретившись первым делом с офицером, удалось выяснить, что из группы, что была поставлена поочерёдно следить за передвижениями Чжун Хо, месяц назад пропал один из сотрудников персонала второго ранга.       — Почему не сообщил сразу? — задаёт Ин Хо логичный вопрос.       Это стало, мягко говоря, малоприятной вестью, когда он узнал по какой причине, точнее из-за чьего нарушения своих прямых должностных обязанностей произошла эта неожиданная встреча с братом. Уже не так доверяя своему некогда доверенному лицу, Ин Хо решил самолично сопоставить все факты с собранной информаций, где, как оказалось, проблема лежала на видном месте.       — Не хотел беспокоить Вас по мелочам. Рассчитывал самолично разобраться с этой проблемой, — объясняется офицер с таким же невозмутимым видом, сидя напротив ведущего в его кабинете.       — Оставь свои детские отмашки для кого-нибудь другого, — любопытно наблюдать за ложью, когда знаешь правду. — Из-за твоего самовольства мы чуть не погибли. Но то, о чём ты не оповестил меня, является нерешённой угрозой и для организации. И утаивая эту информацию, ты осознанно поставил под риск меня, нашего нового сотрудника и анонимность Игр… Поставлю вопрос по-другому: Чего ты боишься?       Ему отвечают не сразу. Мужчина напротив заметно напрягся, быстро растеряв всё своё хладнокровие. Если так подумать, то за столько лет исправной службы системе это был первый раз, когда его дисциплина, выработанная годами, дала сбой. Кто бы мог подумать, что офицер совершит такую глупую ошибку из-за призрака прошлого.       — Поясните, пожалуйста, — в итоге просят его спустя минуту другую молчания.       — Это не сложный вопрос: «Чего ты боишься»? — повторяется Ин Хо, но снова натыкается на молчаливое непонимание. С тихим вздохом он откидывается на спинку стула, бросая мимолётный взгляд на одинокую папку на столе перед собой. — Шин Ён Су. В двухтысячном году поступил в Корейскую военную академию, через четыре года выпустился с отличием и подавал большие надежды. Отличался дисциплинированностью и строгим исполнением приказов. Только дослужился до звания капитана в две тысячи четырнадцатом году, как встретил сержанта Хан Нарин, снайпера из твоей же роты, с которой вскоре обручился. Но на очередной миссии под твоим руководством она решила сделать по-своему — и была тяжело ранена, но привела операцию к успеху. Позже скончалась в больнице из-за развития тяжёлого сепсиса вследствие острой почечной недостойности по причине позднего оказания помощи, — чуть помедля, он продолжил. — В две тысячи шестнадцатом году тебе поступило предложение стать частью Игр. Тебя ничего не связывало с прошлой жизнью, ввиду этого ты быстро освоился на новом месте. Поэтому сделав тебя частью системы, а затем и своей правой рукой, я был уверен, что никакой личностный аспект уж точно не помешает тебе исправно выполнять свои обязанности. Так и было. До недавнего времени. Пока ты не совершил первую ошибку, которую, по твоим словам, ты в тот же день и исправил.       — Господин, я не совсем по…       — Тридцать седьмые Игры, пятый день, — Ин Хо не даёт и шанса осесть информации, продолжая грузить проверенными сведениями. — Тогда игрок четыреста пятьдесят шесть попытался сбежать из выделенной ему комнаты и его остановила часть персонала, что была под твоим прямым руководством. Но когда я прибыл на место, тебя там не оказалось. После этого события и решения проблемы с проникновением на территорию острова нарушителей я потребовал с тебя объяснительную о твоём должностном упущении. О чём-то таком припоминаешь?       Сам Ин Хо прекрасно помнил те Игры, тот день. Ведь именно тогда ему удалось заполучить Ги Хуна. Но будучи занят встречей с VIP-ми, устранением последствий восстания игроков и благополучием Сона — он даже не мог заподозрить, что попутно происходило нечто подобное. Что-то, что происходило у самого его носа и удивительно, как ещё не обернулось серьёзными последствиями.       — Да, — отвечают на его вопрос хрипловато. Видимо офицер начинает догадываться, к чему клонит ведущий.       — А ты помнишь, что тогда указал причиной? Что у тебя тогда возникло за «срочное дело»? — выжидает, понимая, что ответа не последует. Выжидает только для того, чтобы накалить обстановку и поиграть на нервах подчинённого. Потому что эта ошибка — непростительна. И будь офицер простым второсортным солдатом, Ин Хо давно бы уже убил его. Но он ещё может пригодиться… — «Диверсия одиннадцатой» — таково было твоё официальное оправдание. Ты написал, что одиннадцатая ушла в самоволку, из-за чего пришлось устранить эту проблему. Но каково было моё разочарование, когда после недавней личной проверки я обнаружил несостыковку в показаниях и словах твоих солдат.       Забавная деталь: одиннадцатая — Кан Но Ыль — имела поразительное сходство с Хан Нарин и тоже являлась некогда снайпером на службе. Какая грустная выходит история, однако. По-другому и не скажешь. А картинка собралась следующая: в 2017 году Шин Ён Су порекомендовал Кан Но Ыль как отличного снайпера сразу на должность солдата второго ранга. Её имя было включено в список кандидатов для пополнения персонала, поэтому у Хвана не возникло никаких подозрений. Но всё же следовало заметить этот личностный аспект, под чьим руководством было принято решение мужчины. И вот спустя семь лет исправной службы одиннадцатая совершает поступок совершенно неочевидный, что с виду показался Ин Хо странным — она затребовала у офицера, чтобы её и шестнадцатого в определённый день поставили на патрулирование местности внешнего периметра. Коим образом они и сбежали. Во всеобщей суматохе, когда персонал понёс убытки, пропажа ещё двух оказалось абсолютно незамеченным эпизодом. И какова же была, спрашивается, причина этого дезертирства?       — Я не знаю, чем ты занимался всё это время, — начинает холодно Ин Хо спустя очередную пытку молчанием, что теперь давала сокрушительной информации осесть в голове мужчины напротив. — Но я даю тебе два месяца на то, чтобы разобраться с проблемой, с которой ты должен был разобраться уже давно. Или хотя бы оповестить меня о ней. И если через этот срок ты не добьёшься поставленной задачи и не устранишь одиннадцатую и бывшего игрока двести сорок шесть — будем считать, что твоя вакансия освободиться. Можешь идти.       Несмотря на прямую угрозу, офицер держался довольно-таки хорошо. Разве что под конец его выдавали только трясущиеся руки. Будь то страх пред ужасающим наказанием или злость из-за сложившейся ситуации — всё это было не важно, до тех пор, пока эти эмоции выступали отличным топливом для активных действий. После утомительного расследования и нового — вполне возможно последнего — поручения для офицера, оставалось только разобраться с неустанным беспокойством спонсоров. Выяснять, кто настучал — было бессмысленно, ведь факт оставался фактом и все опасения необходимо было развеять. И без того ставшим хрупкое доверие стало почти кристально прозрачным. Это могло сказаться на спонсировании Корейских Игр, что было нежелательным исходом развития событий. Поэтому, объяснившись и заверяв, что больше такого не повториться — да, пришлось пройти через эту унизительную процедуру, — а после пообещав, что он, как Фронтмен, организует новые Игры куда более захватывающими, подкупил любопытство и снисхождение большинства из них.       Ин Хо знал, что в какой-то момент расслабился и злоупотребил своей должностью, воспользовался влиянием ведущего вне рабочего процесса, хотя и ради устранения угрозы для организации. Вот только события, в которых он фигурировал главным лицом, и привели к этим самым проблемам. И всегда в эпицентре он был не один, где одной из первопричин всего этого хаоса являлся Ги Хун.       «…я был уверен, что никакой личностный аспект уж точно не помешает тебе исправно выполнять свои обязанности»       Собственные слова замечания кажутся сейчас смешными. Ведь они были применимы и к Ин Хо. Вся его внеплановая работа и поручения персоналу касались по большей части Ги Хуна: проконтролировать состояние, проследить за неустанным бывшим игроком, поймать беглеца и устранить последствия этого побега, которые в итоге обернулись новой проблемой и так и не привели к окончательному решению, что доставило ещё больше осложнений. Всё это — результат взаимодействия с Ги Хуном, из-за чего страдает сейчас авторитет Хвана как распорядителя Игр. Это является настоящим неудобством, но из-за этого Ин Хо не готов расставаться с тем, что имеет. Коли пока ситуация не критическая и поправима, он будет стараться удержаться и там и там. Но возможно ли усидеть на двух стульях одновременно? Если в будущем вдруг встанет выбор, какую из сторон он выберет? Старые, устоявшиеся устои и систему? Или новую неопределённость с Ги Хуном?       Впрочем, сейчас незачем было забегать так далеко. Потому что если он будет сохранять прежнее спокойствие и действовать так же рационально, то он сможет сохранить всё, без выбора и вреда одной из сторон. Нужно просто найти золотую середину…       Но не окажется ли винтик, который «боготворил» правила и логику системы её погибелью, что привнесёт хаос?       Можно ли было сказать, что эта изначально увлекательная головоломка в виде бывшего игрока приобрела настолько стремительно быстро важное значение, что Ин Хо больше не представлял жизни без Ги Хуна?       Очевидно да.       И если всё же затрагивать столь важный вопрос, как выбор сторон, как сильно будет сомневаться Ин Хо в выборе стороны Ги Хуна?       Нисколько.

Любовная аддикция (любовная зависимость) — модель поведения в отношениях, при которой человек испытывает навязчивую, болезненную психологическую зависимость от партнера или от самого состояния влюбленности. Это не про сильную любовь, а про зависимость, сравнимую с алкогольной или наркотической, где объект зависимости — это другой человек или эмоции, которые он вызывает.

      

Любовный аддикт характерен навязчивыми мыслями об объекте своего состояния, из-за чего зачастую происходит потеря себя и распад личных границ — зависимый стремится к более частным контактам с партнёром, «полностью растворяется» в нём; характерно желание тотального контроля, присутствуют иррациональные страхи.

      Осознаёт ли Ин Хо свою одержимость Ги Хуном?       Ещё как. Но начал он её осознавать слишком поздно, чтобы попытаться хоть как-то предотвратить.       

Любовный аддикт отрицает свою проблему, ведь убеждён, что это и есть «настоящая, страстная любовь», и не видит в своем поведении ничего патологического.

      Ин Хо осознаёт свою одержимость Ги Хуном, коя является и слабостью. Но не жалеет о ней. Собирается ли он избавляться от этой «патологии», что пропитана токсином, который медленно поглощает? Нет. Он не нуждается в «исцелении». Лишь в источнике сладкого яда.       Возвращение домой спустя почти неделю ощущается истинным наслаждением. Потому что он возвращается не в то пустое жилище, что прежде встречало его холодными стенами и затхлым ароматом тоскливого одиночества, а домой. Их дом. Маленький личный мирок только для них двоих.       Ги Хун, видимо не услышав прихода мужчины, сидел на кухне в молчаливом ожидании, когда вскипит чайник. И Ин Хо просто замер на пороге. Стоял и смотрел на профиль мужчины, на эту понурую фигуру. Он закинул одну ногу на сидушку стула и опирался подбородком о колено. Его лицо не было нахмурено, как это часто бывает по поводу и без. Он упёрся взглядом на пустой стол перед собой и о чём-то думал. Пока, скорей всего, не приметил тёмный силуэт боковым зрением. И Ги Хун будто оживился. Это маленькое изменение не ускользнуло от внимательного взгляда Ин Хо.       Поначалу Сон встал со стула, да так, что тот чуть не упал от резкого движения мужчины. И будто хотел пойти навстречу, но остановил себя на одном шаге.       Ещё колеблется?       Или просто боится?       Ин Хо подошёл к нему сам.       — Что… Что-то случилось? — непонимающе спрашивает Ги Хун, стоит Ин Хо молча подойти и обнять его, утыкаясь лицом в шею мужчины и вдыхая запах шампуня, что отдаёт ароматом лесных ягод.       Сладкий яд…       — Ничего, просто… — Ин Хо сильнее сжимает ткань чужой футболки между пальцев. — Ничего. Всего лишь соскучился.       Он хотел придать голосу привычной уверенности или довольства, но на выходе вышло лишь тихая и усталая правда. По неясным причинам эта шестидневная «командировка» словно высосала из него все силы. Было ли дело в характере проблемы или в отсутствии Ги Хуна? Ин Хо не знал.       Он просто рад был вернуться домой.       И его обняли в ответ. Будто безмолвное:       

«С возвращением»

      

***

      Они едут от Чон Сан Хуна после контрольного осмотра. Со дня аварии прошло чуть больше месяца. Вестибулярные последствия у Ги Хуна почти сошли на нет — лишь изредка мир слегка качнётся, если слишком резко повернуть голову. Сам Ин Хо так же шёл на поправку и в перевязи уже не было никакой необходимости, лишь методично, дважды в день накладывать силиконовый пластырь на уплотняющийся рубец — рутинная процедура, минимизирующая последствия.       Погода в последние дни оставляла желать лучшего. Частые дожди и пасмурность наводили тоску, словно стремясь отобрать последнюю радость жизни в ярких солнечных деньках. Однако, несмотря на всю хмурость природного явления, Ин Хо находился в приподнятом расположении духа, не поддавался угнетающему влиянию атмосферного давления. Наблюдая сначала за мерным тиканьем и исправной работой дворников, а затем бросив взгляд на задумчивого Ги Хуна, в голову Ин Хо пришла не детская идея, а тактическая мысль. Ги Хун шёл на поправку, но его психологическая устойчивость требовала новых точек опоры. А что может быть лучше общего, нейтрального впечатления? Места, где можно просто быть рядом, не вспоминая об Играх и их кровавой сути. Воспоминание из прошлой жизни — редкая вспышка цвета в чёрно-белой хронике его собственной юности — лишь предоставило подходящую форму.       — Давай сходим в океанариум, — произнёс он, и это прозвучало не как предложение, а как озвучивание уже принятого решения, аккуратно упакованного в форму выбора.       — Куда? — словно не расслышав с первого раза, переспрашивает Сон.       — Океанариум.       — Нам уже давно не пять, — с лёгким непониманием бурчит тот в ответ на предложение.       — Это не только детская индустрия. Она рассчитана на аудиторию разных возрастов, — парирует Ин Хо.       — С чего вдруг такое предложение? — спрашивает спустя минуты молчания Ги Хун. — Решил осуществить детскую мечту?       — Господин Чон упоминал, что плавные, предсказуемые визуальные стимулы полезны для восстановления вестибулярного аппарата. Рыбы подходят идеально, — невозмутимо ответил он, даже не взглянув на мужчину. — Это можно считать частью терапии. К тому же, смена обстановки не помешает и внесёт разнообразия. Тем более, если учитывать, что подобные изменения входят в общие рекомендации по реабилитации.       — «Смена обстановки», океанариум… — произносит про себя Ги Хун. — Звучит как свидание, — позабавлено, но с лёгкой, едкой ноткой дальше подмечает он, будто больше проверяя реакцию, чем констатируя факт.       Ин Хо на секунду замирает.       Проверяет границы.       С того переломного момента на кухне, когда состояние слома Ги Хуна подошло к своему апогею, мужчина словно очнулся. Получив новую цель — разрешение бороться с некогда запретным, — он принялся разведывать уже знакомую территорию по-новому. И если раньше он боялся подойти, то сейчас стал проверять, — а каковы же эти границы на вкус и на прочность? И его едкая колкость нашла тут самое подходящее место. Ведь словами прощупывать границы куда безопаснее, нежели действиями.       Ги Хун стал прощупывать границы не только для того, чтобы понять сколько ему позволяется делать, но и чтобы посмотреть — посмотреть на реакцию Ин Хо. Как заявление: «Смотри, у меня тоже есть власть! Теперь ты тут не один, кто наблюдает и контролирует. Я знаю о правилах этой игры». И эта попытка вывести из равновесия лишь подначивала Ин Хо. Кто бы мог подумать. Стоило вдохнуть немного кислорода в это тлеющее пламя, как оно разрослось, требуя больше.       И Ин Хо нравится этот прежний огонёк в глазах Ги Хуна. Вот только сейчас он направлен на него не чтобы избавиться, уничтожить, а чтобы изучить своего мучителя и спасителя в одном лице. Тем самым лишь укрепляя токсичную связь. Это не похоже на смирение. Скорее на добровольное саморазрушение одной частицы своей души — своих привычек и принципов — взамен сохранения другой — стремления к избавлению от чувства вины. Вот только такая модель поведения и укрепляет порочный круг.       И Ин Хо будет подыгрывать. Будет и дальше наслаждаться этими отчаянными попытками самообмана Ги Хуна в истинности своих стремлений. Потому что знает — Ин Хо знает, что смысла открывать глаза Ги Хуну на недостижимость его цели нет никакого. Ведь скоро он сам столкнётся с жестокой реальностью. И тут главное будет аккуратно его направить дальше. Потому что суровая правда может оказаться куда сокрушительнее той ложной цели. И Ин Хо придумает для Ги Хуна новую. Но до тех пор, пока момент не настал…       — Если тебе так удобнее это классифицировать — пожалуйста, — отвечает он, нисколько не смущённый или не раздражённый этой формулировкой. — Называй это как угодно. Суть от этого не изменится.       — Разве нам не опасно вот так спокойно разгуливать по городу? — спустя минуту молчания продолжил Ги Хун, цепляясь за логичный аргумент.       — Я не думаю, что среди скатов и медуз нас ждёт засада, — с иронией говорит Ин Хо. — Так ты согласен?       — А разве мы уже не едем туда? — выдыхает обречённо мужчина, примечая, как они сменили маршрут.       — Верно. Но мне было интересно твоё мнение, — заключает он, и в тоне его прозвучало удовлетворение.       Ведь Ин Хо с самого начала намеревался исполнить задуманное, оставив Ги Хуну лишь иллюзию выбора между формальным «да» и молчаливым согласием.       Первое время Ги Хун ворчал. Шёл на полшага позади, держался обособленно, его взгляд скользил не по рыбам, а по лицам посетителей — выискивая намёк на осуждение, на странный взгляд в адрес «двоих взрослых мужчин, которые пришли вместе посмотреть на рыбок». Он всё ещё был зажат в тисках чужого мнения, даже здесь, в сине-зелёном полумраке.       Но постепенно, когда они прошли первые три вводные и не столь захватывающие зоны, он начал сдаваться. Не натиску Ин Хо, а гипнотической монотонности этого подводного мира. В длинном акриловом туннеле, где над головой и по бокам проплывали тени исполинов, его шаги замедлились сами собой. Он больше не контролировал дистанцию между ними.       Ин Хо наблюдал. Он видел, как взгляд Ги Хуна, скользнув по ленивой леопардовой акуле, цеплялся за неторопливую черепаху, затем за суетливую стайку мелких рыб. Это было не детское восхищение, а что-то иное — глубокая, почти физическая поглощённость. Как если бы его мозг, измотанный постоянной тревогой и расчётом, наконец нашёл точку, за которую можно зацепиться, чтобы не утонуть в себе.       Когда над ними пронеслась стая косяковых рыб, их серебристые бока вспыхнули под светом прожекторов. Мерцающий свет заплясал на толстых стеклянных стенах туннеля, на лице Ги Хуна. Он замер, запрокинув голову, и в его широко открытых глазах отражались не просто блики — а целая вселенная тихого, отстранённого изумления. В этой синеве, в этом приглушённом гуле, на лице не было ни ненависти, ни страха, ни привычной ему оборонительной скованности. Было почти недетское удивление перед простым фактом существования такой доступной, безразличной к их драмам красоты.       Этот момент был запечатлён без плёнки. Её не вырежешь и не сожжёшь, навечно застыла и хранится теперь в отдельной комнате его дворца памяти, что постепенно пополняется всё новыми и новыми образами Ги Хуна.       Ин Хо не вмешивался, наблюдал. Позволил этому мгновению растянуться, а затем, когда Ги Хун наконец опустил голову и моргнул, будто возвращаясь из другого мира, мягко поддался вперёд, возобновляя движение. Они медленно продвигались дальше.       — Что он делает? — спросил Ги Хун, завидя, как в вольер с пингвинами вышел человек в водолазном костюме с ведром рыбы.       — Кормление, — коротко пояснил Ин Хо. Они удачно попали на этот сеанс, даже не сверяясь с расписанием. — Что-то не так?       Он проследил за хмурым взглядом Ги Хуна, упавшим на одного пингвина с коричневым узором, стоявшего в стороне от толкотни. Тот наблюдал за суетой сородичей с невозмутимым, почти презрительным видом.       — Похож на тебя, — внезапно высказал необычное сравнение Ги Хун.       — Почему?       — Такой же заносчивый. Считает себя выше этой возни и просто наблюдает.       Уголки губ Ин Хо дрогнули и он расплылся в лёгкой улыбке. Он не знал, что больше послужило её причиной: само сравнение или что Ги Хун постепенно становился раскованнее в его присутствии. В любом случае Ин Хо решил поддержать эту игру.       — Тогда вон тот — похож на тебя, — кивнул Ин Хо на другого пингвина с чёрным узором, размахивающего крыльями в тщетной попытке привлечь внимание.       — С чего вдруг? — в его голосе вспыхнуло возмущение, и это было даже лучше, чем ожидаемое отнекивание. Эмоция. Живая, нефильтрованная.       — Шумный. Всегда в центре событий, даже когда его туда не звали.       — Не вижу связи, — пробормотал Ги Хун, но его взгляд снова потянулся к суетливому пингвину, будто проверяя гипотезу.       Толпа вокруг сгустилась. Ин Хо почувствовал, как их плечи соприкоснулись. Не против воли, а по логике обстоятельств. Он пользуется ситуацией и действует без раздумий: его пальцы нашли запястье Ги Хуна, скользнули ниже, сомкнулись вокруг его ладони, формируя односторонний «замок».       Ги Хун на секунду замер. Ин Хо зафиксировал микроскопическое напряжение в его пальцах — не попытка вырваться, а рефлекс. Затем — ответное, почти неосознанное сжатие. Но не взаимность, а скорее капитуляция мышц, привыкших подчиняться.       В следующее мгновение Ги Хун потянул его в сторону, к выходу из зоны, бормоча что-то о том, чтобы идти дальше. Ин Хо позволил себя вести, наслаждаясь не только теплом контакта, но и самим фактом: Ги Хун, ведомый инстинктом скрыть эту связь от чужих глаз, всё же не отшвырнул его руку. Захват распался сам собой, когда они вышли из толпы, вернувшись к привычной дистанции. Ин Хо не испытал ни капли огорчения. Он теперь знает: физический контакт возможен уже и в публичном месте. Граница отодвинута.       Дальше они прошли зону медуз, где пульсирующий свет гипнотизировал, а Ги Хун на несколько секунд застыл, наблюдая за плавными, бесцельными движениями желеобразных существ. Затем — коралловые рифы, буйство цвета, красочный подводный сад с тропическими рыбками.       Изюминкой стали зоны с морскими ламантинами и дюгонем. Ги Хун снова замедлил шаг, наблюдая, как массивное существо движется в воде с неожиданной грацией.       «Медленный танец», — подумал Ин Хо, наблюдая уже не за животным, а за профилем Ги Хуна. Именно так. Без резкости. Без спешки. Всё, что происходило между ними сейчас, было частью этого долгого, медленного танца, где он ведёт, а партнёр, даже сопротивляясь, вынужден следовать его ритму. И сегодняшний визит был ещё одним плавным, почти незаметным движением в этой хореографии.       Возвращаются домой они только ближе к вечеру. Совместное приготовление ужина, пибимпап, фильм — всё это вошло в рутину, отлаженный ритуал, предсказуемость которого Ин Хо ценил. Ги Хун засыпает на диване, как часто бывало в последнее время, его голова привычно оказывается на коленях Ин Хо. Мужчина ещё не мог выносить длительной непрерывной нагрузки на зрение, потому частенько его уже на середине фильма клонило в сон. Возможно, немаловажным фактором служило и утомительное содержание дня. Каждый раз, когда Ги Хун засыпал, Ин Хо подставлял плечо, а затем плавно направлял и укладывал голову мужчины на свои колени.       На экране мелькают нелепые сцены погони. Ин Хо мысленно их критикует, сверяя с собственным опытом. В следующий момент его взгляд опускается на спящего. Рука тянется поправить чёлку, пальцы машинально перебирают пряди на макушке. Он вглядывается ещё какое-то время в расслабленное лицо и выключает телевизор. Берёт Ги Хуна на руки и чувствует, как тянет бок от напряжения. Но то боль терпимая и небольшая нагрузка в его случае даже будет полезна. Мужчина на его руках хмурится и что-то бурчит во сне, рефлекторно, на грани бодрствования и сна хватается за Ин Хо. Он относит его наверх — к ним в спальню. Интересно то, что «временная необходимость» совместного сна давно отпала. Но Ги Хун каждый вечер возвращался в его кровать. Не по приказу, но по привычке, по выученной потребности в этом специфическом ощущении безопасности. Он позволял каждый вечер обнимать себя и иногда даже обнимал во сне в ответ — мышечная память, лишённая сознательного сопротивления.       Ин Хо просыпается первым, как всегда. У него заведён свой внутренний будильник, где биологический ритм настраивал систему работы годами. Но в последнее время он стал его снова перестраивать. Теперь он не вставал сразу по пробуждению, а тратил некоторое время, чтобы просто поваляться в кровати — в кровати с ещё сопящим Ги Хуном. Прислушивался к его ровному дыханию, высматривал реакцию микромимики во сне, реакцию на его прикосновения. Он мысленно подмечает, как качество сна Ги Хуна стало стабильным, глубоким по сравнению с первыми неделями в этом доме, да и похоже в целом — за несколько лет. И Сон оказался тем ещё засоней. Кажется, если бы Ин Хо не будил того в иных случаях, чтобы позвать на готовый завтрак, то мужчина мог бы проваляться в кровати до обеда.       Он зарывается носом в его затылок, оставляет лёгкий поцелуй у линии волос. Реакция Ги Хуна следует предсказуемо: он, ещё спящий, заёрзал и отодвинул голову, подставляя шею. Ин Хо нравится эта беззащитная утренняя вялость, коя была той формой уязвимости, которую он — пока — оставлял в неприкосновенности, как резерв. Лишь наблюдал и проверял небольшую реакцию. Но не заходил дальше сложившегося утреннего ритуала. Далее Ин Хо оставляет череду лёгких, сухих прикосновений губами к коже — от линии челюсти до изгиба шеи, переходящее в плечо. Это картография подконтрольной территории, ежедневное подтверждение прав доступа.       И тут — сбой. Под пальцами, под губами, он ощутил внезапное, резкое напряжение мышц. Не томное потягивание, а короткий, чёткий спазм. Сигнал тревоги, пробравшийся сквозь сон.       Ин Хо мгновенно замирает сам, тут же анализируя неизвестную причину для подобной реакции.       — Что-то не так? — его голос тихий, но лишённый намёка на сонливость. Неочевидность чужого напряжения подозрительно затихла в руках нерешённой загадкой.       — Ничего, — голос Ги Хуна хриплый, но в нём, сквозь сонную шелуху, явственно проступает фальшь. И тревога. Не от прикосновений — к ним он давно привык. От чего-то другого.       Напряжение Ги Хуна было нетипичным для утра. Не просто как аномалия, а как новая, ещё не изученная нота в знакомой мелодии их утреннего ритуала. Он ёрзал, пытался плавно избегать прикосновений — особенно когда рука Ин Хо привычно скользила по животу и бокам. Что-то явно было не так. Ведь то было не привычное пассивное принятие, а живое, нервное сопротивление на действия, которые не то, что не несли в себе угрозы, сколько и новыми-то не были.       Дыхание Ги Хуна сбилось, когда Ин Хо задержал руку ниже, у пупка. Он методично водил пальцами вдоль резинки штанов, то слегка поддевая ткань, то отступая и возвращаясь к поглаживанию. Каждое движение регистрировало микрореакцию, живой отклик: вздох, задержка дыхания, напряжение мышц и микро-дрожь.       Следующий шаг был почти инстинктивным. Ладонь на колене, движение вверх по внутренней поверхности бедра. Не для диагностики. Для проверки — насколько далеко он может зайти, пока эта выстроенная утренняя идиллия не треснет по швам. Ги Хун шумно сглотнул, уткнулся лицом в подушку, таз рефлекторно отодвинулся назад. Его рука перехватила запястье Ин Хо. Но не оттолкнула — замерла, блокируя дальнейшее движение, но не прекращая контакт. Это было не безразличие и не покорность, а именно та горячая, стыдливая попытка остановить, не имеющая силы.       — У тебя стояк, — констатировал Ин Хо, и в его собственном голосе, к его удивлению, прозвучала лёгкая, тёплая усмешка. — Помочь?       — Нет, — последовал приглушённый, зажатый ответ.       — Почему? — Ин Хо не двигал зажатой рукой, но продолжил слабо перебирать пальцами по ткани на бедре.       — Я сам, — прозвучало почти шёпотом.       — Как скажешь, — Ин Хо немедленно прекращает все свои прикосновения и отстраняется.       Ги Хун осмеливается сдвинуться с места не сразу: замер, затем медленно поднялся и сел на край кровати. Его взгляд, брошенный через плечо, был полон недоверия к внезапной дозволенности. Затем тот сорвался с места, поспешно направляясь в ванную. Останавливается в дверях, обнаружив, что Ин Хо идёт следом.       — Я с тобой, — поясняет он в ответ на немой вопрос, что открыто отображается во взгляде напротив.       — С чего вдруг?       — Хочу составить тебе компанию, — мягко улыбается на возмущение, что сменяет скептический взгляд.       — Не нуждаюсь.       — Это не обсуждается.       — Ты же сказал, что я могу сам…       — Можешь. Я и не собираюсь тебе помогать. Ты сделаешь всё сам, как и решил. Я же просто побуду рядом.       Ги Хун закатил в пренебрежении глаза и издал короткий, почти бессильный стон — звук капитуляции. Он не стал запирать дверь, молчаливо допуская Ин Хо в пространство, которое ещё минуту назад пытался оградить.       Ги Хун оголяет торс и замирает в нерешительности, в то время как Ин Хо, уже скинув с себя всю одежду, без промедления настраивает температуру воды. Он наблюдает за застывшим мужчиной с привычным изучающим интересом — его забавляет эта неловкость, эта внутренняя борьба. Эта реакция.       — Повернись спиной, — командует Ин Хо, едва они оказываются под равномерными струями тёплой воды.       Просьба выполняется с заметным запозданием. С чистым непониманием. Не спеша.       — Можешь начинать, — произносит он следом, обнимая Ги Хуна со спины.       Он прижимается грудью к его лопаткам, но его ладони начинают неторопливое, почти ленивое движение по мокрой коже, намеренно избегая того места, что стало причиной этой сцены.       — Я лишь немного поспособствую, создам атмосферу, — поясняет Ин Хо свои действия, и его губы касаются кожи под ухом Ги Хуна. — Или ты всё же передумал и ждёшь, чтобы я взял всё в свои руки?       Ответом было лишь сжатое, почти неразличимое движение головы — не то «нет», не то попытка стряхнуть назойливое прикосновение.       — Раз тебя нужно направлять… — начинает Ин Хо со вздохом, после томительных секунд бездействия. Его голос теперь звучит как скучающее констатирование факта. — Ги Хун, обхвати член. Задай медленный темп и сосредоточься только на этом. Слушай мой голос и выполняй последовательно.       Первые инструкции выполняются с той же взволнованной неловкостью. И пока Ги Хун занят, Ин Хо приступает к своей задаче: его руки скользят по грудным мышцам, вминают кожу, дразнят соски, не задерживаясь надолго. Он регистрирует поверхностное дыхание, которое отзывается вибрацией в его собственной груди, упирается подбородком в плечо Ги Хуна и опускает взгляд. Наблюдает, как чужая ладонь скользит по возбуждённой плоти, как в её нерешительном обхвате то показывается, то скрывается чувствительная головка.       — Вот так. Теперь сосредоточься на головке. Остановись. Огладь. Проведи пальцем по уздечке, надави, — его следующий приказ — всего лишь шепот, заговорщический и властный. Он тут же исполняется, уже с меньшим промедлением.       Ин Хо синхронизирует свои действия с инструкциями: целенаправленно прокручивает между пальцев соски Ги Хуна, оттягивает их именно в тот миг, когда палец того скользит по самой чувствительной точке. Получает ответное сдавленное мычание, вплетённое в прерывистые вздохи. Свободной рукой Ги Хун хватается за запястье Ин Хо, но это не попытка остановить — скорее рефлекс, поиск опоры, захват якоря в шторме ощущений.       — Теперь спускайся ниже и увеличь темп, — командует он, на секунду отрываясь от зрелища, чтобы оставить серию чётких, заметных отметин на шее Сона.       Его руки продолжают картографировать тело: спускаются по животу, вминают кожу мышц, описывают круги над выпирающими тазовыми косточками и возвращаются к груди — снова пощипывают, гладят, вминают. Он фиксирует каждый сдвиг в дыхании, каждое изменение звука. Наслаждается тихими постанываниями, которые обрываются на очаровательный, жалобный скулеж, когда Ин Хо выкручивает соски чуть сильнее — создавая тот самый контраст, ту самую игру нежности и жестокости.       С упоением он примечает, как Ги Хун чуть ли не плавится в его руках: голова откидывается назад, почти на его плечо, обнажая линию челюсти для новых меток. Это полная капитуляция — не тела, а воли. И Ин Хо, затаив дыхание, впитывает каждую её деталь.       — Замедляйся, — отдаёт чёткий приказ, впиваясь зубами в мочку уха в тот миг, когда всем телом Ги Хуна пробегает знакомая дрожь готовности. — Я сказал: замедляйся, — почти рычит он, усиливая давление на воспалённые соски, пока в ответ не раздаётся шипящий выдох и сдавленный скулеж.       —Я же почти… — страдальчески выдыхает Ги Хун, но его рука, вопреки собственному желанию, послушно сбавляет темп.       —Молодец, — низко мурлычет Ин Хо, и в этом одобрении слышится торжество. От того, как прилежно исполняют его слово, пускай и с небольшими заминками. — Теперь спустись ниже. Обхвати мошонку, сожми, поиграй с яичками, не торопись. И только после — возвращайся к прежнему действию, быстро наращивая темп.       Тёмное торжество. Удовольствие проистекало не столько от физических ощущений, сколько от самого акта диктата, от чёткой иерархии «ведущий — ведомый». От осознания, что каждое движение Ги Хуна — это его, Ин Хо, воля, воплощённая во плоти.       — П-подожди. Не… не так сильно, — Ги Хун почти задыхается, прерывая своё действие и вцепляясь обеими руками в запястья Ин Хо, когда боль от выкручивающих пальцев становится острой, невыносимой.       —Тогда не останавливайся, — холодно парирует Хван, не ослабляя хватки. Он отмечает про себя это снисхождение — непослушание. Нарушение. — Приказа замедляться не было.       Ги Хун ёжится, скуля от частых, жгучих пощипывании. И вдруг, сквозь прерывистое дыхание, выдыхает:       —Т-ты… Те-тебе… тоже нужн-но…       Ин Хо замирает. Его пальцы разжимаются, превращаясь в мягкие, почти отвлечённые поглаживания вокруг покрасневших ореолов. Он даёт ему выговориться.       —Что мне нужно? — переспрашивает он, и его голос звучит странно отстранённо, будто он и правда не понимает.       —У тебя тоже… Я хочу помочь.       Это «хочу» повисает в воздухе. Сперва оно оглушает Ин Хо, вгоняя в кратковременный ступор — нарушение сценария, непредусмотренная переменная. А затем, подобно удару хлыста, пуще прежнего раскаляет кровь. Да, его собственное возбуждение, что недвусмысленно упиралось в бедро Ги Хуна, было слишком очевидным, чтобы его игнорировать. Но он не ожидал, что тот заговорит. Что предложит.       Ги Хун медленно, как во сне, разворачивается к нему. Его взгляд расплывчат, полон сомнения, будто он только сейчас осознал, какое предложение сорвалось с его губ. Ин Хо же смотрит на него с обновлённым, жгучим интересом. Глаза его скользят по раскрасневшимся щекам, по искусанным в попытке заглушить стоны губам. Нетерпение, острое и щекочущее, стучит в висках.       Ги Хун делает нерешительный шаг вперёд. Опускает взгляд. Медлит. И, наконец, обхватывает ладонью оба члена, начиная движение — сначала робкое, но с каждой секундой набирающее странную, вымученную уверенность.       — Я сам, — отрезает Ги Хун в тот самый миг, когда рука Ин Хо тянется к нему — не то, чтобы присоединиться, не то, чтобы вновь перехватить контроль.       И это «я сам» звучит теперь по-другому. В нём нет и следа той зажатой неуверенности. Оно обрело плотность, вес, намерение. Это заявление мужчины, который решил не просто получить, но и дать. И от этой неожиданной трансформации, от мысли, что его пассивный объект наблюдения вдруг проявил волю именно в этом — в том виде близости, который больше всего боялся и избегал, — у Ин Хо резко и сладко сводит низ живота, его тело полностью отзывается на каждый штрих чужой ладони. И — что важнее — он позволяет. Позволяет эту небольшую, выстраданную инициативу…       Они закрывают глаза, соприкасаясь лбами, и тонут в процессе, который больше не управляется одним из них. Дышат одним влажным, перегретым воздухом, не замечая струй воды, смешивающихся с их дыханием. Ин Хо обхватывает Ги Хуна — рука на талии, рука на шее — притягивая его ещё ближе в немом одобрении. Он не помнит, кто начал этот обмен сбивчивыми, почти голодными поцелуями. Может, он. Может, Ги Хун. Неважно. Важно, что это уже не игра в одни ворота.       Когда финальная волна накрывает сначала Ги Хуна, тот, через судорогу и стон, через мгновение собственного наслаждения, находит в себе силы не отпускать хватку, продолжая движение — уже непроизвольное, спазматическое, — пока то же ощущение не постигает и Ин Хо. Оно приходит с тихим, сдавленным рыком в губы Ги Хуна, и в этот миг иллюзия контроля окончательно растворяется в общей физиологии.       

***

      Новый вербовщик, выбранный Ги Хуном, внушал осторожный оптимизм. Плановая встреча состоялась в доме Ин Хо — место, где тому впредь предстояло регулярно получать более развёрнутые инструкции. Чаще говорил Ин Хо, Ги Хун же присутствовал больше для формальной части, что касалась подписания бумаг. Во время всего разговора тот нервно теребил высокий ворот свитера, будто поправляя непослушную ткань. Ин Хо не мог не забавлять этот жест. Он-то знал, что именно мужчина пытался скрыть: свежие, розовато-синие отметины, расцветавшие у него на шее — «творчество» самого Ин Хо с этого утра. Сон потом долго и зло ворчал на него за это, ведь встреча была назначена буквально на этот же вечер, о чём ведущий, конечно же, «забыл» предупредить заранее, не посчитав это существенным.       Через несколько дней (Ин Хо планировал выезд сразу, но Ги Хун настоял на отсрочке, отказываясь показываться на людях с его клеймом на коже) они отправились в ателье — на этот раз в другое — для подбора гардероба к предстоящей череде мероприятий по привлечению новых спонсоров для Игр.       — Для чего всё это? — ворчал Ги Хун, уже измученный примеркой очередного костюма. — Разряжаешь меня как куклу. Неужели так важно, в каком костюме я буду лицезреть этих уродов? И зачем на каждое мероприятие отдельный наряд? Можно же обойтись одним. И чем тебе не угодил прошлый?       — Контекст разный, — терпеливо, уже в третий раз, объясняет Ин Хо. — Там будут…       — Да-да, понял: и старые, и потенциальные новые уроды, которых нужно очаровать и обчистить. Но это всё ещё не отвечает на вопрос: зачем весь этот цирк с образами?       — В каждом из мест, которые мы посетим, строгий дресс-код. За две недели — четыре, а то и пять мероприятий, в зависимости от успеха. Это не ежегодный фуршет в Exclusive Haven. Уровень иной. Внешний вид должен быть безупречным и уникальным для каждого события. Без повторов.       — Гемор какой. Разве такие сборища не привлекают лишнего внимания? Богачи со всего света, роскошные приёмы…       — Мероприятия пройдут не в Сеуле. Даже не в Корее. — Ин Хо сделал паузу, чтобы насладиться моментом замешательства. — Ги Хун, через полтора месяца мы летим в Америку.       В зеркальном отражении брови мужчины взметнулись вверх, а лицо исказила неподдельная растерянность. Ги Хун больше не задавал вопросов, по крайней мере, вслух. Остаток вечера он провёл в глухой, тяжёлой задумчивости.       Америка.       Ин Хо знал, что именно выбило почву из-под ног мужчины. Вернее, кто. Ведь весь вечер на лице Сона отражалась щемящая тоска и сожаление, а ночью, перед сном, на грани реальности и видения, в темноту сорвался едва уловимый, разбитый шёпот: «Ка Ён»…