Избавиться от оков любовного аддикта

      — Но для начала с твёрдой уверенностью скажи: мне не нужна ничья помощь, мне не нужна твоя забота. И оттолкни. Только тогда я поверю, что ты меня не обманываешь. Что ты не обманываешь себя.       

*

      

*

      

*

      Тишина.       Густая, почти материально ощутимая.       Пульс отбивает в висках, а жар чужих ладоней на запястьях кажется невыносимым. Ги Хун смотрит, бегает взглядом по этим ровным чертам лица напротив, что мастерски не выражают ничего, и пытается понять — правда ли то, что говорит сейчас ведущий? Он ведь не спит? Это не галлюцинация? Не плод его воспалённого воображения?       Ин Хо в самом деле даёт возможность ему уйти?       Насовсем.       Ситуация видится настолько несуразной, что Ги Хун до сих пор ожидает подставы. Вот, наверняка, он только решится привести аргумент, как Ин Хо опровергнет тот на полуслове и снова окунёт в собственную беспомощность пред чужим превосходством.       — Мне… — собственное горло почему-то сковывает спазм. — Мне не нужна твоя забота, — произносит так тихо и неуверенно, что Ги Хун сам бы себе не поверил.       Мысленно костерит себя и требует собраться — но изнутри поднимается лишь пустота и слабость. Готовится к порицанию со стороны, но на лице мужчины ни намёка на усмешку или превосходство. И, кажется, в глазах на мгновение мелькнула какая-то эмоция — похожая на страх или сожаление, — которая быстро скрылась в омуте, была насильно утоплена среди остальных.       — Мне не нужна ничья помощь. Мне не нужна твоя забота, — повторяет Ги Хун чужие слова, что срываются слишком легко с дрогнувших губ. В них нет ни твёрдости, ни отчаянной веры в свою(?!) правоту.       — И оттолкни, — напоминает Ин Хо так же отстранённо.       Оттолкнуть — последнее, что осталось. Последнее, что станет ключиком к свободе. И, казалось бы, на столь простом жесте, Ги Хун понимает, что руки дрожат. Он упирается неуверенным взглядом на свои кисти, на сомкнутые браслеты из чужих пальцев на собственных запястьях, которые не давят, лишь придерживают, но всё равно оказывают такой невыносимый, обжигающий эффект, что одновременно хочется одёрнуть и боязно это сделать. Ги Хун закусывает щёку изнутри.       «Осталось только оттолкнуть. Всего-то», — мысленно настраивает он себя. — «Оттолкни и весь этот кошмар наконец закончится».       Однако руки не слушают его. Предательство собственного тела как никогда кстати, как никогда не вовремя.       Почему, ну почему ему так сложно это сделать?! Просто оттолкни! Ну же!!       Ну же…       «Ты прекратишь борьбу с Играми и вернёшься к обычной жизни. Потому что если ты попадёшься мне в руки ещё раз — я тебя точно не отпущу»       Прекратить… вернуться к прежней жизни…       Свобода… И кошмар закончится? А закончится ли? Как может в одно мгновение закончится то, что деформировалось годами? Вся эта деформация — огромная злокачественная опухоль, а не доброкачественное новообразование. Развивалась незаметно, безболезненно, подобно раковой опухоли в лёгких, дойдя до четвёртой, последней и необратимой стадии.       Сможет ли хоть кто-то сбежать из того ада, который находится в своей голове? Из заключения собственного разума, где надзиратель и заключённый — одно лицо? Можно ли так просто вернуться к «обычной жизни», когда весь смысл существования был насильно перекроен на борьбу с непобедимым? На борьбу, что привнесла ещё больше боли…       Что он будет делать, когда вернётся «домой»? В те холодные, обшарпанные стены мотеля. Допустим, попытается найти другое место, где сможет начать сначала, — а дальше что? Заживёт долго и счастливо?       Нет. Это вовсе не сказка со счастливым концом. Какой бы путь Ги Хун не выбрал дальше, конец ожидает один — доживать остаток дней в самокопании и гнить заживо, пока внутренний яд не сожжёт все внутренности и не поглотит пустую оболочку целиком.       В моменте становится так необъяснимо тоскливо. Так тошно от себя самого, что Ги Хун не выдерживает этого зрительного контакта и отворачивается.       — Мне не… не нужна… — пытается придать голосу хоть малость решимости, чтобы в конце концов завершить начатое. Но, похоже, преодолеть себя становится только сложнее.       «Я знаю, чего ты хочешь»       «Ты хочешь любви и заботы, потому что ты устал, Ги Хун. Устал от неудач, устал пытаться справиться с непосильным в одиночку, устал от вины. Знаешь почему ты так быстро привязался ко мне несмотря на то, что я сделал? Несмотря на всё то, чему я тебя подверг? Потому что я единственный, кто увидел и утолил эту нужду»       Чужие речи бегут плавным потоком, омывая мозг. Фоновое журчание, от которого хочется отдалиться, но в итоге — заныриваешь глубже, без возможности сопротивляться силе этого течения.       Со стыдом, обжигающим щёки и выжигающим дыру в сердце, Ги Хун вспоминает, что победа — равно проигрыш. Никакого удовольствия от титула. Лишь кислое послевкусие и тлеющий осадок, что душит изнутри.       С самого начала, с того момента, как он решил бороться с Играми — гонимый шёпотом вины, поддавшись красивому представлению об искуплении — дорога на условно нормальную жизнь была перекрыта. Бесполезность и никчёмность собственных трепыханий вызывают отвращение, собственная наивность — отторжение и порицание, эгоистичная жажда избавиться от чувства вины и оправдать себя перед самим собой же — отдаётся ненавистью.       Как отвратительно…       Жалкий, жалкий и беспомощный. Настолько слабый, настолько одинокий — сам же огородивший себя стенами — и истосковавшийся по чужим заботливым словам и прикосновениям, что противно от того, как легко он позволил себе найти утешение в прикосновениях своего врага, ведущего — в прикосновениях Ин Хо. И как легко Ги Хун позволил себе не думать о происходящем, оправдывая выгодой, небольшой жертвой во имя благого дела. Вот только никакого «благого дела» никогда не было и вся эта благочестивость исходит из эгоизма.       Ги Хун по природе не злой человек. Впрочем, как и все, кому довелось родиться на этом свете. Злыми нас делают обстоятельства и другие люди.       Мать воспитала его добросовестным, всегда любила приговаривать: «делай добрые дела, но не жди славы за них». И в детстве Ги Хун всегда поступал по совести, наивно полагая, что таким останется и когда вырастет. Но повзрослев… Повзрослев, подсел на крючок лёгкой наживы, залез в долги, разрушил семью и угробил мать, которая продолжала заботиться и любила его таким, какой он есть, как бы он себя не вёл: сколько бы неблагодарности не выражал и сколько бы не грубил.       Никчёмный-никчёмный-никчёмный.       Ничего не добился и своим эгоистичным желанием спасти — лишь сделал хуже. Много попыток, а толку ноль…       — Ги Хун, — мягкий, с нотками обеспокоенности знакомый голос бьёт под дых и заставляет невольно повернуться.       Растрёпанная чёлка и внимательный взгляд Ин Хо — так похожий на учтивый и заботливый взгляд Ён Иля — выбивает все опоры — все мысленные и немыслимые тросы, на которых из последних сил держится нервная система, ведь крепление совсем исхудало — вот-вот, и сломается к чертям. А страховки нет. И если падать — то падать окончательно и лучше насмерть.       В дрожащих руках острое осознание собственной беспомощности, в тяжёлой голове — принятие собственной слабости и эгоистичной жажды до чужой заботы.       Ситуация — не пат и не гейм овер. Ситуация-капитуляция — когда сдаёшься своим потребностям в человеческом контакте, но не знаешь, как с этим жить.       Ги Хун убирает руки от чужой груди, и Ин Хо никак не препятствует этому порыву, отпуская и давая им повиснуть безвольными плетьми вдоль тела. Голова-чугун опускается на плечо. Жгучие слёзы — от собственной слабости и никчёмности — застревают на глазах, как и подступивший ком в горле. Его плечи охватывает мелкая дрожь и немного отступает на задний план, когда его заключают в объятия, согревая. Одна ладонь ложится на спину и поглаживает лопатки, вторая — зарывается в прежнем жесте в затылок.       

Свобода — иллюзия.

      

Полной свободы не существует. Человек всегда сталкивается с ограничениями — будь то мораль, правила, закон, личные установки или зависимости — и все они влекут за собой обязательства. И все они являются факторами, которые влияют, которые ограничивают те или иные возможности.

      

Но истинная свобода не блаженство, а наказание. Ведь когда нет ограничений и контроля — воцаряется хаос. Если не снаружи, то внутри сознания. Мозг же — склонен всё упорядочивать. Именно поэтому ему так важно находить отдушину — подчиняться установкам, строить личные границы, зависеть от чего-то или кого-то.

      — Я не знаю, что мне делать… — собственный голос — сочетание надломленных звуков.       Попытка бежать от самого себя — своих мыслей и желаний — оканчивается здесь и сейчас полным провалом. Неочевидность и непонимание собственных чувств покрывается новой корочкой вины.       Невыносимо больно. Тошно. Омерзительно от самого себя.       — Ин Хо… помоги мне.       На мгновение все нежные поглаживания прекращаются. Ин Хо замирает, верно прокручивая в голове услышанное на достоверность, и снова возобновляет прежний успокаивающий ритм.       — Хорошо, — слетает с губ с придыханием, зарывается следом носом в макушку мужчины, оставляя будто невесомый поцелуй-обещание. — Этого я и хотел с самого начала. Помочь.       

***

      Он с опаской наблюдает за тем, как игла давит на кожу, протыкает и погружается в вену. Кроме давления никаких неприятных ощущений нет. Но пока он лежит и старается сосредоточиться на сердечном ритме, препарат незаметно попадает в кровь и распространяется по организму.       — Мидазолам, только два миллиграмма. Так что вреда для организма не будет, — поясняет Ин Хо, успокаивая. Но от того легче особо не становится, ведь Ги Хун в душе не чает ни об особенностях препарата, ни о дозировках. — Эффект наступит через одну-три минуты.       Ги Хун лишь неуверенно кивает, сосредотачиваясь на ощущениях. Пытается отследить тот самый момент «расслабления».       Знает ли он на что себя подписал? На какое «лечение» дал согласие, не присмотревшись к мелкому шрифту? Нет. И малейшего понятие не имеет, что будут делать с его беспомощным телом. Полностью отдаёт его во власть чужим рукам. Из доверия ли?.. Скорее из желания получить какое-никакое спасение — настоящий, действенный результат, который поможет скинуть или хотя бы немного разгрузить эту тяжёлую ношу вины.       Тем временем изменения происходят действительно довольно быстро. Напряжённые мышцы расслабляются, тело кажется лёгким, почти невесомым. Однако сознание остаётся таким же ясным. Поправка: почти. Дымка, вопреки ожиданиям, не заволакивает. И от этого бы встревожиться — от понимания, что он будет осознавать и чувствовать всё то, что бы с ним не сделали, но ощущение лёгкости настолько поражает, что всё волнение рассыпается пред этим странным отсутствием напряжения почти в каждой мышце. Тревога не отступает — только притупляется и отходит на второй план. Волнение становится зрителем, наблюдающим со стороны.       Лёгкость ощущается настолько невесомой, что кажется, будто его тело вот-вот оторвётся от мягкого матраса. Однако вопреки этому ощущению — конечности не слушаются. Точнее слушаются, но с неохотой. При попытке снова напрячься — мышцы лишь делают небольшое усилие и сдаются. На пробу Ги Хун пытается поднять руку, и ощущения максимально странные, противоречащие друг другу. Лёгкость и напряжение смешиваются, вводя в диссонанс. Лёгкость в мышцах, что пытаются напрячься, кажется тяжёлой — невыполнимое действие. Ладонь несильно отрывается от плоскости и в ту же секунду падает без сил на то же место. Но при этом ощущается такой же лёгкой.       — Похоже, препарат действует как надо. Тогда начнём, — слышит он ясно голос Ин Хо и в моменте теряет зрительную связь. Ему одели на глаза повязку. — Это необходимая мера, что поможет лучше сосредоточиться на ощущениях.       И вновь никакого всплеска волнения. Разум считывает опасность, понимает, что тело беспомощно и полностью во власти чужих рук, однако само тело — всё равно, что кусок мяса, лежит спокойно и расслабленно.       — Начнём потихоньку, издалека. Чувствуешь, как всё напряжение отступило на второй план? — голос Ин Хо разносится сверху, низкий и успокаивающий. Далее матрас совсем рядом проминается и на живот Ги Хуна оседает другое тело, задирая его футболку. — Это не беспомощность, Ги Хун. Это свобода.       Сон ощущает, как Ин Хо подушечками пальцев невесомо проходится от боков выше — по рёбрам и обратно. Выполняет этот лёгкий, ненавязчивый жест несколько раз без спешки.       — Свобода от необходимости постоянно бороться. От необходимости держать всё под контролем. Ты можешь просто… чувствовать. Чувствовать и ощущать.       Ги Хун улавливает каждое микродвижение — с повязкой на глазах ощущения быстро обостряются и кажутся в два раза выразительнее. Вот тут, на ямочках у тазовых косточек чужие большие пальцы создают давление, вминая податливую плоть и вырисовывая узоры, вон там — пальцы почти не соприкасаются с кожей, невесомо пробегаются по рёбрам, щекоча, пуская табун приятных мурашек, следом — чужие тёплые ладони не стесняясь ощупывают грудь, вминая мышцы, но минуя ореолы и соски. Прикосновения — привычные, неторопливые, в который раз фиксирующие картографию тела.       А затем резкое, болезненное давление на животе — там, где солнечное сплетение.       — Здесь, — давит Ин Хо до сдавленного мычания в ответ. — вина за то, что был плохим отцом и мужем. Эта вина — связь с крахом конкретной социальной роли, потеря статуса из-за слабости воли к склонности к азартным играм.       Дыхание спирает, накатывает необъяснимая жгучая волна стыда. Давление методичное, безжалостное, вызывает настоящее ощущение физической тошноты, ощущение удара не по самой точке, а по какой-то тонкой, ранимой части его души — по эго, по его мужской состоятельности.       Первая мысль — не слушать. Но слух не отключить, уши не закрыть. Звук обостряется за счёт отсутствия зрения, каждое звучание просачивается через барабанные перепонки чётко и плавно.       Первое желание — оттолкнуть и отстраниться. Сигнал «сопротивляться» моментально поступает в мозг, что пропускает импульс, но выпустить ответное решение не может. Сигнал поступил, нейроны обработали, мозг отдал распоряжение, но тело — не слушает.       — Здесь, — продолжает тем же спокойным, констатирующим тоном Ин Хо, легко прокатываясь пальцами теперь на грудину и в тот же момент пощипывая грудные мышцы рядом. — вина за то, что был неблагодарным сыном, за смерть матери.       Боль отличается, но остаётся всё такой же неприятной — той, от которой хочется отстраниться и не испытывать. Хочется свести плечи, прервать этот жгучий танец из щипков. Однако результат тот же — слегка подрагивающее, без возможности нормально сопротивляться тело.       И не смотря на теперь полное осознание, какому методу «лечения» его подвергает Ин Хо, — через физическую боль — волнение по-прежнему остаётся зрителем. Разве что дыхание, с замедленного и равномерного, слегка сбивается из-за вырывающегося болезненного мычания.       И мысли не мечутся — тянутся вязкой смолой. Но понимание происходящего чётко ощущается на физической оболочке.       — И здесь, — твердит Ин Хо подбираясь к третьей точке. — вина за то, что выжил. За свой выбор пойти на Игры. За выбор пройти через тот же ад повторно. За невысказанные слова другу, что одному, что другому. За клятвы, которые уже не исполнить.       Последняя точка давления — у основания горла, в ямке между ключицами — перехватывает дыхание. Причём сильнее, чем в первый раз. Здесь чувство удушья и потери голоса ощущаются как никогда явственно, но мозг по-прежнему не передаёт телу сигнал для тревоги. Мозг понимает и считывает угрозу кислородного голодания, но остаётся бесполезной машиной для обработки и анализа поступающей информации, без возможности повлиять на внешнюю угрозу.       И омовение виной повторяется ещё два раза.       Все мысли закольцовываются только на физической боли. Словно нутро его вывернули, достали оттуда этот неприглядный, пульсирующий комок, разделили на три части и расфасовали по отдельным точкам в его теле. Теперь каждый болезненный импульс — импульс от конкретной точки — ассоциировался с виной за определённый проступок, который уже не исправить. Словно Ин Хо пальцами не давил на кожу, а прорывался сквозь мышечный слой к самим нервным узлам, где годами кристаллизировалась вина, и дробил эти твёрдые, острые образования изнутри.       И тогда, в третий раз, когда давление на горло перехватило дыхание, Ги Хун почувствовал что-то ещё. Слёзы, бесшумные и горячие, накапливались под повязкой, смешиваясь с потом у висков. Они были единственной реакцией, которую его тело ещё могло позволить себе без спроса у препарата. Ведь всё, что он мог: издавать жалкие звуки, с трудом крутить головой и шевелить пальцами.       Он ожидал повторения. Замер в этой пустоте между болью и болью, в предвкушении нового удара. Ги Хун не знал, да и не особо задумывался в тот момент, сколько будет продолжаться это истязание — сколько ещё раз его вину препарируют, вытащат и размажут по телу? — ведь физическое сосредоточие боли казалось правильным и закономерным. Представлялось почти облегчением.       — Ты проигрывал все деньги на скачках, ссорился с женой, а твоя дочь наблюдала за тем, как ты унижаешься, — сценарий меняется. — Но от того, что был слаб, не делало тебя злым. Просто ты был ослеплён отчаянием.       Неожиданным ощущением вместо боли оказалось нежное прикосновение губ в самую первую точку.       — Ты был слишком занят своим позором, чтобы заметить, как мать теряет силы. Но не смотря на все недопонимания, она знала, что ты её любишь. Она бы простила.       Следует такое же нежное прикосновение к грудине.       — Ты выжил на тридцать третьих и прошлогодних Играх. Пережил четыреста пятьдесят пять и ещё сотни новых игроков. Они умерли, и ты дышишь их воздухом, — последняя точка — самая мучительная, содержит самый большой ком. — Сан Ву умер на твоих руках, Чжон Бэ — на твоих глазах. Не потому, что ты ничего не мог сделать, а по той простой причине, что всех спасти было невозможно. Ты сделал выбор, который мог сделать любой на твоём месте. Обстоятельства сложились так, что ты оказался чуть удачливее там, где не повезло другим.       И ритуал повторяется. Словно очищение, что сложнее принять. Ведь боль была понятнее. Ведь боль была заслуженной…       Сносить нежность непривычно. Сносить нежность кажется невыносимее всех болезненных укоров.       И эти нежные прикосновения губ… Горячие прикосновения губ к голой коже — к тем самым участкам распотрошённой вины, к тем точкам физического воплощения — словно золотые швы, что сшивают открытые шрамы и покалывают.       — Ги Хун, ты не можешь изменить прошлое, — разносится шёпотом у уха. — Но ты можешь контролировать, как оно на тебя влияет. Твоя новая цель — не уничтожить Игры. Твоя цель — научиться жить с этой болью так, чтобы она не съедала тебя изнутри. И как только у тебя получится её достичь — любая дорога, какую бы ты дальше не выбрал, тебе покориться.       Дорожка поцелуев расцветает по линии челюсти и тянется вниз.       — Я научу тебя, как это делать. Каждый раз, когда вина будет подступать, ты можешь приходить ко мне, и мы будем проделывать эту процедуру вместе. Пока боль не превратится просто в память. Пока ты не поймёшь, что заслуживаешь жизни, несмотря ни на что.       Лёгкий укус за кадык — как завершение, как закрепление обещанных слов посылает табун мурашек от позвоночника по рёбрам и в конечности. А дальше — яркая вспышка, что на мгновение заставляет зажмуриться. Повязка больше не ограничивает зрение, но чтобы сфокусироваться хоть на чём-то, требуется некоторое время. Ги Хун ощущает как плавным движением Ин Хо стирает с его щёк слезинки, что не успели высохнуть; приводит его в порядок и заботливо переворачивает на бок, обнимая и зарываясь широкой ладонью в пряди волос.       Со временем Ги Хун ощущает, как подвижность мышц становится лучше. Пальцы могут сжаться, веки — подрагивают. Но внутренний ресурс напротив — истощён дотла, будто все силы ушли на то, чтобы просто вынести это.       И он понимает. Этот сеанс... он не добавил боли. Он вытащил её наружу. Ту самую, глубокую, на подавление которой уходили все его силы. Теперь она не где-то внутри, зарытая и гниющая. Она — здесь. Препарированная, разделённая на три понятных части и... закреплённая на теле. Зашитая золотыми швами чужой лживой нежности.       Ги Хун не замечает, как в какой-то момент — под расслабляющий массаж затылка, под мерный звук чужого дыхания и тепло живого тела рядом — сознание начинает медленно уплывать. Оно не проваливается в сон, а растворяется, как сахар в тёплой воде, с той же лёгкостью, что наполняла его тело. Последнее, что он чувствует, — это пальцы Ин Хо в его волосах и смутную мысль, что завтра всё будет по-другому, однозначно не как раньше.       

***

      Первая точка — солнечное сплетение.       Вторая — грудина.       Третья — горло.       Сначала препарирование, затем расщепление и новое наложение швов.       Последовательность проста, но сам метод… своеобразный до абсурда. Реакция после первого «сеанса» была неоднозначной. Ги Хун впервые проснулся раньше Ин Хо. Долго пролежал в постели, осознавая метод лечения, на которое себя подписал. Сначала тело сковал страх — билось то самое ясное осознание собственной беспомощности — его сознательное, но беспомощное тело было буквально в руках другого человека. В руках Ин Хо. Однако тот исполнил ровно то, что намеревался. Не то, чтобы Ги Хун считал его насильником… Нет, каким бы порой жестоким человеком он ни был, под эту категорию однозначно не попадал. Но тем не менее… Каждый раз, когда Ги Хун оказывался в ситуации, будучи вынужденно запертым в собственном беспомощном теле, каждый раз Ин Хо оказывался рядом и… просто заботился. Какой бы умысел не несла в себе его забота — это не отменяло того, что содержала она в себе знакомый успокаивающий эффект. И каждый такой раз Ги Хун чувствовал смесь двух противоречащих эмоций: страх — от неизвестности предстоящего — и любопытство — желание расслабиться, отпустить все эти тяжёлые, гнетущие установки и дать, наконец-то, себе возможность насладиться какой-никакой заботой.       Но Ги Хун же не привык жалеть себя. Слишком многое позволял себе раньше, что накопилось столько дерьма, кое и за никчёмные остатки его жизни не разгрести. Ги Хун всегда выбирал первое, потому что состояние страха — привычно. Но постоянный страх держит в напряжении и рано или поздно пружина, на которую давят и зажимают, не выдерживает напора и расправляется. Каждый раз, когда внутренний ресурс уходил в минус, Ги Хуну ничего не оставалось, как выбирать второе. И вот тебе новая задачка на решение: кто сказал, что отрицательное лучше откладывается в памяти и оказывает более мощный эффект на психику? Отчасти, может, это и правда. Но в случае Ги Хуна неожиданным эффектом оказалось приятное после длительного одиночества — тёплая забота после длительного застоя мерзлоты. И каждый такой раз — после каждого подобного послабления — становилось всё невыносимее возвращаться к прежней установке.       С каждым разом для того, чтобы оттолкнуть, становилось всё меньше сил. Пока он не сдался. Не воле другого человека — собственному алчному желанию до заботы, до того тепла, которого был лишён последние пять лет.       Каждый акт заботы приносил лишь больше боли по утерянному и больше презрения к снисходительности к самому себе.       Всё-таки, было бы куда проще, если бы Хван Ин Хо оказался монстром, а не обычным человеком. Тогда ненавидеть было бы проще. Тогда бороться было бы легче. Если бы Ин Хо был монстром, он бы сломал Ги Хуна в один миг. И тогда бы этот слом лишь укрепил фундамент ненависти. Но вместо этого… Вместо этого опасность нарастала постепенно и незаметно. Вместо грубости Ин Хо оперировал манипуляцией, вместо прямого насилия — запретами и давлением. Потихоньку влезал и расширял границы Ги Хуна, что он и не заметил, как стал зависим от этого всепоглощающего присутствия рядом. Словно его психика, истосковавшееся по хоть какому-то порядку и вниманию, сама вцепилась в этого тюремщика, превратив его в краеугольный камень своего существования.       В какой-то момент Ги Хун поймал себя на мысли, что в присутствии Ин Хо на душе спокойнее, нежели когда его окружает условная свобода. Будто само присутствие мужчины — пусть даже молчаливое и незаинтересованное в тот или иной момент своим заложником — хоть как-то разбавляло одиночество и помогало чувствовать себя чуточку лучше. Чуточку лучше на фоне собственного голоса вины, который звучал укором почти непрерывно, почти незаглушаемо.       Первая реакция на осознание, что Ги Хун стал тянуться в ответ — отторжение и отрицание. Он прокручивал в голове подобные моменты, тщательно анализировал и объяснялся перед самим собой. И поначалу верить в самообман было несложно. Разум выстраивал логичные, но хлипкие баррикады: «Это просто тактика», «Я его использую», «Это лучше, чем ничего». Но тело и подсознание давно капитулировали и оставили свои крепости. Однако когда реальность стала не совпадать с голосом самовнушения — все баррикады самообмана были разрушены. И стоило этому осознанию пробиться, как оно мгновенно разрослось и осело тяжёлым пониманием: он попался. Клетка схлопнулась, а ключ был безвозвратно утерян. И речь вовсе не о физическом заключении тела в четырёх стенах дома — а о заключении собственного разума. Психика уже попала в ловушку манипулятора — позволила окружить себя заботой от лап хищника, который только этого и ждал, оттого и был краток и учтив.       Он увидел правду во всей её уродливой наготе: он хотел этой заботы, нуждался в ней, и продал за неё свою волю. И понимание собственной слабости до столь примитивного желания ужаснуло. Настолько, что Ги Хун не выдержал и сбежал. А когда его нашли и вернули — зародившаяся связь поросла отчаянием и укрепилась.       Итак, созрел уродливый союз. Подобно токсичному древу Упас, где корни — это отчаяние, ствол — эгоизм, а яд плодов — деформированная забота, что медленно душит и разъедает организм изнутри. И как под тенью Упаса не растёт трава, так и вокруг их союза чахли все здоровые привязанности.       Вина не исчезла за один миг. Навряд ли можно избавиться от этого шёпота, который преследовал разум годами — и во сне и наяву. Но стало… легче?       Будто каждый подобный сеанс, каждое препарирование, расщепление и наложение швов — служили не только напоминанием вместо прежнего забывания и утрамбовывания, но и оказывали своеобразный расслабляющий эффект. Потому что миг боли помогал сосредоточиться на точках вины. Потому что в пик боли — где с каждый последующий подходом давление нарастало — достигалось блаженство от последующих «швов» от нежных поцелуев.       И в такие моменты ничего не имело значения кроме здесь и сейчас. Кроме омовения виной и возвращения к жизни.       Ги Хун не забыл то ощущение разбитости, что нависало постоянным напоминанием всех его неудач. И Ги Хун не сдался, когда осознал масштабы Игр и огромное влияние каждой подсистемы. Понимание тщетности собственных усилий ломало. Однако какая-то отчаянная основа стержня продолжала стоять опорой остатков морали и принципов. И сколько бы Ги Хун ошибок не сделал за всю свою жизнь, как бы понимание собственной беспомощности не сдавливало виски, он не мог просто… смириться.       Хотелось жить. Прожить жизнь с чистого листа и не заморачиваться никакими подвигами, что ему не по силам. Однако, начни он жизнь сначала, и зная о существовании нечто крупномасштабного, — ввязался бы он в эту неравную борьбу?.. Скорей всего нет. Ведь тогда было ради кого жить и поддерживать примитивное, но счастливое настоящее.       А сейчас у него никого нет. Кроме связи, что рано или поздно поглотит целиком, не оставив от прежней личности ни-чер-та. Поглотит, проникнет в нутро, омоет и переполощет внутренности, что-то отрежет, что-то добавит — и другой человечек готов. Ги Хун приметил, что уже изменился по сравнению с тем, кем он был семь месяцев назад: стал сдержаннее — но так же, в некоторых моментах, эмоционален, — расчётливее — но также проявляющий детскую самонадеянность в отдельных аспектах, — осознаннее — но также лелеет наивную мечту о счастливом будущем и хорошем конце.       «Делай добрые дела, но не жди славы за них»       И единственное, что он может — жить. Доживать свои остатки жизни в неравной борьбе. Маленький огонёк призрачной надежды ещё не угас. Несмотря на надломленность, он продолжал сохранять стойкость. Ведь борьба — с системой и с самим собой — это всё, что осталось. Незакрытый гештальт, что-то вроде того. Он просто должен…       Не столько волновало, что все потраченные усилия канут в лету, сколько упущенная возможность помочь и спасти как можно больше жизней. Ги Хун не знал, была ли эта тяга вызвана какой-то травмой, как считает Ин Хо, или это стремление — часть его характера? Но одно было очевидно наверняка — это тот код, что не поддаётся корректировке, крепко-накрепко засел в подкорковых структурах мозга.       Прежде Сон предпочёл бы смерть перспективе жизни верного и послушного компаньона своего врага. Но тогда он не знал, что непредсказуемость событий сначала развернёт его жизнь на сто восемьдесят, а затем нагнёт раком. И прежний он с презрением бы глядел на то, как нынешняя его личность тянется и тает в объятиях своего некогда врага — добровольно отдалась в руки ведущего и ещё смеет наслаждаться проведёнными мгновениями забытья.       Но даже так, одно единственное осталось неизменно, неперепрошито — Сон Ги Хун будет бороться до конца. Всё-таки, ему ничего другого не остаётся...       

***

      Очередной виток самокопания настиг его по дороге на кухню. Но не успел он глубже погрузиться в эти мрачные мысли как реальность, в лице очередного неожиданного удара, напомнила о себе самым банальным образом — случайно подслушанным разговором.       Он замер у стены, краем уха уловив обрывки фразы из гостиной:       — …игрока нужно обезвредить до конца дня, быстро и без лишнего шума. Дочь?..       Вопрос повис в тишине. Сердце Ги Хуна сжалось — воображение, предательски и мгновенно, подсунуло образ его собственной дочурки.       — Она не имеет никакой связи с Играми. К тому же ещё слишком мала, чтобы предстать свидетелем. Можете оставить.       Волна иррационального облегчения за чужого ребёнка накатила и отступила, оставив после себя ледяной осадок. Однако… игрок?! О каком игроке шла речь? Уж точно не о нём. Значит, кто-то другой… Кто-то из будущих участников? Но почему он — «опасность», которую нужно обезвредить?       Мысли скакали, пытаясь найти опору. Отбор. Да, точно. За несколько дней до вылета Ин Хо поручил ему составить список кандидатов для новых Игр. Ги Хун явственно помнит тот момент: как тянул время, листал досье, пытаясь найти хоть какую-то логику, кроме холодной статистики долгов и преступлений. Он видел там и отъявленных мерзавцев, и таких же, как некогда он, — сломленных жизнью и случайностью людей. Принимать это решение — кого обречь на смерть — было невыносимо. Эта ответственность казалась ему божественной, вселенской тяжестью, точно такой же, что обрушилась на него после той ночи бунта, когда он осознал цену своего выживания. Ему не нужна такая власть над чужими судьбами.       Шаги. Чёткие, уверенные, приближающиеся из глубины гостиной. Рефлекс приказал мышцам напрячься, сердцу — забиться чаще, посылая в мозг единственный закономерный, закреплённый годами сигнал: «Беги!».       Но Ги Хун не двинулся с места. Спиной, чувствуя прохладу стены, он будто врос в неё. Нет. Он не побежит. Не в этот раз. Он устал от этого автоматического страха. Пусть Ин Хо увидит.       Пусть знает, что он слышал.       Шаги смолкли в дверном проёме. Оборвались почти резко. И Сон, не поворачивая головы, почувствовал на себе эту знакомую тяжесть изучающего взгляда.       — Подслушивал, — не вопрос, холодная констатация факта.       — Да, — тем не менее отвечает утвердительно он. — О каком игроке шла речь? — решает сразу перейти к сути интересующего вопроса.       — Расскажу позже, — избегая прямого ответа, стремится скрыться из виду мужчина, направляясь в сторону лестницы на второй этаж.       — Сейчас, — Ги Хун хватает Ин Хо за плечо и разворачивает к себе, смотрит с решительностью в эти тёмные, незаинтересованные в диалоге глаза. — Я хочу знать сейчас, Ин Хо. Этот игрок — будущий участник Игр? Или… предыдущий?       — Тебя это не касается, Ги Хун. Это не по части твоей юрисдикции. Так что поговорим потом.       — Сейчас, — стоит на своём, упёршись рогами. Интуиция нашёптывает, что если не узнает сразу — не узнает вовсе. И на каком-то незримом уровне Ги Хун чувствует брешь — не в своей системе баррикад, на том месте уже давно пустырь, — в системе действий ведущего. Тот ведёт себя не как обычно, спокойно и отстранённо: в мышцах сосредоточено напряжение, а меж бровями виднеется небольшая складка хмурости — сосредоточен на какой-то определённой мысли. Возможно, на той самой неведомой проблеме. Оттого любопытство к этому секрету только увеличивается. — Мы поговорим сейчас.       Молчание повисает. Тяжёлое и тягучее. Но, кажется, будто Ги Хун впервые не ощущает этого веса. Сконцентрирован и уверен в своей позиции. Готов в любой момент осуществить план «Б» — грязный, отчаянный, но единственный рычаг давления, который у него оставался. Тот самый, что однажды уже заставил Ин Хо потерять свой излюбленный контроль и пойти на уступку.       — Мне нужно идти. Полно работы, — сухо отнекивается Хван, отцепляя от своего плеча руку, и отстраняется.       Неужели Ин Хо только что… сбежал?       Ги Хуну же не показалось?.. Нет, не так. Ин Хо хочет сбежать. Как, однако, забавно осознавать, как роли порой могут меняться.       — Сбегаешь? — бросает в спину мужчине он, и тот на мгновение замирает.       — Бежать — это твоя прерогатива, Ги Хун. Я же направляюсь в спальню за ноутбуком. Как я и сказал: у меня полно работы, — так и не обернувшись, ровно отвечает Хван, продолжая прерванное движение.       — Если покинешь кухню, не ответив на вопрос — я буду считать, что ты сбежал.       Слова — пустышка, совершенно детская манипуляция. И, по идее, Ин Хо не должна цеплять эта нелепая провокация. Однако, если внутреннее предчувствие Ги Хуна оправдает себя, — что Ин Хо находится сегодня в несобранном состоянии — то даже такая мелочь может оказать влияние.       И Ин Хо останавливается. За шаг до выхода из кухни.       — Если это попытка манипулировать мной столь жалким способом, то можешь не пытаться. Манипуляция работает только тогда, когда жертва о ней не знает.       — Разве? — с лёгкой усмешкой подмечает Ги Хун. — Тогда почему ты остановился? Или ты позабыл об ещё одном условии: на манипуляцию попадаются не только те, кто о ней не знает, но и те, кто знает и отвечает — то есть действует так, как спланировал манипулятор.       — Я посмотрю, ты научился каким-никаким основам. Неужто книжки по ночам читаешь?       — У меня хороший учитель. Показал сразу всё на практике, — с нескрываемым сарказмом подмечает Ги Хун.       — Тогда ты не очень хороший ученик, раз на изучение основ у тебя ушло несколько месяцев. Для понимания достаточно и недели, даже меньше.       — Тогда, может дело не в ученике, а в учителе?       — Это было бы моим допущением, если бы я поставил себе задачу обучить тебя данному навыку. Но такой задачи не было, Ги Хун. Я просто… смотрел и изучал. Да, пожалуй это больше походит на лабораторный эксперимент, где я предстал исследователем, а ты — обычной подопытной мышкой, оказавшейся не в том месте не в то время.       Почему-то в ответ на эти слова хочется подорваться — накричать или вдарить Ин Хо, выплеснуть на него своё негодование.       «Подопытная мышка», — звучит отзвук чужого безэмоционального голоса.       Удержать рвущееся недовольство удаётся с трудом. Ги Хун закусывает щёку изнутри, почти до крови, и сосредотачивается на боли. Злость всё ещё плещется и оседает неприятным сгустком за грудиной, однако будто… притупляется. Яркая эмоция отступает на второй план пред грызущей болью и сменившей её рациональной частью, коя анализирует и делает заметки.       Может, Ги Хун и вправду плохой ученик. Он никогда не любил учиться, особенно корпеть на тем, что ему не по душе. Вот только за столь длительное времяпрепровождение с ведущим, волей-неволей запоминаешь особенности его характера, привычки и всякие другие мелочи, которым сперва не придавал значения.       Так же, как Ин Хо изучал и экспериментировал над своим «подопытным объектом», Ги Хун вынужденно принимал новые условия и изучал в ответ. Потому что по-другому было никак. Потому что только адаптировавшись под условия, легче было оценить, что они из себя представляют, насколько тесны рамки дозволенности и где есть пробоины в этой идеальной с виду неприступной крепости.       — Возможно… ты прав, — сдержанно отвечает он. — Но эксперименты не всегда заканчиваются хорошо. Не боишься, что твоя «подопытная мышка» захочет убежать? Или просто не выдержит давления и загнётся? Решит, что смерть — предпочтительнее жизни вне воли?       Прозрачный намёк без труда проникает в чужую черепную коробочку, и изменения налицо: плечи Ин Хо напрягаются, пальцы слегка подрагивают. Взгляд неотрывный, анализирующий, вместе с тем в тёмных радужках плещется страх — страх не успеть предотвратить известную опасность, но совершенно неконтролируемую в своей неопределённости.       — Ты не поступишь так глупо, — отстранённо заявляет Ин Хо. Его прежнюю нервозность и нехарактерную несобранность выдаёт дёрнувшийся уголок губ.       — Уверен?.. Если ты думаешь, что я так не поступлю, тогда ты меня знаешь хуже, чем я тебя. А мне казалось, что это ты здесь тот, кто всё видит и анализирует.       Снова промежуток молчания. Кажется, Ги Хун уже привык к этим паузам размышления, они не казались для него чем-то новым и тяготящим — особенно когда в этой мучительной, тягучей смоле тонул не он, а тот, у кого всегда была твёрдая почва под ногами. И, похоже, в этот раз ведущий оступился. Впервые. Ги Хун не знал, что послужило причиной подобного состояния мужчины, однако упускать шанс на то, чтобы взять на себя роль манипулятора и контролёра, пусть и временно, он был не против. Ведь впервые он чувствовал в себе силу равную силе Ин Хо.       — Что именно ты хочешь знать?       Поначалу Ги Хун не поверил ушам. На миг сердце ёкнуло, замерло от неожиданной уступки, словно ожидая, что Ин Хо снова найдёт способ выйти из воды сухим. А затем растерянность и радость от первой собственной маленькой победы обволокла внутренности патокой. Но как быстро распространилось это приятное ощущение, так быстро оно и сменилось серьёзностью. Напомнив себе, что разговор ещё не окончен и в любой момент может повернуться не в его пользу, он так же решительно продолжил:       — Кто этот игрок и какую опасность он представляет для организации?       Вместе с неверием и торжеством примешивалось волнение — то самое любопытство, что порой губит. Ги Хуну было интересно, кто этот загадочный игрок, который представляет такую опасность для системы, что сам ведущий отдал распоряжение на его убийство.       — Игрок двести сорок шесть, Пак Гён Сок — мужчина сорока трёх лет…       — Мне не нужны общие сведения. Я хочу знать кто он. Конкретно: какую опасность представляет.       — Как я сказал: игрок двести сорок шесть, — повторяется с тем же деловитым видом Ин Хо. — Если точнее — бывший игрок.       Значит… были ещё выжившие?       Эта информация кажется настолько абсурдной, что Ги Хун поначалу хочет обвинить ведущего во лжи. Однако тот говорит, кажется, правду. И изначальная необоснованная догадка приобретает чёткие очертания. Он пытается вспомнить зелёную ветровку с нашивкой в виде номера «246». Вот только события прошлогодней давности всплывают лишь урывками, что напоминают кошмар. Лица — смазанные пятна, и лишь несколько номеров, несколько образов Ги Хун помнит чётко, без расфокусированного объектива. И озвученный номер не мелькает в памяти никаким напоминанием. Сколько не напрягайся, только знакомые и смазанные образы, а чёткого ответа на заданный вопрос нет — был утерян где-то в программной структуре коры головного мозга, пылиться где-то там, далеко, под толщей новых и более ярких воспоминаний.       — И… в чём угроза?       А теперь самое главное — почему бывший игрок 246 опасен для организации? А также было бы неплохо узнать — бывший он с тех или с каких-то более ранних Игр?       — Сам факт его существования — угроза. Он не должен был выбраться с острова живым, — кратко поясняет Хван с виду очевидное, не вдаваясь в подробности.       — Как он сбежал и с каких Игр? — задаёт следующий по логике вопрос.       — Я думаю, что ответил уже достаточно.       — Не ты здесь решаешь, когда будет «достаточно», а я.       Третий этап молчания. И в этот раз Ги Хун чувствует его кожей. Но не как тяжесть, а как статическое напряжение, готовое разрядиться искрой. Словно воздух между ними застоялся, наэлектризовался. Словно Ги Хун ступил на новую ступень доселе неопробованную, поднялся на новый уровень, чтобы оказать в его начальной точке — на дне. И воздух здесь разряжённее, как с каждым метром при подъёме в гору. И новые условия здесь — верно экваториальный климат.       И эта доселе неопробованная власть одновременно пугает и будоражит. Пугает, потому что Ги Хун не знает, сможет ли он ей управлять так же умело и уверенно, как Ин Хо. Будоражит, потому что Ги Хун впервые встаёт на позицию, равную позиции ведущего — он не жертва, как то было прежде, он встаёт на равных и скалит клыки. Как бы не хотелось занять позицию выше, Ги Хун понимает, что стремясь скорее подняться, он лишь усугубит своё положение, и упадёт. А падать куда больнее, когда взобрался так высоко. Поэтому, сосредоточившись на том, что есть сейчас, он пытается удержаться на только что достигнутом уровне.       — Ги Хун, не зазнавайся только потому, что у тебя есть некоторые привилегии. Я сказал столько, сколько положено знать, даже больше, — холодно объявляет Ин Хо и начинает медленно сокращать расстояние.       Ги Хун стоит непоколебимой глыбой, смотрит без толики страха на неспешно надвигающуюся фигуру.       — И сколько положено знать в данной ситуации решаешь не ты.       — А кто? Неужели ты? — насмешливо приподнимает уголок губ. — О, дорогой Ги Хун, твоя… провокация поначалу удивила и застала меня врасплох, признаю. Но давай смотреть на истинное положение дел без этих розовых очков: ты спросил — я ответил, ты шантажировал обещанием причинить себе вред — и этот аспект я не могу оставить без внимания.       Ин Хо меняет траекторию и так же плавно, словно плывя в пространстве, обходит Ги Хуна, нашёптывая свои изощрённые речи со спины.       — Мы уже обсуждали подобные мысли и твоё право на жизнь. Может, следовало больше заострить на этом внимания? — Ги Хун слышит только ровное звучание голоса, как он перемещается слева направо. — Хотя, пока ещё не поздно, мы можем внести корректировки.       Ведущий будто действительно анализирует и выделяет недочёты в своей экспериментальной работе. Причём делает это так нарочито показушно, что даже для Ги Хуна очевидна эта фальшь — маска холодного исследователя, из трещин которой просачивается растерянность.       — Посадишь на цепь и научишь новой команде? — встречается со взглядом мужчины, когда тот появляется в поле зрения. — Думаешь, сработает?       — Работало же до этого.       — В том-то и дело, Ин Хо, раньше. Сейчас всё иначе.       — Ничего не изменилось, — продолжает тот следовать своей траектории. Словно акула, плавающая вокруг добычи, которую не съесть и не отпустить.       — Нет, изменилось многое. Я. Ты тоже изменился.       — Речь не обо мне.       — Верно, — подтверждает Ги Хун и чувствует затылком испепеляющий взгляд, когда Ин Хо останавливается на следующих словах. — Речь о нас.       — О нас, — тихо повторяет сзади его голос, и в нём слышна не столько насмешка, сколько растерянное проглатывание нового, неудобного термина. Не то чтобы опробовать его на вкус, не то чтобы услышать его абсурдность и отринуть. — Нет никаких «нас», Ги Хун. Только два сломленных человека, использующие друг друга для своей выгоды.       — Это и есть мы. Это не отменяет того, что сформировало нашу… связь. Поэтому речь о нас. Не обо мне. Не о тебе. О нас и наших отношениях.       — И какие же у нас отношения? — ощущает чужое тёплое дыхание сзади — Ин Хо стоит близко, но продолжает выдерживать какую-никакую дистанцию. Словно впервые боится нарушить знакомые границы. Словно впервые боится потерять контроль на некогда подконтрольной территории.       — Взаимовыгодные, пропитанные фальшью и эгоизмом. Неправильные в своей сущности и совершенно разрушительные...       Он ощущает, как чужие ладони всё же ложатся и прокатываются по талии на живот. Не обращая внимания на уже привычное нарушение собственных-не собственных личных границ, Ги Хун изворачивается и разворачивается в этом подобии объятий. Встречается с тёмным взглядом мужчины и продолжает:       — …противоречивые, и просто самые отвратительные и до ужаса будоражащие отношения.       Ги Хун сам не знаешь, что послужило следующим порывом — он встретился своим губами с другими, — попытка забыться или отвлечь. Но впервые вместо ответа последовало практически моментальное отторжение. Ин Хо отстранился. Смотрит теперь с некоторой толикой недоверия, опаски и… печали? И если причину первых двух эмоций можно было распознать наверняка, то этот малознакомый отблеск печали — манил и отпугивал своей неизвестностью.       На дне этих так обычно собранных и отстранённых глаз плескалось, кажется, целое море боли. Ги Хун только сейчас обратил внимание, сколько в них тяжести пережитого. И, похоже, брешь стала только сильнее. Потому что Сон чувствовал, как сквозь неё утекает всё больше воды. Дамба не выдержала массы в тонны, трещины уже не залатать так просто, и остаётся только надеется, что весь этот поток не прорвётся в один миг и не затопит собой сухую пустыню спокойствия и безразличия.       — Постой, — просит он, снова останавливая Ин Хо. И сперва не может поверить, когда замечает блеск в его глазах. — Ты… что… Что-то случилось?       Растерянность окатывает холодным кипятком. Становится как-то неожиданно неловко и Ги Хун сам отпускает плечо мужчины. Но после потери связи с этим теплом неясная тревога заставляет приблизиться вновь. Сам не зная зачем и каким чувством был продиктован этот порыв, Ги Хун просто обнимает Ин Хо. Больше ничего не спрашивает. Просто молча стоит и переваривает увиденное. Чувствует, как на его лопатках и талии сминается ткань футболки в взаимном жесте.       Положение события меняется слишком быстро, слишком неожиданно, и Ги Хун не понимает как теперь себя вести. Он готовился к поединку воли, собрал всю свою решительность и приготовился к атаке, заведомо зная, что будет нелегко. Стремился целиться в брешь, хоть и понятия не имел, что послужило её причиной. Готовился к выматывающему, но решающему разговору, а вышло… Ги Хун даже не понял, что вышло. В какой миг трещина просто… разрослась и разветвилась.       Можно ли было назвать это первой победой в схватке с ведущим?       Наряд ли. Ги Хун не был уверен, что победа пахнет чужой болью и сырой разбитостью. Любая победа всегда обходится слишком дорого и пахнет затхлым огорчением.       — Моя мама умерла, — слышит он неожиданно тихие слова откровения от того, от кого всегда исходила только сдержанность и уверенность. Сон ощущает неровное дыхание у изгиба шеи. И в моменте, со смыслом сказанного, чужая боль проникает внутрь и отдаётся собственной хорошо знакомой. — Этим утром. Инфаркт. Никого не было рядом, чтобы помочь. Никого… Она умерла в одиночестве. В одиночестве…       «В одиночестве», — отдаётся шёпотом, который распространяется эхом в собственном сознании.       И в один миг Ги Хун снова там. Не в этой светлой кухне, а в леденящем мраке прошлого родного дома, проживает заново весь спектр эмоций, как тогда, когда обнаружил собственную мать бездыханной на полу.       После Игр, — после этой отвратительной победы, где от клейма победителя никак не отмыться — Ги Хун чувствовал подавленность и вселенскую усталость. Всё, что он хотел в тот миг: вернуться в стены шаткого, но родного дома, — выслушать все порицания матери о том, что он пропадал невесть где несколько дней и выглядит так, словно попал под нож на чёрный рынок по распродаже органов, — а затем отключиться и проспать сутки, чтобы забыть пережитый кошмар наяву. Однако после выматывающей арены боли его ожидали не привычная тёплая обстановка и причитания матери, а холодный мрак и безжизненная оболочка. Мёртвая тишина.       Сначала он отрицал. Не мог поверить, что всё может быть настолько плохо. Однако понимание жёсткой реальности не обрушилось в один миг — спокойно сидело и ожидало, пока сил не останется, кроме как на молчаливое и усталое принятие.       И вся эта грызущая и медленно поглощающая боль прямо сейчас кипела в другом человеке. По идее — в его враге, но по-прежнему в таком же человеке.       И не пробилось ни единого лучика ликования — лишь тяжёлое, знакомое бремя понимания. И не возникло ни единой мысли оттолкнуть — лишь немое признание: эта боль — теперь общая.       Порой неожиданно меняющийся расклад дел мог в самом деле застигнуть врасплох. Ги Хун не забыл тему обсуждения, но отложил её на потом. Ведь сейчас… В данный момент он может только стоять и чувствовать чужую боль. Не имеет и малейшего представления, как вести себя с тем, кто всегда держал себя в руках и казался непробиваемым. Кто всегда был тем, к кому он шёл за помощью (пусть и из-за отсутствия других перспектив), а теперь этот сломленный человек утыкался ему в плечо, отчаянно хватаясь, как за спасательный круг. Печальный. Живой. Настоящий Ин Хо.       И не хотелось даже использовать и бить по больному. Ги Хун просто принимал боль — само откровение Ин Хо, и его доверие. И это доверие оказалось неожиданно тёплым, живым, по-человечески обычным и столь позабытым. Столь приятным…       Он не мог сказать ничего успокаивающего, ведь знал о мужчине не так много, хотя и намного больше, чем при первой неделе совместного сосуществования. Всё, что мог Ги Хун — тихо принимать эту боль и делиться, по меньшей мере, молчаливой поддержкой.       Ги Хун не вёл счёт времени, — сколько они вот так простояли в обнимку в тишине, пока в голове плескался бурный поток мыслей, где каждый думал о своём. Может, минуты, или десятки минут. Впрочем, время сейчас не играло никакой роли. Возможно, оно даже напротив — замерло. Словно их погрузили в пузырь, где окружение померкло и потеряло свои естественные звуки. Были только они, их тёплые прикосновения, и общая боль.       В какой-то момент он ощутил, как пальцы на его футболке сильнее сжали ткань и расслабились. Ин Хо, видимо придя в себя, хотел отстраниться. И эта непривычная слабость и растерянность от дальнейших медлительных действий не остались незамеченными. Ги Хун охватил лицо мужчины, чувствуя ладонями влагу.       «Плакал», — делает мысленный вывод. — «Тихо. Совсем незаметно».       Ги Хун бы даже об этом и не узнал, если бы не остановил Ин Хо и не заглянул в его покрасневшие глаза. Его образ — растрёпанная чёлка, по больному блестящие глаза — напомнил чем-то образ того никогда не существующего человека. Но в то же время Ги Хун теперь чётко видел, что Ён Иль — был не просто ролью, несущей в себе определённый умысел, но и некогда позабытой — подавленной — частью самого Ин Хо.       И то, что он теперь видел Ин Хо — настоящего, со всей его сложной натурой — пугало, ведь то означало близость, совершенно нехарактерную для их рода отношений. Но в то же время это понимание неожиданно успокаивало. Будто он наконец-то смог понять того, кто долгое время был нерешаемой загадкой. Пытался уподобиться своему мучителю и пробиться до ядра его же методами, а оказалось, что ключом было не оружие врага, а то, что Ги Хун в себе так старательно подавлял, считая слабостью — сочувствие.       

Дьявол тоже порой нуждается в заботе, ведь он не всегда был тем, до кого его низвергли. Ведь некогда он был таким же обычным, нуждающимся во внимании, человеком.

      — Иногда самое страшное не умереть «героем», — без силы в голосе шелестит Ин Хо. — а жить, приняв условия своего демона, и найти в этом извращённое утешение. Я сдался, Ги Хун. Поставил крест на собственной человечности, поддавшись слабости. Настоящая же сила — в твоей стойкости в своих убеждениях, что люди не заслуживают безнравственного отношения, какими бы они при этом ни были сами по себе. Поэтому я хочу знать, — согласно твоей логике, неужели даже такой человек, как я, заслуживает спасения?       Вопрос на самом деле прост, но почему-то изначально предстаёт сложным и длинным уравнением. Однако язык без каких-либо сомнений озвучивает утвердительный ответ:       — Да. Заслуживаешь.       И наблюдает, как губы мужчины расплываются в одобрительной, но печальной улыбке.       — В самом деле, твоя приверженность своим убеждениям удивляет. Но эта же вера является и твоим проклятием. Ведь даже за добро взимается налог.       Проклятие...       Да, возможно. Оно самое. Пожалуй, это было единственным достоянием Ги Хуна — тем, на что не смог повлиять и отнять даже Ин Хо. И, кажется, теперь тот начал это ценить.       Или, по крайней мере, перестал скрывать — как сила бывшего игрока 456 одновременно пугала и распаляла кровь.