Избавиться от оков любовного аддикта

      Полы его расстёгнутой рубашки свободно свисают по бокам. Прохладные ладони во всю гуляют по его телу, посылая миллионы мурашек — не то на сам характер прикосновений, не то на контраст температуры, а может на то и другое сразу. Кажется, эти руки изучили каждый сантиметр его тела, но даже не намеривались останавливаться, вновь и вновь картографируя знакомую территорию.       — Подожди…       Ги Хун прерывисто выдыхает в губы Ин Хо между поцелуями и только сейчас осознаёт, что проворные пальцы уже справились с ширинкой его брюк. Теперь они свободно гуляют под тканью, переминая и пробуя на ощупь ягодичные мышцы, где между соприкосновением кожа к коже — отделяет лишь тонкий слой хлопка. Ин Хо вклинился между разведённых ног Ги Хуна, почти усадив на стол, но оставляя себе пространство для манёвра. Он будто не слышал оклика, продолжая откровенно наминать и переминать упругость чужих полушарий, попутно тянясь за новым поцелуем.       — Подожди говорю, —выставляет вслед ладонь Ги Хун, что прикрывает рот и челюсть мужчины, блокируя его намерения.       — Почему? — приглушённо, с оттенком разочарования спрашивает Ин Хо, слегка отстраняясь, но только для того, чтобы сместить фокус внимания и присосаться к шее.       — Потому что… я не могу. Не здесь. Не сейчас.       Ин Хо окончательно отрывается, оставляя напоследок лёгкий, почти невесомый поцелуй на линии челюсти. Заглядывает в глаза Ги Хуна, делает свои молчаливые выводы — верно прочитав мысли или уловив источник его тревоги.       — Тогда нам не стоит больше задерживаться, — от первичного разочарования в голосе не осталось и следа, лишь — деловая ровность. — Завтра предстоит не менее сложный день. Нужно как следует выспаться.       Верно. Завтра, — а точнее, уже с уверенностью можно говорить, что сегодня — вторая встреча, дневная, в ресторане «Red». Снова придётся наряжаться в несвойственную ему дорогую одежду, снова скрывать лицо за ложной личиной, снова лицезреть такие же искажённые облики и снова терпеть компанию ехидных тварей, которым палец в рот не клади, при возможности откусят друг другу и руку по локоть, а то и загрызут — в погоне за лучшее местечко в главных рядах.       Осталось ещё четыре встречи.       Только этим и приходиться себя успокаивать. «Три на этой неделе, одна — на следующей», — мысленно вёл отчёт Ги Хун. Последняя, пятая, назначена на пятницу следующей недели. А значит…       На следующей неделе… На следующей неделе у него будет четыре свободных дня. И в один из них он обязательно встретится с Ка Ён.       Ка Ён…       

***

      Ресторан «Red» был выполнен преимущественно в красных и чёрных тонах, и если первые минут десять стилистика сего заведения показалась Ги Хуну необычной и, даже, слегка завораживающей, то чем дольше они там находились — с каждой последующей секундой, минутой, четвертью, часом, — тем всё больше раздражение оседало на нервах. Казалось, сам воздух был пропитан густым, сладковатым ароматом дорогого вина и тяжёлых духов, который не освежал, а давил, как бархатная подушка на лице. Изобилие красного — от кроваво-багровых бархатных драпировок до вишнёвого лака на стенах и алых лепестков роз в хрустальных вазах — не согревало, а провоцировало. Оно било в глаза, как сигнал тревоги, будоражило «быка», бессознательно требуя действия, готовности к атаке. Редкие вкрапления чёрного — глянцевые столешницы, матовые рамы зеркал, костюмы официантов — не заземляли, а лишь подчёркивали и без того неестественную яркость, создавая ощущение опасной, театральной искусственности. Это место вызывало странную, тревожную смесь желания разрушить что-нибудь изящное и немедленно скрыться. Свет точеных светильников отбрасывал глубокие, режущие тени, и падал под таким углом, что лица присутствующих были наполовину сокрыты. Блики на бокалах — слишком яркие, слепящие. Нет полутеней, только контраст — как и в состоянии гнева, где всё видится в чёрно-белом цвете, без полутонов.       Даже музыка была другой. Не мелодичный джаз, как прежде, а что-то ритмичное, навязчивое и немного тревожное. Музыка звучала точно сердцебиение после ссоры — ровное, но готовое в любой момент сорваться в тахикардию. Вместе с тем звуки ножей о фарфоровые тарелки казались особенно громкими. Гул голосов не сливался в один ровный гомон, а распадался на отдельные, резкие невнятные обрывки фраз. Смех где-то за спиной звучит неискренне и нервирующе.       Бархат на креслах, который сначала кажется мягким, но постепенно к которому начинает прилипать одежда бил ещё одним контрастом ощущения с прикосновением к холодному, твёрдому глянцу столешницы, о которую неприятно стучали костяшки пальцев одного из очередных возможных спонсоров. Теснота добивала. Столы стояли близко друг к другу, словно задуманные искоренить личное пространство каждого, превратив его в одно общее. Каждый силуэт и шаг проходящих мимо чувствовался так отчётливо, словно эти действия совершал сам Ги Хун. Это пространство давило. Это пространство, в котором нельзя расправить плечи.       Изобилие зеркал не расширяло и без того просторную территорию, а размножало это красное безумие, заманивая в свои капканы-отражения любопытные взгляды. То тут, то там стены украшали абстрактные картины: полотна с хаотичными мазками красного и чёрного, напоминающие то ли брызги крови, то ли яростный пожар. А все эти ажурные решётки, разделяющие зоны нескольких групп столов, и орнамент на ковре, похожий на прутья, создавали подсознательное ощущение заточения.       Душно, тесно, не сбежать.       Специализированный зал торгового комплекса «Scales» ослеплял же иным: всё банкетное пространство, залитое холодным светом, напоминало по антуражу какие-то подпольные торги, целый аукцион, где присутствующие могли не только поболтать и перехватить закуску или десерт, но и приобрести какую-нибудь «увлекательную» диковинку с витрин. Каждая такая безделушка стоила баснословных денег, и Ги Хун был уверен, что подобная расценка была обозначена специально для членов из «высшей» прослойки населения.       Тускло-золотые стены были обделаны, кажется, вставками из настоящего золота — имитация роскоши, показное притворство, попытка сокрыть истинную, гнилую суть безразличия под красотой настоящего, ценного материала. В мягком зелёном ворсистом ковре, что напоминал большую болотную лужу, утопали звуки шагов каждого, кто бы на него не ступил. Воздух в зале был стерильно-холодным, будто его только что пропустили через кондиционеры люкс-класса. Он благоухал призрачной сладостью ванили из аромадиффузоров, но её теплый обещающий шлейф тут же перебивался едким цоканьем охлаждённого шампанского и ледяным металлическим духом, исходящим от полированных витрин. Это была не свежесть, а скорее атмосфера дорогой морозильной камеры, где надежда хранится на самых видных местах, но никогда не размораживается до конца.       Если подойти почти вплотную к витринам, то можно было уловить противоречие сладковатого запаха идеально собранных букетов — расставленных практически на каждом углу — с терпкой горчинкой политуры дерева. Над каждой витриной висел экран плазменной панели с бегущими котировками на товар. Пахло самой возможностью покупки, соблазном, который висел густым туманом, маскируя тонкий, но неистребимый запах человеческого желания наживы.       Музыки здесь не было. Она была не нужна, была лишней, ведь всё пространство заполнилось соответствующим гомоном переговоров и смеха.       Встреча длилась всего три часа, но была не менее гнетущей; почти каждый из присутствующих здесь словно торговался не только за лот и место в Играх, но и за кусок собственного достоинства, как стремление, задача, похвастаться у кого кошелёк больше, у кого душа чернее да алчнее.       Вечернее мероприятие в банкетном холле гостиницы «A Wilted Hyacinth» стало завершающим на первой неделе. И, кажется, самым выматывающим. То ли быстрый ритм, то ли сам интерьер гостиницы оставили после себя на Ги Хуне гнетущее послевкусие безысходности.       Банкетный холл словно тонул в апатии своих же свинцово-серых стен. Когда-то роскошные сиреневые шторы поблёкли до грязно-лилового оттенка, напоминая лепестки гиацинта, давно забытого в вазе. Свет от хрустальных люстр не золотил, а лишь проступал тусклыми бликами на поверхности столов, подчёркивая их унылый, серый лак. Здесь не было тьмы — здесь цвета медленно умирали, оставляя после себя лишь призрачное эхо былой яркости. Музыка была не для танцев, а для забытья. Из затемнённых углов доносился замедленный, как на расстроенном патефоне, вальс; его мелодия лениво расползалась по холлу, смешиваясь с раздражающим тиканьем напольных часов где-то вдалеке, отмеряющих время, которое здесь потеряло всякий смысл.       Воздух был густ и неподвижен. Он вязко пропитался сладковато-горьким дыханием дешёвого виски — не праздничным, а похоронным, едва прикрывающим въевшийся в барную стойку перегар и пыль. Никаких ароматов еды — лишь этот алкогольный марев, обещающий не веселье, а тяжёлое беспамятство, которого, кажется, уже и не дождаться.       Всё здесь дышало тихим упадком, и Ги Хун чувствовал, как эта апатия просачивается и в него, превращая в ещё один предмет обстановки — молчаливый и бесполезный.       Каждый раз, возвращаясь с подобных встреч, он чувствовал себя выжатым. Будто его жизненные силы отнимало не само взаимодействие с VIP-ми, а каждая деталь интерьера, нёсшая свой потаённый смысл, который он не мог, да и не особо хотел понимать.       Это путешествие — от будоражащей до подавляющей атмосферы — походило на цепочку событий из бредового сна, где всё было скомкано и перемешано, где события скакали из одной локации в другую, совершенно не похожую на предыдущую, но не менее иррациональную в своём происхождении.       Именно поэтому настоящим наслаждением стала передышка в последующие два дня — два дня бесцельного брожения по улицам незнакомого Ги Хуну города, по улицам страны с чуждым ему менталитетом. Однако, даже причина его нахождения здесь, за сотни тысяч километров от дома, не могла полностью испортить остроту этих новых, хоть и печальных впечатлений.       После череды удушливых мероприятий, обычная прогулка по незнакомым улочкам — ощущалась воплощением беззаботности. Погода стояла тёплая с самого момента их прибытия, но только сейчас Сон смог обратить на это внимание. Солнце щедро заливало тёплым светом ухоженные газоны, ветви старых клёнов отбрасывали на тротуар кружевную тень, а в воздухе стоял густой, сладковатый запах цветущих магнолий. Они с Ин Хо неспешно прогуливались по очередной длинной улочке с частными домами. Район оказался на удивление тихим: машины проезжали редко, не то что в шумном центре Лос-Анжелеса, да и люди будто отличались более мерным темпом жизни — не бежали постоянно куда-то, не жили в хаосе и сами не привносили его в жизни других.       Подавив в себе назойливое желание обернуться — ведь обернуться всё равно, что отступить на пол шага назад, — он стоял и медлил на пороге чужого дома, измерял взглядом решётчатую дверь и основную за ней, представлял, кто ему может открыть, нервно перебирал большим пальцем тонкие ручки розового бумажного пакета. Глубокий вздох и медленный выдох. С твёрдой решимостью нажимает он на кнопку дверного звонка. Протяжный звон прозвучал незамедлительно. Спешный топот и приглушённый голос оповестили о чьём-то приближении. И вот перед ним материализовался родной образ девочки, что смотрела на неожиданного гостя с растерянностью и неверием.       — Папа?.. — голос разбивает мираж.       Ги Хун промаргивается, примечая, как перед ним стоит всё та же его дочурка, но что-то в ней изменилось. Она выросла. Очевидно, выросла. Столько лет прошло… Перед ним предстала девушка, в чьих чертах детское начало уже начало уступать место новому, взрослому: лицо вытянулось, а большие яркие глазки преобразились, стали будто проницательнее и, вместе с тем, грустнее. И всё же… Это была всё та же его маленькая дочурка, которую он бросил пять лет назад.       — Да, Ка Ён, это я, — его губы растянулись в лёгкой, виноватой улыбке. — Я наконец-то приехал. Ты позволишь мне зайти? Я хотел бы с тобой поговорить.       Ка Ён медлит, колеблется словно между желанием захлопнуть дверь и открыть её пошире. Видно, как растерянность спала, сменяясь негодованием и детской обидой за все грехи Ги Хуна как отца. В итоге и решётчатая дверь отходит в сторону с глухим хлопком. Ка Ён стоит в ожидании, пока её отец выйдет из ступора и зайдёт внутрь. Возможно, Ги Хун и сам надеялся на первый вариант, потому малость не ожидал, что его впустят так просто.       Молча следуя за дочерью, он с болезненным любопытством осматривает окружающее пространство, примечая простые, ничем не выделяющиеся детали интерьера, но пропитанные настоящим, чужим домашним уютом. Взгляд цепляется за несколько настенных фотографий в узорчатых рамках: где-то запечатлено всё счастливое семейство, где-то мелькают незнакомые детские лица — видимо, новые подруги Ка Ён. Особенно Ги Хун выделил один снимок: она одна, на фоне парка аттракционов, широко улыбается той самой своей детской широкой улыбкой, какой её запомнил он. Вероятно, это была одна из первых фотографий, которую сделали по переезду в новое место… Должно быть привыкать к менталитету и языку другой страны было сложно. Взрослому может быть нелегко, так что говорить про ребёнка? И в этот сложный период в жизни дочери его не было с ней рядом... Впрочем, если бы он изначально имел стабильный заработок и отсутствие зависимости от азартных игр, ничего этого бы не было. И дочери не пришлось бы переживать подобный опыт. Хотя, в нынешних условиях он, пожалуй, всё же лучший для неё, чем жизнь в прежних условиях с безответственным отцом.       — Что ты хотел? Говори, — вырывает из раздумий сдержанный голос.       Они располагаются в небольшой гостиной: Ги Хун в кресле, Ка Ён — на диване напротив, создав между ними дистанцию в пару метров, которая казалась непреодолимой.       — Да, я… Как у тебя дела? Хорошо питаешься? — начинает он скомкано, чувствует себя неуютно в этой, казалось бы, уютной атмосфере дома. В уютной атмосфере чужого дома.       — Ты прилетел только для этого? Чтобы узнать, как у меня дела?       Ги Хун слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова.       — Ладно, — спустя небольшую паузу, решительно огласила Ка Ён, хмурясь, чтобы сбросить обиду, что блестела в глазах непрошинными слезами. — Ладно, я расскажу как у меня дела.       И Ги Хун мысленно приготовился к взрыву.       — У меня всё хорошо! Просто замечательно! У меня много подруг, и в школе успеваемость на уровне. А главное: у меня есть семья. Настоящая. Которая рядом. Которая не бросит. Которая позвонит, чтобы поддержать, если нет возможности увидеться лично. Которая просто… А питаюсь, питаюсь я тоже хорошо. Мы каждые выходные семьёй ходим в ресторан, где часто заказываем стейк или крем-суп. И потом ходим в местный парк с красивым видом на город…       Она делает небольшую паузу, верно давая себе время, чтобы успокоить вырывающиеся слова обиды наружу. Словно всех этих речей, что содержат в себе контекст обвинения, было недостаточно. Их явно недостаточно. Но она так и не переходила к прямым обвинениям.       — Поэтому, у меня всё превосходно! Спасибо, что наконец-то решил приехать и поинтересоваться спустя пять лет разлуки. Можешь приезжать в следующий раз ещё через пять, а то и через десять лет. Или вообще никогда, — закончила она с ледяной, отстранённой чёткостью.       — Я рад, что у тебя всё хорошо, — искренне, сквозь ком в горле сказал Ги Хун. Он прекрасно понимает обиду дочери. Прекрасно, как никогда, ощущает сейчас вину за отнятый кусочек детства с любящим отцом. — И я хотел извиниться. Наверное, с этого и следовало начать… Извини меня, Ка Ён. За то, что был плохим отцом. За… — голос дрогнул. Соберись. Ну же, сейчас не время расклеиваться. — …Просто прости меня за всё. Я скучал по тебе. Честно. Каждый день…       — Не заметила, — отрезала Ка Ён, и в её голосе зазвучал горький упрёк. — Если ты так сильно скучал, почему не позвонил? Ни разу! За все эти годы — ни разу! Я ждала. Я всё это время ждала, а ты… А теперь ты заявляешься, говоришь «прости» и «скучал»?! — её кисти, что покоятся на коленях, сжались в кулаки.       Но Ка Ён не сбегает. В её глазах бушевала обида в ядовитом союзе со злостью, но она продолжала терпеть само присутствие человека, который принёс ей эту самую боль. Который сидел прямым напоминанием о ней напротив. Она продолжает смотреть прямо отцу в глаза, словно бросая вызов — и себе и ему — выстоять пред горькой обидой и показать, как она выросла за это время. За упущенное Ги Хуном время, что он мог быть рядом с ней.       И хочется оправдаться…       

Когда нас в чем-то обвиняют, невыносимо быть виноватым. Хочется стереть, скинуть с себя это неприятное леденящее чувство. Потому и оправдываемся. В надежде, что станет чуточку лучше. В надежде смягчить гнев, сменить ярость на милость. В надежде снять с себя ответственность за грехи — будь то серьёзный проступок или даже за самую маленькую оплошность.

      Но Ги Хун терпит. Молчит. И молча принимает чужое обвинение. Потому что не заслужил право на оправдание. Потому что виноват.       Он хотел позвонить. Сотни раз. Решался, набирал номер… и сбрасывал. Лишь единожды он выдержал гулкие гудки, однако когда услышал голос дочери, такой родной и такой далёкий — не смог. Не смог заставить себя вымолвить и слова. Снова сбежал. Снова бросил.       — Скоро придёт мама с отчимом. Так что если это всё, тебе пора, — оборвала она их недолгий диалог на самой тяжёлой ноте.       — Нет, подожди, — выпалил Сон, опомнившись и спешно оглядываясь по сторонам. Он совсем забыл про пакет. — Вот, возьми. У тебя скоро день рождения.       Он протянул руку и она повисла в воздухе прежде, чем Ка Ён с задержкой, медленно не приняла предлагаемую вещь.       — Это… подарок? — она перевела взгляд с него на отца, получив в ответ кивок и всё ту же виноватую улыбку. Помедлила, нервно натирая тонкие ручки пакета. — Наверное, опять какая-нибудь ерунда, — пробормотала себе под нос.       Ка Ён достала из пакета свёрток. Развернула и замерла.       — Пучхо́, — прошептала, глядя на нефритового тигрёнка. На мгновение в её глазах вспыхнула та самая детская радость и восторг — а затем вернулась боль и обида, но, кажется, в разы сильнее. — Я просила его в пять лет, потому что боялась багули под кроватью. Помнишь, что ты ответил тогда?       — «Обещаю, что подарю его в следующем году. А пока твой папа будет прогонять всех монстров из-под кровати», — тихо проговорил он, с болезненной ясностью переносясь в тот день, припоминая горечь маленькой дочери, когда он вручил ей браслет, купленный задёшево — тот не продержался и месяца, порвался, оказавшись обычной бракованной безделушкой.       — А что ты сказал в следующем году?       — Что «подарю тебе лучший подарок, чем этого игрушечного тигрёнка», — и в тот год он развёлся с женой. За два месяца до шестого дня рождения дочери.       — Верно. Вот только багули уже давно нет под моей кроватью. Я выросла, — она сомкнула пальцы вокруг прохладного камня. Голос её дрогнул и сорвался. — А ты принёс его сейчас. Почему сейчас?       — Ка Ён, — он потянулся к ней через разделявшее их пространство, пока она вытирала ладонями слёзы, в одной из которой по-прежнему сжимала тигрёнка.       — Мне не нужен твой Пучхо́! — яростно выкрикнула она, вставая и отшатываясь от его жеста. Резко протянула руку с подвеской, возвращая подарок. Она его не принимает. — Уходи…       Ги Хун нехотя взял нефритового тигрёнка. Смотрел на дочь с мольбой во взгляде.       — Ка Ён, пожалуйста, давай поговорим ещё немного. Хотя бы пять минут, я…       — Уходи!       Прозвучало твёрдое, не оставляющее и возможности для мольбы требование. Сразу же, не дав ему и шанса на продолжение диалога, Ка Ён поспешно скрылась в другой комнате, хлопнув дверью.       Всё не должно было закончиться вот так... Всё не может закончиться вот так. Они же ещё толком не поговорили. Он так многое хотел спросить у Ка Ён. Хотел, он так хотел…       С другой стороны, может так даже лучше? Правильно. Логичный исход. Может, он просто не заслужил её прощения? Не заслужил права знать, как она всё это время жила без него? Главное, что он услышал и увидел достаточно, чтобы понять: она счастлива. У неё есть те, кто поддержит и не оставит. Надёжные люди. Семья.       Ги Хун медленно поднялся и на нетвёрдых ногах проследовал к выходу. Но прежде, чем окончательно покинуть стены этого чужого, уютного дома, он остановился. Поднял руку и посмотрел на этого, почти комичного в своей наивности тигрёнка. Прокрутил его в руках, утопая в воспоминании.       «— Ты обещаешь, что подаришь мне тигрёнка в следующем году?»       «— Обещаю. Давай, клянёмся на мизинчиках, — протягивает он свой палец. — А пока, до тех пор, я побуду твоим личным Пучхо́. Буду оберегать тебя от багули.»       «— И тебе не страшно?»       «— Конечно нет! Твой папа самый смелый и сильный на свете. Я защищу тебя от любого монстра.»       «— А как ты поймёшь, что багули пришёл ко мне? Я же буду в другой комнате.»       «— Так я почувствую. Тут же окажусь рядом и спасу тебя. Я буду рядом, Ка Ён.»       «— Всегда-всегда?»       «— Всегда.»       Сжав тигрёнка в последний раз, Ги Хун оставляет его на тумбочке у входной двери. На прощанье. На память. Навсегда.       Выйдя на улицу, он судорожно вдохнул. Воздух, недавно такой желанный и сладкий от цветущих магнолий, теперь обжёг лёгкие невыносимой пустотой. Он шёл с горьким осадком на душе, но с ясным пониманием, что искупление — слишком дорогое для него удовольствие. Незаслуженное право.       Он готовился к долгому тяжёлому диалогу, а вышел — короткий и вырывающий всё нутро наизнанку. Он готовился к атомному взрыву, к самому жару эпицентра, к ослепительной вспышке гнева, а вместо этого его настигла тишина ядерной зимы — безмолвная, холодная, бесповоротная.       

***

      Ин Хо ничего не спросил, когда Ги Хун молча сел в ожидающую его машину. Видел, чувствовал, сканировал его состояние и позволял переживать ситуацию вновь и вновь в своей голове, посчитав своё вмешательство сейчас лишним. Он всегда так делал — всегда читал Ги Хуна как открытую книгу, всегда знал, как и когда можно подступиться, а в какие моменты лучше не трогать, оставить одного. Обратно они возвращались на машине, оттого дорога и не заняла много времени, но по ощущениям прошли часы. Ги Хун почти опустился на самое дно воспоминаний, в голове прокручивался их с дочерью диалог: словно одна и та же киноплёнка, мозг повторял сцену из раза в раз, преображал, резал, подменял отрезки плёнки, добавлял новые, неосуществлённые детали.       «Может, следовало сказать так? Или сделать иначе? Тогда наш разговор мог закончиться не так… Не так», — всё терзался он. Незавершённость, обрывочность, не давала ему покоя. Это ещё одно чувство, с которым ему теперь необходимо научиться уживаться.       Пятая встреча наступила слишком быстро. Слишком неожиданно. Она не должна была отличаться от предыдущих, но плыла перед Ги Хуном как горячечный бред: яркие пятна вместо лиц, какофония незнакомой речи, громкая музыка, много смеха и ещё больше людей. Вся эта атмосфера вкупе с общим состоянием разбитости давила: перенапрягала зрение — хотелось закрыть глаза и не открывать, перенапрягала слух — хотелось закрыть уши и ничего не слышать, но сковывала голосовые связки — хотелось сорваться и кричать.       Несмотря на прохладное утро, на веранде обширного двора загородного клуба «Sunrise», Ги Хуну было душно. Куда не ступи, повсюду они, маски с пустыми глазницами, от которых голова шла кругом. Пока Ин Хо вёл беседу с очередным VIP-ом, Ги Хун затошнило, по-настоящему. Его мутило ещё со вчерашнего вечера и он чувствовал, что что-то не так, вот только не мог понять — это простая усталость или ростки того ужаса, что сейчас пустит корни и поглотит его целиком. Он спешно зашёл в большое здание клуба, кинув перед уходом, что скоро вернётся.       Ему не с первой попытки удалось найти туалет — единственное место, где он может хоть как-то уединиться и попытаться привести себя в чувства. Сон с силой сдёргивает маску с лица, швыряет на мраморную столешницу, наклоняется и умывается ледяной водой, которая обжигает горячую кожу. Однако лучше не становилось от слова совсем. Ситуация оттого не легче с осознанием, что день только начался, а он уже чувствовал себя херово. Выключив кран трясущейся кистью, он поднимает взгляд и снова встречается с другим собой в зеркальной глади широкого зеркала. С лица стекала вода, попадая в глаза и искажая черты напротив: поджатые губы сами собой растянулись в улыбке, не похожей на его собственную, жестокую и лицемерную, а блеск в глазах — сменился с тускло-помутнённого на холодный, отстранённый. Ги Хун судорожно промаргивается, трёт глаза и всматривается снова. Всё как прежде.       Как прежде ли?!       Грудная клетка сжата, словно он дышит через маску, где вместо кислорода накалённый воздух. Не удаётся вдохнуть полной грудью. Ги Хун расстёгивает пуговицы пиджака и первые, верхние, рубашки. Маленькие пуговицы поддаются не сразу, выскальзывают из мокрых дрожащих пальцев. В ушах шумит. Кажется, будто он разломился пополам: одна половина была жаркой, вторая — холодной; одна дрожала, вторая не дрожала вовсе, — и каждая пыталась истереть другую в порошок. Образ перед глазами вновь поплыл и преобразился. Но на этот раз Ги Хун не хотел смотреть, не хотел видеть во что он превратился. Зажмурив глаза до разноцветных пятен и опустив голову, сложно было даже стоять, тело охватила резкая слабость.       «Дыши. Просто дыши», — приказывает он себе, но лёгкие отказывались слушать своего хозяина. Тело в очередной раз предаёт.       Хочется кричать. Не просто кричать — позвать на помощь. Позвать бы хоть кого-то… Да никто здесь ему не поможет.       «Уходи!»       Ги Хун резко поднимает голову и видит теперь её, Ка Ён, свою дочку. Свою маленькую славную дочурку. Но лишь на мгновение. Она исчезает, пропадает будто мираж, являя пред ним всё тот же больной образ мужчины: бледное, искажённое гримасой ужаса лицо, всё те же морщины, что, кажется, стали глубже, будто он состарился за одно мгновение ещё на лет десять.       «Я сейчас потеряю сознание. Прямо здесь, на этом дорогом кафельном полу. Прямо в этом паршивом месте. И со мной могут сделать что угодно. Что угодно…» — одна неутешительная мысль следовала за другой, подливая масла в и без того отлично пылающий костёр.       Ги Хун крепче вцепился в холодную керамику раковины до побелевших костяшек пальцев. Мир сузился до размеров этой комнаты и собственных горящих лёгких, пропитываясь оглушительным гулом собственной крови в висках. Это был конец. Конец чего? Сон не знал, но был уверен в этом.       Его хватают за плечо, почти грубо, и разворачивают.       — Ги Хун, посмотри на меня, — это Ин Хо. Он здесь. — Слушай мой голос, делай как я скажу…       Он нарушает инструкцию с самого начала, не даёт и шанса успокоить себя, находя опору в ощущениях. Ощущения лучше любых слов помогают ему уйти от всепоглощающего страха, помогают перебить невыносимую боль столь грубым способом. Ему не нужны были слова, ему нужна была та точка опоры, что поможет выжечь панику, вернуться в тело любой ценой: Ги Хун целует Ин Хо, цепляется за него как жертва за спасателя. Хван не отвечает, сжимает запястья, что вцепились в его пиджак, словно хочет отстраниться, но медлит. Да, Ги Хун не хочет говорить, ведь всё, что ему сейчас нужно — опора, которая поможет хотя бы временно заземлиться. Всё, что ему нужно — отдача.       И он её получает.       Прижатый к стене Ин Хо меняет положение — меняется местами с Ги Хуном — и отвечает. Отвечает тем же, больше не стремясь прервать нездоровое заземление, углубляет его, позволяя себе стать единственным известным и доступным наркотиком и лекарством для Ги Хуна. Закрепляет токсичность их связи. Ин Хо углубляет поцелуй. Воздуха как не хватало, так не хватает и впредь. Но в этот раз Ги Хун готов хоть задохнуться от нехватки, ведь главное — он не один.       Ин Хо здесь. Ин Хо рядом.       Сон явственно ощущает подушечками пальцев гладкую ткань пиджака, зарывается одной рукой в мягкие волосы мужчины. Со стороны это больше походит на борьбу оголодавших до ощущений зверей, чем на поцелуй нормальных людей. Но пока Ги Хун задыхается от действий Ин Хо, пока чувствует, как чужие зубы кусают и цепляются за его губы, принося настоящую физическую боль, всё в порядке. Всё в порядке, пока они здесь и сейчас, и совсем не важно где на самом деле, главное — данный миг, который хочется растянуть подольше, не задумываясь ни о каком потом, ни о чём другом.       — Нам нужно идти, — задыхаясь, делая перерыв через каждое слово, отрывается Ин Хо.       — Замолчи, — на одном выдохе требует Ги Хун, притягивая мужчину обратно.       Продлить миг как можно дольше, не задумываясь ни о каком потом, ни о чём другом…       — Дверь не закрыта, — отрывается тот вновь, но только для того, чтобы оставить смазанный поцелуй в уголке губ, после неаккуратно прикусывает кожу.       — Плевать, — бросает тихо Ги Хун, больше не задумываясь о последствиях. Ощущает в последующем поцелуе руки на своей талии и с готовностью двигается туда, куда его направляют.       Они заходят в одну из кабинок, запираются в пространстве ещё меньшем. Ин Хо оседает на крышке унитаза и садит Ги Хуна следом себе на колени, не отрываясь от его губ, не глядя расстёгивает оставшиеся пуговицы, свободно гуляет ладонями по открытому телу. И Ги Хун не задумывается, сколько готов позволить. Он предпочитает вообще не думать, полностью концентрируясь на ощущениях. Всё происходит сумбурно, в моментах неосторожно и дёргано. Но так, как надо. Так, как ему необходимо именно сейчас.       Он ощущает тёплые ладони, которые повторно исследуют чуть ли не каждый участок его кожи. Ощущает влажные губы на своей шее. Ощущает, как чужие пальцы двигаются на его члене, как он сам поддаётся тазом навстречу. Ощущает привкус железа на истерзанных губах, и совсем не важно, кому принадлежит эта кровь. Ощущает, как горят лёгкие и кружится голова, но прерывать столь хаотичный ритм не возникает никакого желания. Он утыкается в шею Ин Хо, оставляя на ней и свои следы. Ощущает начало приятного и горького надвигающегося завершения, и слышит громкий удар распахнувшейся двери и двое невнятных мужских голосов, явно перебравших с алкоголем, судя по тембру непонятной и к тому же нечёткой речи. Ги Хун машинально закрывает ладонью рот, прерывая вырывающиеся вздохи и полустоны. Вместе с тем Ин Хо не прекращал своих движений, сохраняя прежний быстрый темп; помечает раз за разом шею до расцветшего в будущем созвездия из засосов, доводя почти до предела. И останавливается. Ги Хун нервно ёрзает, поддаётся навстречу угасающему ощущению, глушит страдальческий стон и вымученно мычит в ладонь, пока где-то за дверью двое неизвестных копошатся, даже не подозревая о том, что творится в одной из кабинок.       — Не закрывай рот, — слышит едва уловимое на ухо.       Сон мотает головой, хочет отстраниться от переизбытка ощущений, когда ладонь Ин Хо твёрдо сжимает член у головки, растирая до боли большим пальцем вход в уретру. Боль и наслаждение смешиваются в единую смесь, что вгрызается и распаляет нервы до предела: хочется отстраниться и притереться ближе, чтобы получить больше. Больше.       — Ты сказал, что тебе «плевать», — его грубо хватают за волосы, заставляя заглянуть в чёрные глаза. — Так оправдывай свои слова.       Ги Хун жмурится, когда чувствительную головку вновь растирают до боли. Делает над собой усилие и опускает дрожащую руку.       — Умница, — выдыхают в его губы горячий воздух.       Ин Хо целует его влажно и жадно, возобновляя прежний темп, вовсе не заботясь о том, что их могут услышать в то время, как Ги Хун старается быть как можно тише. Однако сдерживаться даётся всё сложнее, когда он — словно оголённый нерв, а Ин Хо — тот, кто пускает по нему заряд; тот, кто знает все нужные места, где следует остановиться и чему больше уделить внимание, когда замедлиться, доводя до исступления, а когда задать быстрый ритм. Только когда Ги Хун слышит характерный звук двери и пропавшие голоса, он перестаёт терзать свои губы, срываясь на несдержанные прерывистые стоны. Вновь скулит и умоляюще просит, когда Ин Хо снова доводит его почти до предела и останавливается, открыто наслаждаясь своей вседозволенностью и желанием мужчины.       Мышцы живота вновь свело судорогой, глаза автоматически закрылись, а тело выгнулось навстречу; пальцы с силой сминают дорогую ткань пиджака. Ги Хун слышит свои хриплые стоны, пока всё не обрывается в моменте: он открыл рот, но звука не последовало. Дыхание перехватило. В ушах встал шум, а по телу, от кончиков пальцев до самых пят, пробежала разряжающая дрожь. Всё его существо сжалось в тугой, невыносимо-сладостный узел где-то в самом низу живота, а затем — резко, сокрушительно — распалось на тысячи частиц. Следом пришла пустота, тяжелая, блаженная. Приятная слабость растекалась мёдом, тело стало ватным, мышцы дрожали, отпуская последние остатки напряжения. Невесомость в голове странно контрастировала со свинцовой тяжестью в конечностях. Сон делает глубокий вдох, заполняя горящие лёгкие долгожданным кислородом, и опускает голову на привычную опору, ослабевшие пальцы покалывают, но продолжают цепляться за плечи Ин Хо.       Сознание возвращалось отрывками, неохотно прорываясь из блаженного забытья обратно в реальность. Дыхание медленно, но верно стабилизировалось, позволяя мозгу напитываться кислородом, срывая туманящую пелену. Ги Хун только сейчас обращает внимание, что всё это время его спину ненавязчиво оглаживала ладонь Ин Хо, переминая мышцы лопаток, рисуя узоры и приходясь по выпирающим позвонкам. Ощущает тёплое дыхание над ухом и чуть ведёт головой в сторону, желая уйти от щекочущего чувства.       — Раз я временно утолил твою потребность, мы можем идти? — слышит он привычные насмешливые нотки.       Ги Хун нехотя поднимает голову, заглядывая в самоуверенные глаза с немой мольбой во взгляде.       — Последняя встреча, Ги Хун, — напоминает Хван, делая акцент на первом слове, как на «последнем рывке». Понимает без слов просьбу и нежелание мужчины.       И этот последующий шаг даётся ему с особым трудом. Особенно когда на смену напряжению пришла сокрушительная усталость. Хотелось просто завалиться в постель и проспать часов двенадцать.       Последний рывок.       И бесконечный день закончится. Как и эта череда кошмарных встреч.