Избавиться от оков любовного аддикта

      Внутренний электорат дискутировал и препирался. Одна сторона топила за прежний, уже проверенный годами надёжный способ — контроль и отстранённость, вторая — стремилась к чему-то пугающему, неизвестному, но манящему новому.       Арбитром неожиданно выступило непредвиденное событие, подорвавшее все точки опор, приведшее, как итог, к последующему «исцелению».       Эта уязвимость, оголённая пред другим человеком, стала для Ин Хо не столько в новинку, сколько возвращением к позабытому дозволению. Ведь давать боли возможность проявить себя и выйти наружу в сам момент страдания оказалось куда приятней, нежели подавление — попытка затушить вручную, что всегда приводила к тлению угольков печали на дне души, дым от которых следом поднимался и отравлял лёгкие.       И тот день стал новым необратимым поворотом.       Ин Хо позволил себе открыться Ги Хуну. И это — не простое событие, а длительный процесс, что требовал времени и некоторых жертв и с его стороны.       Ин Хо впервые за долгое время позволил себе не тонуть в образовавшемся море печали, а схватиться за протянутую руку и довериться подставленному плечу. Было в этом отчаянном стремлении даже что-то трагичное. Как попытка выжить любым доступным способом.       В моменте голову пронзает яркой вспышкой чёткое воспоминание…       Такая же крепкая хватка, однако не за плечи живого тёплого человека, а за рукоять холодного смертельного оружия. Адреналин и кортизол хлещут через край, сердце колотится так, что боль становится привычной и почти излюбленной. Ведь чувствовать боль, значит быть живым. А угроза потери собственной жизни равняется упущенной возможности на спасение родного человека и статус отцовства.       И перед глазами реки крови и тела погибших во сне — точнее подло зарезанных ночью тем, кого некогда считали товарищем. Но была ли в тот миг вина Ин Хо, когда те самые товарищи обратились в одночасье волками, дабы принести эту «необходимую» жертву на алтарь? О, сколько эмоций переполняло его в тот момент, когда союзники обернулись образами с безумными глазами и жалкой попыткой оправдать свою алчность и жестокость коллективным решением.       «— Ты же с самого начала не собирался ни с кем разделять победу, верно?»       «— Думал по-быстренькому переобуться и прибиться к сильному игроку?»       «— Я сразу заметил его двуличие. Всё-таки не стоит забывать, что он был копом. А копам доверия нет»       «— Ты не обижайся, но… Но так решило большинство. Я был против, но голос одного по сравнению с четырьмя — ничего бы не решил. Извини…»       Тогда, в ночь с пятой на шестую игру, всё о чём мог думать Ин Хо — как ему выжить в неравном противостоянии и вернуться к жене, которая где-то там, за несколько тысяч километров от него лежала в больнице и чахла от болезни вместе с их ребёнком. И в своих мыслях, нагоняющих панику, он практически дошёл до самопогребения, потому что детских надежд на волшебство никаких не питал. Потому что как бы он не хотел сохранять прежнюю проницательность и расчётливость полицейского, сейчас не имело значения, кем он был, кем становился и кем станет по итогу. Ведь эта арена смерти несомненно означала одно — он отсюда не выйдет живым.       Отчаяние любит тишину. И в ту ночь она была громче любого звука. Ведь то была звенящая тишина, которую не заглушить, сколько уши не закрывай — ведь то был звон тишины в собственном сознании, что не справлялось с происходящим и подвергалось насильственной перестройке.       А потом ему дали шанс. Сам создатель пригласил игрока 132 к себе в апартаменты и предоставил оружие. Не чтобы защищаться в следующей игре. Чтобы предотвратить её старт и ознаменовать себя единственным кандидатом на роль чемпиона пепла.       И сделав сперва нетвёрдый шаг в эту бездну, Хван Ин Хо вернулся победителем. Точнее вернулся победитель, — но вернулся ли он сам?       И не было войны.       Вместо внутреннего конфликта — тишина. Разлагающаяся мораль, что была задушена собственными руками. И новая личность, состоящая из разрозненных осколков прежней. А в наследие: факт смерти родного человека, разбитые принципы и титул убийцы.       В самом деле… Чем не трагедия во всей своей красе несчастья?       Вот только не хотелось больше ни плакать, ни кричать. Разве что залиться сардоническим хохотом и найти единственный смысл на дне бутылки самого дешёвого пойла.       И так бы сгнила ещё одна душа.       Но тот, кто возомнил себя богом, решил смиловаться и дать лже-победителю второй шанс подняться. И тогда было уже нечего терять. Разве что остатки гордости и прежних крох морали. Но со временем и они перестали терзать своими голосами. И были утоплены в море печали.       Порой, в один из очередных вечеров, когда накатывала тоска и Ин Хо привычным способом находил отдушину за стаканом уже не дешёвого, а дорого виски, он даже мог слышать шёпот морского бриза самоукора. Но со временем тот всё чаще затихал, принося за собой штиль, пропитанный одиночеством…       Вот только сейчас он уже плыл не один. Сейчас ему протянул руку сам герой, скрывающий за плечами похожую боль. Но встретившись, два эти зверя — отчаяние одного и вина другого — не уступали друг другу, скалили клыки и выпускали когти, да в итоге поддавались красным нитям, которыми оказались невольно опутаны прежде, чем сами того заметили. Где с каждым противостоянием — себе и самой сути этих отношений — появлялся новый узел, укрепляющий связь.       Итак зародился уродливый союз.       

***

      Игрок 246 остался в живых. Пока.       Даже не зная об угрозе жизни, тот продолжал проживать свою новую жизнь с дочерью в небольшой отдалённой деревушке.       Ин Хо остановился на варианте слежки, раз уж убивать было нельзя.       После срыва и открытия своей души другой, состоялось молчаливое восстановление за кружечкой горячего чая и последовавший разговор. Итог дискуссии: игрока не трогать, но следить со стороны позволяется. Ещё одна монетка изъяна в виде свидетелей собственных сомнительных решений в копилку недовольства и недоверия спонсоров обеспечена. И заполняется она быстрее, чем того хотелось бы.       На следующее утро Хвана сковала нежданная неловкость. Пелена вчерашней слабости окатила по пробуждению ушатом ледяной воды. Мурашки страха сковали на несколько минут, пока рядом отчётливо ощущалось другое горячее тело. Возник несвойственный ему порыв сбежать.       Аккуратно выпутавший из обжигающих объятий и плена тёплого одеяла, Ин Хо направился в ванную привести себя в порядок. Почистив зубы и умывшись, взгляд зацепился за собственное отражение помятого образа: растрёпанные как никогда волосы, опухшие глаза, будто он плакал и во сне, и складки хмурости морщин у переносицы. Похоже, угрюмость заразна.       Даже привычная утренняя тренировка не помогала избавиться от странного чувства тревоги, подкравшегося и поселившегося липким сгустком у сердца. И Ин Хо не знал, что его беспокоило больше всего: сам факт, что вчерашнее событие выбило его из колеи или ясное понимание — власть теперь находится не только в его руках.       Отныне воцарялся дуумвират. И это равноправие сулило как новое начало, так и новые проблемы. Но в целом, Ин Хо всё устраивало.       До начала 38 Игр оставалось два месяца. И за это время Хван планировал окончательно закрепить формирование связи и подготовить свежую почву для новой жизни с Ги Хуном.       Ведь если падать — то падать вместе.       И коль они связаны — то начнут новую жизнь они с одного чистого листа.       

***

      Прошло несколько дней. Они почти не говорили о том утре. Да и говорить особо было нечего, коль тема игрока так скоро исчерпала себя. Жизнь вошла в странную колею — тихую, почти мирную. Почти. Потому что по ночам Ги Хуна снова начали мучать кошмары. Они были всегда — приходили и отступали. Однако за последние месяца два-три они навещали Сона не так часто. По крайней мере так казалось Ин Хо со стороны. Вот только эту неделю — каждую ночь. Ги Хун поник, стал бледнее и заторможеннее, как в первые недели адаптации в этом доме.       Теперь их ночь выглядела так: они засыпали в обнимку, Ги Хун будил посреди ночи Ин Хо своим приступом тревоги, а Хван, в свою очередь, успокаивал мужчину словами и лёгкими, убаюкивающими прикосновениями.       Ночь. Кошмар. Спасение в руках мучителя.       Ги Хун не рассказывал тревожное содержание снов, ссылаясь, что его не помнит. Но Ин Хо догадывался об их сущности, ведь часто в сонном мычании проскальзывали и слова с отрывками фраз. Ги Хуна беспокоило всё — от неудавшейся личной жизни до нынешнего неоправданного титула героя. Катализатором послужил, скорей всего, недавний полёт в Америку, где невовремя сошлись все плоскости, в которых Ги Хун потерпел неудачу. И несмотря на новый метод, который предоставил для мужчины новую цель, действенным он оказался лишь ограниченное время — в сам момент препарирования и расщепления вины…       — Ин Хо…       Ги Хун снова зовёт его, тянется и льнёт в надежде спастись от демонов собственного разума. Утыкается в шею, крепче хватается пальцами за пижамную рубашку и переплетает свои ноги с другими. Весь дрожит — не то от холода, не то от страха пережитого кошмара наяву, который закончился в определённом временном промежутке, но который продолжал свои трансляции во сне.       

Удивительно сколько страданий человеку приносит его же сознание. А именно то, как он воспринимает окружение и реагирует на те или иные непредвиденные ситуации извне.

      — Я здесь, — простое подтверждение факта, и этого достаточно, чтобы Ги Хун расслабился и спал дальше спокойнее.       Вот только в этот раз что-то было не так, не как прежде.       Поначалу Ин Хо не мог понять — то ли одного подтверждения стало недостаточно вкупе с последующими поглаживающими движениями по голове, то ли способ и вовсе утратил свою эффективность. А потом осознание настигло с вырвавшейся, хриплой отрывочной фразой мужчины:       — … подарок… принёс тебе… Ка Ён… прости…       Эта ночь — с седьмого на восьмое июня — стала непланируемой отправной точкой к окончательному закреплению связи.       С первыми утренними лучами чужой кошмар не развеялся. Кажется, будто вовремя не прогнав, это сонное наваждение вырвалось из бессознательного в реальный мир. И удивительно было то, что будучи в подобном разбитом состоянии на момент срыва у самого Ин Хо, Ги Хун в первую очередь поделился своей молчаливой поддержкой, позабыв о собственных кошмарах-преследователях. Что за очаровательная жертвенность — та черта, которая, походу, не подаётся передрессировке. Но так же та черта, которую хочется искоренить на корню, ведь жертвенность эта работает по отношению не к одному определённому человеку — а всем несчастным «жертвам обстоятельств».       — Здесь — вина за то, что был плохим отцом и мужем… — проговаривал уже заученный сценарий Ин Хо.       Каждый раз, когда Ги Хун поддавался влиянию собственного голоса вины, Ин Хо повторял эти слова раз за разом, нажимая на точки вины и принося вслед мимолётное облегчение. То были словно слова-якоря, призванные перепрограммировать боль. И метод действительно работал, но по-прежнему не был идеальным. Всё-таки корпение над тонкой материей чужой души — не столько деликатное дело, сколько хирургическая операция на микроскопическом уровне. И навряд ли хоть кому-то удавалось завершить её так, как то было запланировано изначально. Потому что зачастую результат может быть непредсказуем. Никогда не знаешь, какое незначительное маленькое отступление послужит началом стремительно развивающегося отклонения от ожидаемого курса.       И спор, начавшийся из-за какой-то обыденной мелочи, из-за несовместимости мировоззрений, неожиданно не угас, как то бывало в большинстве случаев, а вспыхнул и разгорелся сильнее. И сложно было даже отследить — от чего пламя разгорелось до подобных масштабов? Вовремя не сдержанная колкая фраза? Очевидно провоцирующее замечание? Попытка опустить тему, когда она уже вошла в активную дискуссию?       Впрочем, первопричину сложно было отследить, да и не было в этом таковой необходимости. Ведь следовало теперь сосредоточиться на сглаживании конфликта, ибо терзало Ин Хо смутное сомнение, что это, изначально безобидное противостояние, при непозволительном упущении, может ослабить все так долго и щепетильно наматываемые нити их связи…       — Ты точно издеваешься, — негодует Ги Хун, следуя одному и тому же маршруту из стороны в сторону, словно заведённая игрушка. — Хотя о чём это я? Это было очевидно всегда, — язвит он следом, но чуть тише, будто опасается по старой памяти сказать лишнего, дабы не отхватить моральной пощёчины в ответ.       Ин Хо спокойно наблюдает за чужой расшатанностью нервной системы. Не то, чтобы он ожидал… Но предположения имели место быть, что рано или поздно Ги Хуна может накрыть новой волной тревоги, коя выбьет мужчину из равновесия, заставляя метаться из стороны в сторону верно в поисках уголка с меньшей силой давления, заранее зная, что ни в этом доме, ни где-то там — его нет. Разве что рядом с Ин Хо, за помощью к которому Ги Хун идти отказывался, но каждый раз сдавался тяге до близости тепла другого тела — однако в этот раз непредвиденно в своей попытке преуспел. Ведь до этого рабочий способ притянуть и успокоить был отвергнут в мгновение ока. Именно поэтому, не получив желаемой, но отвергаемой поддержки, надломленность разрасталась.       — Ги Хун, склонность драматизировать сейчас тебе ничем не поможет, даже наоборот — усилит необоснованный страх и возмущение, — по-прежнему отстранённо заявляет Ин Хо, сохраняя внешнее спокойствие, вопреки маленькому комочку волнения, который обходишь стороной. Чтобы случайно не задеть и не дать тому возможности разрастись до неконтролируемых размеров.       — Драматизирую? — останавливается Сон на мгновение. — Это называется беспокойством. Я всего лишь попросил тебя об одной маленькой услуге: проверить всё ли хорошо у Ка Ён. Я хочу знать, что тот урод действительно отступил, а не озлобился и не направил своих псов на беззащитного ребёнка.       Ин Хо сидит на кровати. Ещё растрёпанный и в пижаме. Потому что посреди ночи Ги Хуну снова приснился кошмар и тот вскочил, как ужаленный, в торопливом стремлении собирая вещи. В тот миг, по пробуждению, Хван не сразу понял, отчего мужчина так завёлся. И беспокойство поселилось в тот момент, когда некогда желаемое утешение было отвергнуто на корню.       Сейчас Ин Хо, вот уже наверное полчаса, если не больше, наблюдает за тем, как Ги Хун мечется и пытается если не самолично собраться и улететь в Америку, то хотя бы уговорить ведущего воспользоваться своими связями и «подглядеть в окошко».       — Всего-то требуется: убедиться, связаться с тобой, предоставить доказательства и показать мне. И я буду спать спокойнее, — продолжал свою аффектацию Ги Хун. — Но нет, это вдруг стало невыполнимой задачей. Компромат на випов ты, значит, можешь собрать, а удостовериться в благополучии одного ребёнка — нет.       — Как бы то не могло показаться со стороны, я не располагаю безграничной властью. Мои полномочия имеют определённые рамки, которые распространяются на деятельность внутреннего механизма корейской ветви. И не более того.       — Ты хорошо умеешь подбирать слова, — в чужом тоне начинает прослеживаться обвинительные нотки. — Вот только властью ты своей не раз злоупотреблял и использовал не только в рамках организации.       Между строк читается открытый укор. Ведь Ги Хун знает правду. Ин Хо действительно не раз злоупотреблял своим положением. И все эти разы были связаны с выкидонами со стороны мужчины. Но тогда Ин Хо готов был рискнуть всем, дабы вернуть и оградить так отчаянно желаемое. Однако так заморачиваться и рисковать ради другого человека, пусть и ребёнка, — по меркам важности не стояло даже и близко.       — Это правда, что я злоупотреблял властью. Но ты не можешь закрывать глаза на то, что эти злоупотребления были применены строго в пределах нашей страны. И по отношению к одному конкретному человеку — тебе. Пытаться вмешиваться и что-то разнюхивать на незнакомой территории может обернуться серьёзными последствиями для нашей подсистемы.       Ги Хун снова останавливается, прожигая взглядом. Сжимает кулаки, пока грудь неустанно вздымается из-за бурлящего негодования. Кажется, вот-вот — и набросится. Не с мольбами — с обвинительными речами и чётким требованием исполнить желаемое.       — То есть, дело лишь в том, что ты боишься потерять свою должность, — сдержанно прерывает тишину Сон. — Трясёшься только за своё положение и власть, которое оно тебе даёт. При этом закрывая глаза на возможную угрозу для Ка Ён.       — Верно, — подтверждает Ин Хо вопреки внутреннему грызущему чувству самоосуждения. Его голос с недавних пор проснулся и вновь начал набирать обороты — из тихого нашёптывания морского бриза до целого смертоносного урагана. — Ка Ён — твоя дочь. Не моя. Меня с ней ничего не связывает. Потому и не волнует благополучие постороннего ребёнка.       — Нет, вас кое-что связывает: я, например. И так как Ка Ён — моя дочь, то я не могу просто закрыть глаза на вероятную угрозу её жизни.       — Никакой угрозы нет. Я уже сделал всё, что мог, чтобы нивелировать риски.       — Ну да… — с горечью цедит Ги Хун, продолжая свой истоптанный маршрут. — «Никакой угрозы», «меня с ней ничего не связывает»… Если бы это был твой ребёнок, ты бы без раздумий кинулся на помощь. Вот только о чём это я? Ты же даже понятия не имеешь, какого это быть отцом.       Колкая фраза вырывается на эмоциях и попадает прямо в мишень. Внутри плещутся боль и обида. Налицо результат всех его дозволений и оголения собственной души пред другой. И тем не менее, Ин Хо не тот юнец с пылким нравом, что с лёгкостью загорался от простой провокации.       Ги Хун бьёт по больному, целенаправленно, стремясь заполучить желаемого послабления. Бьёт в надежде вызвать жалость или раззадорить колкой фразой, втянуть ведущего в эти бессмысленные связи человеческой трагедии.       Но Ин Хо не станет идти на поводу эмоций. Привычная расчётливая часть быстро считывает чужую провокацию и бьёт тем же оружием.       — Несмотря на то, что этот статус мне не знаком, я уверен в одном: я бы не стал таким отцом, как ты: безалаберным, склонным к азарту, наивным в своих детских стремлениях. Если бы я был отцом, я бы сделал всё, чтобы у моей семьи был стабильный материальный достаток — жена не упрекала бы в каждой потраченной на ставках воне, а у ребёнка была бы счастливая семейная жизнь с отцом, за которого не стыдно и хочется лишь гордиться.       Кажется, в своём стремлении ответить на колкость колкостью, Ин Хо немного…переборщил. Потому что неожиданно утерянная опора в виде собственной отстранённости перестала работать в тот момент, когда слова начали противоречить мыслям.       Ги Хун ничего не ответил. Зато в глазах было показано больше, чем можно было описать словами. Это была и злость, и обида, и порицание. Но больше всего в них прослеживалось разочарование.       — Не смотри на меня так, будто я не оправдал твоих ожиданий, — не выдержав, словно оправдывается в следующий момент Ин Хо. Старается придать голосу более собранной интонации. — Ты должен был уже давно понять, что действия мои всегда имеют причину. Тогда, перед тем спонсором, я вступился за тебя, а не за твою дочь. Я не соврал, когда озаботился её безопасностью. Но только ради того, чтобы ты без сомнений вернулся со мной домой.       И вопреки ожиданиям, вспышки не происходит.       Хван ожидал удара. Может, очередного выпада язвительности в ответ. Но никак этого молчаливого отчаяния и вырывающейся боли.       — Тогда сделай это снова. Ради меня. Я готов заплатить любую цену. Сделаю всё, что скажешь, — твёрдо заявляет мужчина с вымученной решительностью во взгляде.       — Ги Хун, ты не понимаешь, — с тихим вздохом наклоняется вперёд, скрещивая ноги по-турецки и облокачиваясь локтями о колени. — Дело не в самом получении выгоды, а в риске — риске потерять не только мою должность, но, самое главное, тебя. Ты готов рискнуть всем, чтобы спасти свою дочь. И отчасти я могу представить это чувство. Но так же, как ты готов смириться с любой жертвой отдав в качестве платы свою жизнь, так и я готов на всё возможное, чтобы тебе ничего не угрожало.       — В таком случае воспринимай эту опасность угрозой и моей жизни.       Были ли эти слова молчаливым обещанием сотворить необратимое или прежней попыткой призвать к эмпатии?       Зная Ги Хуна, тот вполне мог вытворить что-нибудь в духе а-ля: «я убью себя, если ты не сделаешь…». Примитивнейшая провокация, но к сожалению та, которая оказалась действенной против Ин Хо. И ему это не нравилось.       Отныне дуумвират обещал не только равные права, но и взаимную необходимость идти на жертвы — идти на компромисс. Ведь если раньше Ин Хо мог поставить условие и оно беспрекословно выполнялось, то сейчас… Сейчас у Ги Хуна появился свой рычаг давления, который чисто физически не перехватить. Разве что действительно посадить мужчину на цепь, чтобы тот ничего с собой не сделал. Но то будет совсем до отчаяния вульгарный метод, который определённо приведёт к разрушению уже состоявшихся взаимоотношений.       — Даже если мои люди или люди со стороны выполнят это поручение, это не даст полной гарантии безопасности твоей дочери. Допустим, в сам момент совершения проверки подтвердятся сведения, что с Ка Ён всё в порядке. Однако это не обещает её сохранности в будущем. Ты не узнаешь, что с ней может случиться на следующий день или через месяц, — пробует ещё раз донести свою мысль Хван. — Ты и сам должен понимать, что если и устраивать слежку, то на постоянной основе. А у меня нет такой власти.       — «Нет такой власти»… Или ты просто не хочешь заморачиваться и рисковать ради чужого ребёнка?       Повисает новый сгусток тишины. Вязкий и липкий, почти удушающий. Мелькает ироничная мысль сбежать. От разговора. От проблемы.       С кем поведёшься, как говорится…       А решать что-то нужно. Здесь и сейчас.       — Давай так: если опустить причину моего «нежелания» помогать, то как бы ты поступил на моём месте?       — Я бы спас Ка Ён, — прилетает мгновенный ответ.       —От чего ты собрался её спасать и как?       И на этом моменте Ги Хун стопориться. Открывает рот, словно хочет что-то ответить, но понимает, будто не знает что именно. Или просто не может сформулировать нужным образом беспокойную мысль.       — От… Я же сказал, тот вип…       — Ги Хун, тот вип не тронет твою дочь. Я запугал его до чёртивков. Он не сунется на территорию Игр, не говоря уже о том, чтобы снова попытаться перейти мне дорогу, — и прежде, чем ему ответят очередным аргументом опасения, Ин Хо добавляет. — Этот вип — новичок. Как в самой системе, так и в сфере бизнеса. Унаследовал крупное состояние, однако управлять им должным образом не научился. При таких темпах его компания скорей разорится от нехватки прибыли прежде, чем он успеет надумать и осуществить месть. Которой может и вовсе не быть в планах.       — Но я не могу просто… Я не могу оставаться в неведении. А что если всё же тот урод прикажет… Что если с Ка Ён что-нибудь случиться, и… и снова по моей вине…       — Ги Хун, подойди ко мне, — спокойно, без намёка на злость, просит Ин Хо.       В ответ мужчина лишь мотает головой. Кусает губы, косит взглядом в сторону, обнимает себя за плечи в неосознанной попытке закрыться и успокоить волнение собственными усилиями. Всё ещё сопротивляется тяге получить помощь — выбирает вариться в новом котле вины, нежели принять запретный плод утешающего спасения.       — Ги Хун, подойди ко мне, — повторяет с более твёрдой интонацией он. И в ответ лишь новые складки хмурости и бегающий взгляд — смотрящий куда угодно, но только не на того, кто к нему обращается.       — Если так нужно, подойди сам, — кидает Сон недовольно и в следующий миг делает шаг назад. — Не подходи…       Встав с кровати, Ин Хо не успел пройти и половину пусти, как Ги Хун, наконец-то, обратил внимание на приближающуюся фигуру ведущего, который без особых сомнений собрался воспользоваться чужим предложением.       — Почему? Ты же сам сказал мне подойти.       — Я не… не это имел в виду. Я передумал. Я не хочу…       — Не хочешь что? — пока один делает неуверенный шаг назад, другой — решительный вперёд. — Чтобы я к тебе подходил? Или чтобы успокаивал? Ты до сих пор боишься терять контроль и принимать мою поддержку, не так ли? Боишься, что в какой-то момент позволишь зайти дальше устоявшейся нормы. По-прежнему опасаешься полностью раскрыться и довериться другому человеку. Потому что уверен, что воспользуются и бросят? Или потому что страшно так привязаться в ответ?       — Я уже… «связан» с тобой, — с кривой улыбкой шелестит Сон, и перестаёт отступать. Останавливается посреди комнаты, храбрясь. — Знаю, чего ожидать. Мне нечего бояться, — будто успокаивая себя в первую очередь, заявляет мужчина.       — Раз так, скажи, чего я сейчас добиваюсь?       Ин Хо останавливается на расстоянии в метр от Ги Хуна. Стоит в молчаливом ожидании ответа, пока фигура напротив источает неуверенность и проигрывает скованности.       — Ты хотел, чтобы я подошёл к тебе.       — Неужели всё? Мне кажется, ты умалчиваешь самое главное. Говори, не стесняйся. Я слушаю, Ги Хун. Очень внимательно.       — Чтобы я… чтобы ты мог… пожалеть меня, — будто стыдливо признаёт тот.       — Утешить — звучит лучше. Не так жалостливо. Но опустим. И для чего же я хотел «пожалеть» тебя?       — Чтобы почувствовать себя лучше на фоне страданий другого, — с какой-то печальной, тёмной уверенностью вырывается следующий ответ.       Так вот как всё это время Ги Хун воспринимал потуги Ин Хо до подобного рода контакта. В целом, близко. И изначально так и было. Но со временем первопричина сместила свой фокус.       — Близко. Но верно лишь наполовину. Есть ещё идеи? Нет? — выжидает Хван минуту-другую, и указывает на новую суть. — Одна из причин, и немаловажных, — мне льстит твоё внимание.       На него бросают взгляд, полный сомнения: Ги Хун всматривается, хмурится и слегка расслабляет мышцы лица, видимо устав от постоянного напряжения. Но продолжает смотреть с тем же непониманием растерянного щенка, приподнимая брови в лёгкой иронии, будто озвученное только что признание — ложь, совершенно несмешной анекдот.       — Неужели за столько месяцев рядом со мной ты этого не понял? Какой ты у меня всё-таки наивный, — позабавленный чужой растерянностью и отрицанием, продолжает Ин Хо раскрывать самое сокровенное — по идее то, что было уже итак давно раскрыто и выставлено на показ, но, похоже, что упорно игнорировалось как данность их связи. — Ги Хун, повторюсь: я хочу, чтобы ты был рядом. И «рядом» подразумевает не только под одной крышей, а конкретно — рядом со мной. Что бы за советом ты шёл исключительно ко мне. Чтобы со всеми страхами и переживаниями — шёл ко мне. Нуждался только в моей помощи. Чтобы делился своей искрой эмоций только со мной. Чтобы не нуждался больше ни в чьём внимании, кроме моего…       Ин Хо делает ещё шаг вперёд, не отводя глаз, словно гипнотизируя и пригвождая к месту одним только взглядом, и протягивает руку. Прикосновение — плавное, почти невесомое — к щеке. Он старается действовать осторожно, дабы не спугнуть. Подавляет внутреннее острое стремление немедленно захватить и не отпускать, будто кто-то ещё в данный момент мог претендовать на эту душу.       — Ведь ты мой. Принадлежишь непосредственно мне.       — Ты… — в ответ — ни возмущение, ни удивление. Поскольку информация эта — не новость, но та, что по-прежнему воспринималась Ги Хуном как нечто противоестественное или аномальное. Как тот вид отношений, который новизной и неопределённостью своей пугает. Вот только в тот же миг необычным будоражащим вкусом питает и волнующим послевкусием бодрит, оставляя после себя смутный тусклый осадок — отчего хочется не то поспешно отдалиться и забыть, не то погрузиться в это чувство с головой. — Ты до ужаса невыносимый собственник.       — Только сейчас это понял? — с лёгким смешком подмечает Ин Хо и тянет Ги Хуна за шею, чтобы в следующий момент соприкоснуться лбами. Но со следующим заявлением от прошлого веселья в голосе не остаётся и следа. — Я сделаю всё, что смогу. Но не ручаюсь за безопасность твоей дочери. Не вешай это бремя на меня.       — Спасибо, — лишь тихо шепчет в ответ Ги Хун, кажется, немного успокаиваясь и, больше не сопротивляясь, тянется навстречу во взаимном жесте.       

***

      Вода стекала горячими струями по телу, окутывала, помогала вытягивать утреннее напряжение. Однако некоторые отголоски оставались где-то там, на дне — глубоко в мышечном слое хитросплетений.       Ин Хо не спеша массировал затылок Ги Хуна, распределяя пену шампуня по отросшим волосам, вминал в кожу головы. Тот, в свою очередь, стоял спиной и слегка откидывал голову назад — в ответ на привычные успокаивающие прикосновения. В итоге позволил себе принять помощь, сдался знакомому желанию заботы со стороны другого.       Тем временем плавные прикосновения спустились на плечи. В них ещё оставалась какая-то доля напряжения. И Ги Хун на мгновение весь подобрался, стоило чужим ладоням опуститься ниже, но после тут же прогнал это тревожное наваждение, успокаиваясь и предоставляя свободу действий манипуляциям этих рук. Ин Хо теперь сосредоточил внимание на мышцах плеч и спины: вминал и переминал податливую плоть, словно желая собственными руками вытянуть из неё всё напряжение. Действовал плавно, однако иногда, не без упоения, давил до ощутимого сопротивления в мышцах, до сбивчивого дыхания и невольного желания отстраниться. И эта податливость — не безоговорочная, но активная, борющаяся с избеганием и идущая вопреки страху навстречу пьянящему эффекту — не на шутку будоражила Ин Хо. Хотелось заполучить другую душу раз и навсегда — прямо сейчас, поставив точку и оставив подпись под окончательно сформировавшимся и закрепившимся союзом. Вот только вместе с волнующим чувством не отступало и волнение совершенно иного рода — тревожность и опасения, которые не позволяли отпустить сцепление, но часто вместо газа удерживали внимание на педали тормоза.       Хотелось заполучить целиком и сразу, но в то же время Ин Хо страшился сделать один, но грубый неверный шаг. Ведь гораздо больнее терять то, что нажито с таким трудом, чем то, что едва зародилось, когда есть ещё это право на ошибку и можно начинать сначала. Сейчас у него нет ни единого такого права, где что ни действие — формирование новой нити связи. И какая будет нить, такой и связь: если спродюсированная страхом и неуверенностью — хлипкая, способная разорваться при любой последующей неудаче; если порождённая уверенностью, как со стороны одного, так и со стороны другого — надёжная, крепкая и окончательная. Однако встав на этом перепутье, Ин Хо неожиданно замялся — усомнился в своих силах и попытался вернуться к прежней расчётливости, которая, почему-то, не действовала так же эффективно, как раньше.       — Ин Хо, — он не заметил, когда Ги Хун развернулся, обхватив ладонями его лицо, прикусывая собственную губу следом — в том же жесте сомнения. Словно эта напасть не одного, а двоих.       Между тем, в глазах напротив помимо неуверенности плещется боль и витает невыветрившийся осадок печали — тех спутников, что стали почти родными, но родство с которыми всё время отвергается.       И несмотря на столько мысленных преград и самоограничений, первым шаг навстречу сделал Ги Хун. Он не произнёс больше ни слова — похоже, все длинные изречения были исчерпаны, уступая место словам невербальным — и, наклонившись, впился губами в губы Ин Хо. Приник как жаждущий к стакану с водой или, скорее даже, как отчаявшийся хватается за последнюю соломинку в надежде вытянуть предвещающую спасение.       И Ин Хо отвечает. Не может не. Не может отвергнуть ни саму отчаянную молчаливую мольбу, ни открывшуюся возможность. Он отвечает и целует сначала осторожно, наслаждаясь инициативой другого, убеждается, что это было желанием не его одного, а обоих, и с этим подтверждением начинает действовать смелее: прокатывается пальцами по рёбрам, задерживаясь на талии — ладони идеально ложатся и обосновываются на поясе.       Ги Хун такой до идеального неидеальный — бойкий и ранимый одновременно. Такой чувствительный и неравнодушный к страданиям других, но такой строгий и чёрствый по отношению к себе. Такой сообразительный, но порой поражающий своими нелепыми высказываниями и поступками. Такой эмоциональный. Такой живой.       И полностью его.       А ещё Ги Хун красивый. Хотя сам мужчина, похоже, так не думает — всё время пытается закрыться или увильнуть несмотря на то, что Хван уже давно изучил его тело вдоль и поперёк. Поправка: почти. Но тем не менее каждый такой раз Ги Хун либо подавлял в себе ответную реакцию, либо пытался избежать более открытого контакта, который эту реакцию и вызывал. Такой до умиления скованный в близости, что хочется нередко эту скованность пресечь и изничтожить на корню. Даже те черты, которые раньше раздражали Ин Хо и казались недостатками, теперь воспринимались как особенности, которые хочется лелеять — лишь бы Ги Хун не утратил своего прежнего запала.       Поглощённый мыслями об объекте обожания Ин Хо отвлёкся — не заметил, как тот стал действовать активнее. Не думал, что Ги Хун захочет побороться за первенство, однако был приятно удивлён, что тот предпринимает попытки. Ги Хун, пока Ин Хо облюбовал его шею, сделал несколько шагов и привалил мужчину к стене. Прохлада стеклянной стенки душевой кабины била контрастом с теплом воды и близостью другого тела. Отрезвляла от недавних раздумий и будоражила кровь самой сутью происходящего. Одну ладонь Сон положил на щёку Ин Хо вслед втягивая в новый поцелуй, второй опёрся о стену, слева от головы прижатого мужчины. Теперь он пытался занять более выгодное положение и перетянуть всю инициативу на себя. Ин Хо улыбнулся в поцелуе, его руки по-прежнему лежали на чужой талии, и он не собирался уступать этому решительному напору: ладони наконец скользнули ниже, обхватывая и наминая ягодичные мышцы — на что Ги Хун прервал поцелуй, но недолго пробыв в ступоре, приник следом к шее.       — Какой нетерпеливый, — азартно хмыкнул почти про себя Ин Хо.       И в следующий момент, сначала плавно проведя ладонями вверх по знакомому маршруту, он затем резко перехватил чужие запястья и перенаправил вес. Теперь Ги Хун оказался прижатым грудью к запотевшей поверхности стекла, руки его были методично заведены за спину.       — Однако я бы предпочёл немного иной расклад дел, — и в подтверждение своим словам он притёрся возбуждённым членом к поджавшимся ягодицам. — Что скажешь? — зарылся носом во влажную кромку волос, оставляя поцелуй на загривке.       — Я… я не уверен, что… я не знаю, как… — нервно выдыхает Ги Хун в ответ. Всю прежнюю решительность как рукой сняло, стоило Ин Хо сделать решающий шаг за пределы привычной прелюдии, которой прежде всё и ограничивалось.       — Главное, что знаю я. Подготовился. Так что можешь не переживать по этому поводу, — шепчет он следом заговорщически и оставляет новое невесомое прикосновение губ на плече.       

*

*

      

*

      А сердце между тем колотится и почти вырывается из груди. Хочется снова сбежать и не пересекать эту доселе не пройдённую черту. Стекло неприятно холодит грудь и соски, а сзади — чужое горячее возбуждение, что недвусмысленно упирается в бедро. Пока Ин Хо оставляет дорожку поцелуев от загривка до плеча, Ги Хун мечется меж двумя полюсами, — прервать всё в одночасье, сославшись на ошибочность решения или не ходить вокруг да около и позволить себе всё-таки пересечь эту границу, стирая её мыслимые пределы к чертям собачьим?       Иррационально, но почему-то именно сейчас мысль цепляется крючками за недавние слова ведущего. Возникает вопрос: насколько хорошо тот успел подготовиться? Нет, скорее, — когда? В какой момент Ин Хо понял, что нечто подобное не то, что скоро произойдёт, а то, что это когда-либо случиться? Или Ги Хун был всё это время тем, кто не видел, к чему почти с самого начала все их подобные контакты вели? Хотя, о чём это он? Конечно он не видел — точнее не хотел, заранее блокируя все возможные мысли о подобных вариантах развития событий. Потому что они смущали. Казались чем-то противоестественным, неправильным по отношению к нему — чтобы его хотел мужчина. Сам Хван, блять, Ин Хо!       Вот только сейчас, когда тот притирался к Ги Хуну и в таком месте, которое, по идее, не предназначено для подобного рода… контакта, у Сона стали невольно подкашиваться коленки. Коктейль из страха вперемешку с волнением оказывал мощный эффект — не щадил сердце, заставляя то работать на износ. В памяти невольно всплывает ассоциация, когда Ин Хо впервые вколол ему тот препарат — мизо… мидо… мидазолам, вроде бы. Ведь так же как тогда, Ги Хуна охватила слабость. Но не та парящая лёгкость, а парализующая слабость, как бывает, когда смотришь страху в глаза и не знаешь, что делать дальше.       — Боишься? — слышится тихое у самого уха и в следующий момент скованность в запястьях пропадает. Ги Хун тут же, скорее рефлекторно, опирается ладонями о запотевшую поверхность, где одна из них скользит, и мужчина чуть не теряет равновесие, но вовремя успевает развернуться и опереться спиной о стену. Встречается взглядом с тёмным напротив. И не знает, что ответить. — Если так боишься, можем закончить на чём заканчивали обычно, не заходя дальше.       Ин Хо сам предлагает выбор — на этот раз действительно выбор, а не меньшее из двух зол. Ги Хун вправе решать — пересекать эти границы или отступить. Однако смотря на мужчину напротив, на его мокрую чёлку, прилипшую ко лбу, на приоткрытые губы, на эти тёмные бездны, в коих до сих пор плещется желание, но в которых прослеживается чёткое стремление отступить в случае чего — Ги Хун словно получает оплеуху от собственного требования взять себя в руки. Хотя как можно оставаться собранным и сосредоточенным в данный момент? Сейчас, когда мысли плавятся вместе с телом, что окончательно капитулировало пред характером прикосновений другого человека?       Он же первым начал это. От того, что решил забыться? Или просто устал топтаться на месте, желая уже стереть эту приевшуюся границу целиком?       — Нет, — слетает неопределённое с его губ. И прежде, чем он успевает осмыслить свою возможность и правильность или неправильность дальнейшего решения, твёрдо заключает… — Я хочу продолжить.       И уговаривать Ин Хо два раза не приходится — одного зелёного сигнала достаточно, чтобы возобновить прерванный контакт и стремительно приближаться к границе ранее непозволяемого.       Ин Хо, видимо воодушевившись этим согласием, напирает с новой силой, да так, что не продохнуть. Буквально. На этот раз самолично выступает инициатором новой череды поцелуев до головокружительного эффекта, с маленькими промежутками на новый глоток кислорода; активно гуляет по всему телу руками, добавляя к облапываниям пощипывания и, порой, неаккуратное, прерывистое чирканье ногтями по податливой плоти; возвращается ладонями на прежнее место и продолжает собственнически наминать упругость ягодичных мышц.       — Здесь?.. — прерывисто, между поцелуями, вопрошает Ги Хун, когда чужие пальцы вызывающе наминают мышцы аккурат у входа в… аккурат у входа.       — М, — мычит в отрицании Хван, прикусывая нижнюю губу мужчины. — Хотелось бы расположиться с комфортом.       И так было принято решение сменить обстановку. Хотя, не то, чтобы они успели прерваться: Ги Хун толком не вытерся полотенцем, как Ин Хо вновь присосался, как пиявка, попутно ведя Сона, толкая его спиной вперёд, в неизвестном направлении.       И это ещё он «нетерпеливый»?!       Хотелось в моменте остановить Ин Хо на поворотах, ибо, пару раз оступившись, Ги Хун явственно видел в третий раз вполне вероятный исход — свою удачную попытку неизбежного падения и нежелательную встречу затылка с полом. Но Ин Хо будто игнорировал все попытки Ги Хуна остановиться и дойти нормально — ни вербальные, ни с применением физического усилия. Вместо этого тот продолжал свой изматывающий марафон поцелуев, что в какой-то момент стало уже не до беспокойства — пока Ги Хун не упёрся ногами во что-то твёрдое и не потерял равновесие.       — Мы на месте, — тяжело выдохнул Хван на ухо и Ги Хун только сейчас понял, что тот целенаправленно придерживался курса кровати. Хотя, об этом можно было бы догадаться и раньше, но было как-то не до логических размышлений. — Думаю, здесь самое подходящее место для первого секса — в нашей постели.       Сон чувствует, как невольно жар распространяется с щёк на уши.       Ну почему, почему он так остро реагирует на обычные слова? Он же сам не раз по молодости кидал колкие смущающие фразочки своим девушкам и жене. Так почему знакомый ход воспринимается теперь по-другому? Или дело как раз-таки в том, что сейчас не он тот, кто задаёт курс и определяет в каком темпе двигаться, а Ин Хо? Что теперь бо́льшую часть процесса ему придётся доверить другому, отдать бразды контроля целиком в эти руки? Хоть и временно. Но само понимание данного факта не перестаёт страшить. И будет нагнетать, наверное, до тех пор, пока граница не будет стёрта окончательно и бесповоротно.       Впрочем, долго размышлять на эту или какую-либо другую тему не представлялось возможным, потому что их… положение всё больше начинало фиксировать на себе всё внимание — ведь не то, чтобы не хотелось, сколько не представлялось возможным сосредоточиться на чём-то другом помимо происходящего здесь и сейчас.       Ин Хо притирался пахом о пах, не отлипая от шеи Ги Хуна.       «У меня что, там мёдом намазано?» — мелькнула ироничная мысль. Иначе как объяснить чрезмерное внимание к данному участку тела?       И, словно прочитав мысли, Ин Хо начал спускаться ниже, оставляя дорожку поцелуев и останавливаясь на груди. Ги Хун сдавленно охает, когда чужой язык проходится размашистым движением по затвердевшему соску. Ощущения сперва неопределённые, но вызывающие табун наэлектризованных мурашек. После душа кожу слегка холодит свежий воздух просторного помещения, однако новым контрастом температур выступает тепло другого тела — в том числе и языка, который теперь кружит у ореола и…       Блять…       …прикусывает сначала кожу рядом, а затем и сам сосок.       Ги Хун дышит прерывисто. Мысли пока не пропадают окончательно и мечутся от одной к другой — от непонимания, как простая прелюдия может вызывать такой будоражащий эффект до…       Это ведь только начало!..       

*

*

*

      Ин Хо не торопится: сначала уделяет внимание одной груди, затем другой. Тщательно проверяет реакцию мышц, чувствительность кожи. Ловит каждый неровный вдох и прерывистый, сдержанный выдох. Изучает, казалось бы, уже давно изученную картографию тела, на деле — дополняет имеющиеся данные новыми деталями: вот здесь — оставить нежное прикосновение губ, там — можно чуть прокрутить или прикусить, дабы выбить умилительное мычание и попытку закрыться.       Одновременно хочется довести Ги Хуна до предела одними только поддразниваниями и, не теряя больше ни секунды, озаботиться и своим возбуждением. В тот же время Хван себя тормозит, оттягивает сладостный момент, дабы сделать его как можно более комфортным не только для себя, но и для двоих. Ибо хочется получать отклик желания и согласия, а не реакцию отторжения и сопротивления. Поэтому, временно опустив внимание внутреннего требования организма позаботиться сперва о собственном удовольствии, Ин Хо целиком сосредотачивается на чужом восприятии — впитывает каждый положительный и отрицательный отклик и делает мысленные заметки.       Впрочем, чужое возбуждение оказывает не менее будоражащий эффект, ведь прежде всего душу греет понимание: это от его рук и действий Ги Хун плавится и тянется навстречу. Почти полностью отпустил контроль, но продолжает цепляться за шёпот вины — так прелестно глушит вырывающиеся вздохи, прикрыв рот тыльной стороной ладони, что невольно возникает мысль эти руки связать и приковать к спинке кровати, дабы мужчина больше не стремился скрывать столь очаровательную реакцию. Но пока Ин Хо оставляет эту задумку лишь в голове, рассчитывая, что ему представится возможность услышать и лицезреть Ги Хуна во всей его красе.       Ин Хо ещё какое-то время уделяет внимание груди и спускается ниже — недолго задерживается на рельефных мышцах пресса. Мысленно делает предположение, что Сон по молодости наверняка следил за фигурой, но со временем, видимо, перестал уделять этому процессу прежний интерес. Тем не менее, это не умаляло его нынешней очаровательности.       Отдельное внимание посвящает хорошо знакомым шрамам на боку и бедре, оставляя сперва лёгкое прикосновение губ, а затем прикусывает побелевший рубец. Задержавшись на том же уровне, Ин Хо облюбовывал чувствительную кожу бёдер, которые Ги Хун непроизвольно пытается периодически свести — из его уст вырывается наконец-то несдержанный тихий стон. И на этом прелюдия не заканчивается: Ин Хо обхватывает одной рукой основание члена мужчины попутно проводя языком по головке и слизывая выступивший предэякулят. На вкусовых рецепторах оседает солоноватый привкус. В следующий миг в волосы зарывается чужая рука, не то притягивая, не то наоборот — иной раз оттягивая от переизбытка ощущений.       Ин Хо неспешно, раз за разом, проходится от основания до головки, уделяет последней особое внимание: проходится языком по уздечке, трётся кончиком у входа в уретру, слегка заглатывает и посасывает, и так по новой, пока Ги Хун под ним давится вздохами уже без возможности их подавлять — тихо постанывает и мычит, осознанно или нет поддаётся тазом навстречу.       Опыт этот, безусловно, новый и для самого Ин Хо. Поэтому, призадумавшись как-то о возможном варианте развития событий, он заранее не только подготовил всё необходимое, но и отсмотрел соответствующий материал. И не то, чтобы он рассчитывал на практике с первого раза сделать всё идеально, но как минимум надеялся на положительный эффект.       Кстати, о необходимом: всё это сейчас покоилось на одной из полок в шкафу…       Он прерывается и отстраняется, сам пытается отдышаться, покамест на него вскидывают глаза в немом вопросе и просьбе продолжать.       — Я ненадолго, — бросает вполголоса Ин Хо, оставляя спешный поцелуй на подбородке.       Ги Хун, кажется, что-то спросил в спину, но Ин Хо был сосредоточен лишь на том, чтобы сразу достать всё необходимое, дабы потом по несколько раз не прерываться в поисках забытого предмета. Берёт самое главное — лубрикант и презервативы. Рука невольно замирает над плагом, но Хван сдерживается от этого манящего порыва, понимая, что для первого раза подобный эксперимент — не лучшее решение. Возвращается и кидает упаковку вместе с тюбиком на постель, устраиваясь на прежнем месте, отслеживает траекторию нервозного взгляда мужчины.       — Думаю, со вспомогательными предметами ты наверняка знаком, — улыбаясь одними уголками губ, подмечает Ин Хо, и следом акцентирует внимание на чужой нерешительности. — Или тебя смущает что-то ещё?       — Ты… сразу… — нервно сглатывает Ги Хун прежде, чем окончить свою обрывочную мысль. — Ты сразу попробуешь… так сразу?..       — Нет, конечно. Я же не стопроцентный садист, — с тихим смешком оставляет поцелуй на розоватом шраме на шее, и получает в ответ на своё ёрничество недовольный тычок кулаком в бок. — Не бойся, я сначала тебя хорошенько подготовлю — как следует растяну и разработаю, — и только тогда войду.       После этих слов мужчина замирает — будто парализовало страхом. Ин Хо слегка отстраняется, с лёгкой опаской вглядываясь в лицо напротив. С облегчением выдыхает, когда понимает, что первопричиной стопора мужчины послужил вовсе не страх, а смущение. В очередной раз умиляется и любуется этой пленяющей, завораживающей скованностью. Не удерживается от насмешливого комментария.       — Покраснел, как варёный рак. Тебе уже давно не двадцать. Смотри, не перевозбудись, иначе схватишь ещё в процессе инфаркт. Получится райское удовольствие.       — Ты… офанорел?! — негодует следом Ги Хун вскидывая в возмущении брови. — Сейчас доболоболишься и получишь сомнительное удовольствие: оставлю тебя наедине со своим чувством юмора и рука тебе в помощь.       — Какой ты злой, — с наигранной обидой тянет Хван, как бы извиняючись оставляет поцелуй у линии челюсти, под ухом, но не сдерживает прежней лукавой улыбки. — Неужели шутка оказалась совсем несмешной? — ведёт носом по ярёмной венке и прихватывает губами кожу.       — Шутник из тебя как из меня детектив, — недовольно бурчит Ги Хун следом, но вопреки возмущению подставляет шею под новые расцветающие отметины.       — Хочешь сказать искусный?       — Скорее бездарный. Как ты в шутках, — парирует Сон.       — Что ж, я бы посмотрел на тебя в роли бездарного детектива… особенно как бы ты попытался провести обыск с пристрастием, — усмехается Ин Хо, целуя.       Послышалось тихое, утонувшее в поцелуе «придурок», и следом отчётливый, разрезающий тишину звук открывшего тюбика со смазкой.       

*

*

*

      Вмиг становится действительно не смешно, хотя не то чтобы до этого было особо весело. Ги Хун хочет отстраниться, давит на плечи Ин Хо, чтобы отцепить от себя настойчивого мужчину — не может оставаться в неведении, хочет видеть, что с ним сперва собираются делать, а не просто чувствовать.       Волнение застревает где-то в горле. Страх никуда не уходил — лишь осел в конечностях слабостью, отдаваясь лёгкой дрожью и напряжённостью.       Глоток свежего воздуха и… О, неужели ему дают продохнуть? Но лишь ненадолго. Потому что когда взгляд цепляется за предмет в чужих руках — внутри что-то нервно капитулирует. Не пред тем любопытством до нового опыта. Не пред желанием забыться. А пред страхом.       «Ты хоть понимаешь, что ты собираешься сделать?!» — прорезается резкий голос самоукора. — «Собираешься окончательно продаться ведущему — и душой и телом? Отдаёшься ласкам его рук. Тем самым, которые убили множество людей. Тем самым, которые убили Чжон Бэ и Хён Джу. Тем самым, которые тебя сломали и сломают ещё не раз…»       Ги Хун вздрагивает, когда на щёку ложится тёплая широкая ладонь.       — Ги Хун, посмотри на меня, — привлекает внимание Ин Хо. — Следи за моими действиями. Сосредотачивайся на ощущениях. Давай мне ответную реакцию. Ничего не умалчивай.       И Ги Хун вновь поддаётся этому лёгкому, успокаивающему жесту. Предпочитает сосредоточиться на чём-то более приятном, нежели снова нырять в омут боли с головой. Хочет наконец не задумываться о последствиях. Хочет просто пустить всё на самотёк. Поддаться воле другого человека и просто следовать его указаниям.       Не думать.       Не думать.       Не думать.       — Мне… мне страшно, — тихо признаётся он, словно за это мог бы получить подзатыльник и насмешку. Однако вместо издевательства — всё тот же собранный взгляд и лёгкое довольство в едва заметной улыбке.       — Я знаю, — как обычно: нежное прикосновение не вяжется со считывающим взглядом и ровным тоном голоса ведущего.       Кажется, Ги Хун даже привык к этой противоречивой черте характера Ин Хо. Может, оттого это нарочито успокаивающее действие наконец оказало тот самый неподдельный, успокаивающий эффект?       — Просто делай, как я скажу, — настраивает его с тем же спокойствием мужчина, и Ги Хуна хватает только на очередной кроткий кивок.       Когда Ин Хо выдавил часть смазки с хлюпающим звуком и начал размазывать её у входа, Ги Хуну казалось, что он сейчас отключится от стыда. Прохлада этого «чудо средства» спровоцировала орду мурашек пробежаться по всему телу. Как выяснилось, смущение оказалось сильнее страха, и теперь Сон боролся с желанием закрыться. Однако когда он почувствовал давление пальца, готовящегося проникнуть внутрь — рефлекторно свёл ноги. Хотя, это ничем бы особо не помогло, учитывая их положение.       — Придержи вот так, — тем не менее поправляет его Ин Хо, разводя ноги Ги Хуна до прежнего положения и заводя его руки под колени в очевидном жесте содействовать, а не избегать.       Сон чувствуют новый сгусток прохлады и, на этот раз, без томительного ожидания — само проникновение одного пальца.       Ощущения чертовски странные. Он жмурится, когда лёгкий дискомфорт давит изнутри — появляется какое-то странное чувство… заполненности, так неестественно, но так реалистично, — пытается сосредоточиться не столько на самом ощущении, сколько на дыхании. Однако если не думать — задачка не лёгкая, то не придавать значения ощущениям — невыполнимая. Дыхание сбивается в тот же момент: Ги Хун дышит то поверхностно, то порой вообще задерживает дыхание. Не может толком расслабиться, не знает, как в такой ситуации это вообще возможно. Слабо мотает головой из стороны в сторону, будто это помогло бы избежать нынешнего контакта; сминает собственную кожу бёдер, впиваясь ногтями. Явственно ощущает, как чужой палец неторопливо двигается… двигается внутри него…       Когда Ин Хо добавляет к массажу в специфическом месте ласки возбуждённого и брошенного органа, Ги Хуну становится немного легче воспринимать происходящее. Появляется новый, но знакомый источник ощущений, на котором можно перенаправить внимание. И он сосредотачивается на понятном для него механизме действий.       Со временем прежний дискомфорт в заднем проходе становится слабее, а прикосновения к члену — ощущается ярче. Пока с новой порцией смазки Ин Хо не добавляет второй палец. И тут уже отчётливо прослеживается не только дискомфорт, но и настоящая боль.       Ги Хун жмурится, периодически промаргивается и снова закрывает глаза. С приоткрытого рта непроизвольно слетают не то обрывочные вздохи, не то похныкивания. В то же время рука Ин Хо задерживается на головке: трёт вход в уретру до сдавленного шипения и откровенного скулежа, заставляет чуть ли не метаться от разности ощущений, где боль и наслаждение смешиваются в странную смесь. Ги Хун не замечает, как начинает двигаться на встречу надрачивающей руке, пока нижнюю часть тела — весь таз — не простреливает острый электрический заряд, заставляющий застыть в немом стоне.       «Что… Что это было?!» — мелькает в голове всполошенная мысль, ответ на которую не успевает нормально сформироваться.       Ведь импульс повторяется.       Пальцы на ногах поджимаются. Странное будоражащее чувство распространяется по всему тазу и отдаётся пульсацией в эрегированный орган. И от этого нового источника волнующего переживания хочется в ту же секунду отстраниться и поддаться навстречу.       

*

*

*

      Наблюдать за тем, как Ги Хун мечется от ласк — что с одной стороны, что с другой, — стало для Ин Хо усладой для глаз, а последующие попытки сдержаться, приводящие в итоге к жалким поскуливаниям и отчаянным похныкиваниям — целой симфонией для ушей. Было в этом непонимании во взгляде слезящихся глаз своё непередаваемое очарование.       Стоило Ин Хо обнаружить простату, как Ги Хун изогнулся, замирая с приоткрытым ртом. Хван готов был поклясться, что воспроизвёл этот стон у себя в голове. И захотел услышать его наяву: новый толчок за толчком по нужной точке — и Ги Хун не сдерживает ни единого шумного выдоха, переходящего нередко в тихие постанывания. Его руки больше не придерживают бёдра, они сами остаются в нужном положении и изредка начинают покачиваться в такт новому чувству. Теперь Ги Хун комкает меж пальцев одеяло и в короткие интервалы передышки вскидывает на Ин Хо глаза, в которых читается то, что он так хотел в них увидеть: желание и похоть. От прежних угольков страха не осталось и следа — развеялись подобно пеплу на ветру.       И это активное подчинение мужчины выводит из равновесия. Несмотря на наслаждение чужими открытыми эмоциями и реакциями, собственный член пульсирует от одного лишь представления, до какого прекрасного амплуа Ин Хо может довести Ги Хуна.       Ах, какая у него сейчас власть над другой душой, коя полностью раскрыта и тянется в ответ, чуть ли не умоляя о новой искре внимания!       «Просто восхитительно», — довольно скалится внутренний зверь, облизываясь.       Приостановив все ласки, Ин Хо задерживается взглядом на результате проделанной им работы: Ги Хун полностью раскрыт — не пытается больше закрыться; глаза прикрыты в сладкой истоме от оставшегося эффекта недавнего стимулирования; грудь судорожно вздымается, не успевая пополнять запас кислорода; член сочится, а бёдра иногда подрагивают от сохранившейся в мышечной памяти приятного спазма. Он ненадолго уделяет внимание нежности и плавно прихватывает обкусанные губы мужчины своими, без особых усилий проникает языком утягивая другой податливый в медленный, почти вялый танец. Напоследок не сдерживается и прикусывает нижнюю губу Ги Хуна, наслаждаясь недовольным мычанием.       Отстранившись, Ин Хо находит валяющуюся неподалёку упаковку презервативов и, без труда выудив один, надевает. Наносит новую порцию смазки, не забывая несколько раз пройтись и по собственному возбуждению, выдыхая с облегчением, а когда поднимает взгляд, натыкается на замутнённый другой. Ги Хун, кажется, успев немного перевести дух, словно опомнился и теперь с сомнением смотрит на то, как Хван готовится к прямому проникновению.       — Готов к последнему этапу? — проговаривает он с довольной улыбкой. Кидает недолгий взгляд на колечко мышц, что сжимается и разжимается в ожидании уже знакомого, но другого проникновения, и пристраивается ближе. — Только должен предупредить: придётся снова немного потерпеть.       

*

      

*

*

      Готов ли Ги Хун?       Как оказывается — нет.       Когда Ин Хо оставил его плавиться в лёгкой неге послевкусия, он не сразу обратил внимание, что мужчина отстранился. А когда посмотрел, чем тот занят, то осознание накрыло новой волной страха.       «Всё это было лишь обычной прелюдией», — пригвождает к месту грубая правда. И снова страх выступает на главный план.       — Не поздновато ли бежать? — подмечает Ин Хо с лёгкой усмешкой, когда Ги Хун, не отдавая отчёта своим действиям приподнимается на локтях, неловко стремясь отстраниться.       Его тянут за лодыжки, пододвигая ближе, подкладывают под поясницу подушку — как заботливо с его стороны — и в той же свойской манере раздвигают ноги: одну за колено отводят в сторону, другую тянут за лодыжку. И Ги Хун не совсем понимает последнего действия, пока Ин Хо не поворачивается и не оставляет следом лёгкий поцелуй на щиколотке — аккурат там, где расположился старый шрам.       — Потом поделишься? — бросает тот краткий вопрос, не сводя внимательного взора.       — Как будто тебе в самом деле интересно, — буркнул, считай, себе под нос Ги Хун, выпутываясь из слабого захвата.       — Всё, что касается тебя, мне небезразлично, — произносит с какой-то нечитаемой интонацией Хван. — Особенно то, что непосредственно связано с твоим здоровьем.       — Не знал, что ты такой романтик, — с очевидным сарказмом отвечает он на заявление мужчины.       — Зато я всегда знал, что тебе льстит подобного рода внимание, — самоуверенно заявляет тот.       Ги Хун сперва фыркает, хочет ответить какой-нибудь колкостью, но в ту же секунду затыкается, когда Ин Хо развязно трётся членом о пульсирующий вход. Внезапно вся слюна делается вязкой, что становится невозможным сглотнуть образовавшийся ком. Нервы шалят и раскачиваются на качелях. Мужчина напрягается, неосознанно стремясь отодвинуться в противоположную сторону. Вздрагивает, когда головка трётся и вскоре давит на проход. И это новое ощущение проникновения отдаётся куда более тянущим давлением, что проносит за собой не только боль, но и будто распирает мышцы изнутри.       И, похоже, к подобному он оказывается в самом деле не готов.       Снова комкает одеяло, чаще, чем прежде задерживает дыхание, а из-за того, что непроизвольно весь сжимается изнутри, становится лишь больнее. Сверху доносится низкий стон. Ин Хо больше не двигается, проявляя свою хвалёную заботу, даёт Ги Хуну привыкнуть к новым ощущениям. Сон в свою очередь не знает, как расслабиться, кроме уже проверенного метода — вскидывает взгляд в молчаливой просьбе в надежде, что его поймут. И его понимают, только исполнять не торопятся без «должного» обращения.       — Что-то хочешь мне сказать? Или просто глазки строишь? — насмешливо интересуется Ин Хо, намеренно провоцируя Ги Хуна на ответные колкости или необдуманные действия.       — Нет, ничего не хочу… — цедит сначала недовольно он, но прерывается на недосказанности, когда мужчина отстраняется и предпринимает новую попытку проникновения, встречаясь с тем же сопротивлением мышц.       — Точно? — Ин Хо медленно наклоняется за поцелуем, в ответ на что Ги Хун тихо охает и мычит, когда давление незначительно, но усиливается и слегка меняет вектор.       Он цепляется одной рукой за плечо мужчины в своеобразной попытке предотвратить его дальнейшее движение, но Ин Хо словно не обращает внимания на это незначительное препятствие. Наклоняется и осуществляет задуманное, утягивая в новый поцелуй. Когда чувство заполненности приносит ещё больше дискомфорта, распирая, Ги Хун мычит и царапает спину мужчины в попытке отвлечь того болью. Однако все эти манипуляции оказываются бесполезны. И когда лёгкие тратят свой последний запас кислорода, Ги Хун капитуляционно хлопает Ин Хо по плечу. И только тогда тот отстраняется.       Глубокий вдох, сделанный слишком резко, отдаётся болью в рёбрах.       — …жди…подо-жди… — прерывисто просит он, ещё задыхаясь, но теперь от переизбытка поступающего кислорода. — Я не… я так не могу… боль-но… давай… постепенно, как… как изначально…       — Если хочешь попросить о чём-то конкретном — попроси, Ги Хун. Иначе при таком раскладе я ничего не пойму.       Не поймёт, как же…       Вот же зазнавшийся козёл!       Вместе с вымученным чувством смущения и беспокойства, Ги Хун проглатывает гордость и резким движением притягивает Хвана обратно за волосы, выдыхая в губы:       — Помоги мне расслабиться… — и после короткой паузы прикусывает нижнюю губу мужчины, добавляя. — Пожалуйста.       — И каким образом ты хочешь, чтобы я тебе помог? — в тоне голоса начинают прослеживаться собственнические нотки .       — На твоё… усмотрение, — неровно выдыхает он, подставляя шею под новый букет поцелуев. — Просто сделай что-нибудь.       — Хорошо, — с довольным почти рычанием, соглашается Ин Хо.       И Ги Хун вновь ненадолго теряется в лёгких, но знакомых прикосновениях от этих рук.       

*

*

      

*

      Первая попытка анального проникновения не увенчалась успехом. Впрочем, Ин Хо и не надеялся, что одной разработки пальцами будет достаточно, что у него с первого раза получится без проблем войти. Но вместо того, чтобы воспользоваться уже проверенным способом отвлечения через знакомые ласки, Ин Хо решил не действовать самостоятельно, а пойти окольными путями — вытягивая из Ги Хуна эту просьбу. Было интересно наблюдать за тем, как по старой привычке тот пытался справиться собственными усилиями, лелея свою гордость. Однако в какой-то момент не выдержал и всё-таки попросил помощи.       И Ин Хо с радостью принялся исполнять просьбу мужчины. Сначала уделил внимание груди и соскам, слегка подразнивая: невесомым движением пальцев прошёлся по рёбрам вверх, остановился на груди, играя контрастом недавнего лёгкого прикосновения с последовательными пощипываниями и терзаниями сосков. Затем — те же лёгкие, успокаивающие прикосновения сверху вниз: проходится по рёбрам, щекоча; наминает участок впадин у тазовых костей; минует дёрнувшийся член, выводя ненавязчивыми круговыми движениями костяшек пальцев узоры на бёдрах; и, в конце концов, возвращается, уделяя внимание разбухшим от возбуждения яичкам. Безжалостно давит и наминает, пока мужчина снизу елозит и тяжело дышит, после — играет новым контрастом нежности, обхватывая покрасневшую головку, но очевидно проходя мимо самых чувствительных точек.       Попутно пытается углубить проникновение. И в ответ Ги Хун так мило извивается — так прекрасно раскрывается в своём желании и заламывает брови. Так завораживающе приоткрывает рот. Так чувственно вздрагивает время от времени и сжимается внутри после очередной попытки неглубоко, осторожного толчка, что возникает нетерпеливое желание сорваться и набрать резкий темп.       Когда Ин Хо попытался проникнуть в первый раз, давя на пробу, то был приятно ошеломлён этим жаром тесноты, и в то же время немало взволнован — а получится ли у него вообще двигаться без причинения ущерба здоровью другого?       Однако в процессе, постепенно, этот вопрос отпал сам собой, а волнение испарилось подобно утренней дымке с наступлением дня.       Итак, между раззадориванием чувствительных участков тела мужчины и методичным, целенаправленным давлением, удалось достигнуть желаемой растяжки и комфорта.       О, и реакция не заставила себя ждать. Когда Ин Хо стал увереннее толкаться, вбиваясь в податливое тело, Ги Хун начал так трогательно стонать, что Хван временно потерял над собой контроль — те ориентиры, что связывали с реальностью.       

*

      

*

      

*

      Как только Ин Хо входит целиком и задевает ту самую точку, что отдаётся электрическим импульсом вперемешку с болью, Ги Хун давится собственным стоном. Тут уже становится не до раздумий, насколько жалким он выглядит со стороны и насколько развратные звуки вырываются из его рта. Всё, о чём он может думать, на чём может сосредоточиться — неопределённая, невесть откуда взявшаяся волна возбуждения, раззадоривающая нервы не хуже мастурбации, может, даже сильнее.       Медленный, размеренный темп не укачивает, наоборот, помогает привыкнуть и войти во вкус. В какой-то момент Ги Хун замечает, как начинает поддаваться навстречу, и наверняка потом будет себя за это костерить, но как же сейчас оказывается плевать, когда тело и мозг будоражит волна сплошного удовольствия.       Сквозь собственные стоны прослеживается и тяжёлое дыхание другого мужчины. Тот так же облюбовывает шею и шепчет едва различимые слова-комплименты вперемешку с утешением. А когда Ги Хун сам тянется за поцелуем и притягивает Ин Хо ближе за спину, тот, притираясь, выбивает томный стон, и замирает. Ги Хун хотел было спросить, что заставило мужчину остановить. Однако в следующий момент тот как с цепи срывается — резко, переходя с размеренного на не столько быстрый, сколько прерывистый, но такой... тяжёлый ритм.       А когда Хван в процессе выпрямляется, хватается за лодыжки и набирает темп, Ги Хун, кажется, временно теряет связь с настоящим — тонет в волне накатывающего возбуждения.       — Ин… Ин Хо-о, — пытается он достучаться до другого, давясь стонами и плавясь от переизбытка ощущений.       Хочется отстраниться. Но уже не из-за страха или боли, а из желания дать себе небольшую передышку, и только потом продолжить. Потому что непрерывное давлению на одно и ту же точку отдаётся до невыносимого приятным томлением.       Но его, кажется, снова не слышат. Или не хотят слышать.       А когда Ин Хо всё-таки останавливается, накатывает странная волна блаженства. Сердце продолжает бешено колотиться, рёбра болят, голова кружится, а изображение перед глазами почти плывёт. Ги Хун жмурится и всхлипывает, сам не зная отчего, вздрагивает бёдрами. Плещется какая-то навязчивая потребность поддаться навстречу, дабы вновь ощутить это странное чувство заполненности и давления на неопределённую точку, которая необъяснимым образом приносит столько удовольствия. Но вместо продолжения Ин Хо снова тянет, снова нарочито медленно утягивает в новую череду поцелуев, и отстраняется.       Какое-то непривычное чувство пустоты холодит нутро. Ги Хун заглядывает в помутнённые глаза мужчины, пытается найти в них какую-нибудь подсказку, коя объяснила бы причину сего поведения. Но ничего, кроме уже знакомой одержимости и влечения не обнаруживает.       Ин Хо тянет Ги Хуна, и он не сразу понимает, что от него хотят. Однако когда его переворачивают на живот, заставляя бесстыдно выпятить зад, до него наконец доходит — Ин Хо просто приспичило поменять позу. И эта поза… Это положение спровоцировало новую горячую волну стыда, что прокатилась от ушей до самых пят.       Вот только когда у входа почувствовалось уже известное давление, а следом — ставшая почти привычной заполненность, способность размышлять вновь уступило место желанию.       

*

*

      

*

      Жаркая теснота вкупе с тем, как периодически сжимался внутри сам Ги Хун, будоражила Ин Хо не на шутку. Вопреки собственному сбившемуся дыханию хотелось ускориться. Однако приевшаяся поза портила весь настрой. Поэтому, наслаждаясь замешательством мужчины, Ин Хо сменил их положение. Теперь Ги Хун упирался лицом в матрас, по-прежнему комкая одеяло, и приглушённо стонал. Тот так прелестно прогибался в спине, что Ин Хо не сдерживал себя от порыва периодически замедляться, дабы провести ладонями по вздрагивающему телу. А когда и вовсе останавливался, расплывался в шальной улыбке, ощущая, как в новой позе Ги Хун пытается неуклюже двигаться навстречу.       Такой прелестный. Такой желанный.       И целиком его.       Ин Хо больше не сдерживается. Гонится в первую очередь за собственным удовольствием, коли Ги Хун успешно принял его и теперь сам наслаждался этим контактом. В какой-то миг ему удаётся выбить из мужчины особенно чудесный стон, переходящий в похныкивание и жалобное мычание — Ин Хо наклоняется чуть вперёд, хрипло выдыхая. В следующий момент хватает Ги Хуна за пряди, заставляя чуть приподняться и выпрямиться.       Да, так гораздо лучше. Теперь слышать ничем не заглушаемые стоны намного приятней — этот отклик удовольствия в ответ на свои развязные действия, что до этого звучали лишь в грёзах. И настоящее здесь и сейчас превзошло все его ожидания, ведь раньше он мог только проигрывать отдельные эпизоды в голове, тогда как в данный момент — осуществлять самую смелую прихоть.       — …стой… я не… не хочу так, — доносится слезливый скулёж, и Ин Хо останавливается. Без промедления. На удивление без нетерпеливого желания истязать Ги Хуна этим дофаминовым штормом.       Он отпускает чужие волосы и голова мужчины обессилено свисает, заостряя лопатки. Ин Хо поочерёдно целует сначала одну, затем другую, притирается и шепчет в загривок:       — Хочешь поменять позу?       Получает в ответ кивок и тихое мычание, когда Ин Хо, вслед за нежным прикосновением губ, оставляет грубый укус на сгибе шеи. Больше ничего не спрашивает и снова меняет положение: укладывает Ги Хуна на левый бок, сам устраиваясь сзади. Теперь может регулярно отслеживать любые микроскопические изменения в мимике. По привычке считывает каждую реакцию — откровенную и незначительную — в ответ на свои развязные действия.       

*

      

*

      

*

      Ощущения захлёстывают. Несколько точек приятного раздражения — и Ги Хун ерзает по постели в объятиях Ин Хо.       С одной стороны стимулируется одна чувствительная точка, с другой — Ин Хо то терзает правый сосок, то ласкает член. И от этого комбо конкретно сносит крышу. Ги Хун, кажется, к этому моменту уже охрип. Разворачивается, тянет Ин Хо за волосы, и тот без слов понимает очевидный намёк: впивается в губы, целует долго и развязно. И это стремление Ги Хуна было спровоцировано скорее из какого-никакого желания отчасти заземлиться — иначе складывалось смутное впечатление, что из-за такого потока ощущений у него скоро начнётся перенасыщение.       И на этом фоне ярких ощущений, Ги Хун чувствует, как напрягаются мышцы живота. Предвосхищает яркую искру и приятную негу, но вместо этого — грубое давление пальцев на основании члена, перекрывающие сладостную волну в самом её начале и обрывающие закономерный шанс на разрядку.       — Не хочешь немного продлить удовольствие? — что-то успокаивающе шепчет сначала Ин Хо, а потом вкидывает данное предложение.       Всё, что хочет Ги Хун — получить ту самую разрядку, что кружит сейчас вокруг да около наседающим ощущением блаженства и пускает новый электрический заряд за зарядом по натянутым струнам-нервам. Он мотает головой не в силах ответить что-то членораздельное, впивается ногтями в запястье мужчины, пытаясь оттянуть, и обессиленно ахает с новым методичным давлением сзади и спереди.       — А я был бы не против. Я ещё не закончил, — тихо сообщает с томным придыханием Ин Хо, оставляя влажный след на скуле.       — И что… будешь му… мучить пока не достигнешь собствен-н-м… — захлёбывается стоном он, когда Ин Хо делает очередной неспешный толчок и временно уделяет внимание головке, растирая до болезненного мычания, но после снова обхватывает член кольцом, не давая возбуждению получить логический исход.       — Совершенно верно, — мурлычет тот на ухо.       И пытка наслаждением продолжается. В какой-то момент у Ги Хуна нет уже ни сил, ни желания пытаться оказать хоть какое-либо сопротивление — пускает всё на самотёк, продолжает плавиться в этих руках и елозить от переизбытка чувств, которым не дают выхода.       Пока Ин Хо не позволяет ему кончить. И та самая яркая вспышка накрывает неожиданно и, кажется, в разы выразительнее, чем когда-либо ощущал Ги Хун.       

*

      

*

      

*

      В какой-то миг Сон перестаёт сопротивляться. Полностью отдаётся во власть его рук. И понимание этой всеобъемлющей капитуляции провоцирует внутри Ин Хо какую-то дополнительную волну довольства.       Вскоре собственные мышцы живота сводит в знакомой судороге. И только после этого Ин Хо решает ослабить хватку на чужом члене, стремительно набирая темп, дабы достичь своего удовольствия.       Первым кончает Ги Хун — с хриплым обессиленным стоном.       Ин Хо делает ещё несколько размашистых толчков, и его накрывает следом. Приятная волна растекается по всему организму, поселяя в мышцах чувство блаженной усталости. Он наклоняется и оставляет односторонний поцелуй в губы. Кажется, Ги Хун вот-вот отключится: дышит поверхностно, борется с тяжёлой усталостью, что оседает на веках, так прелестно промаргивается, стирая влагу с ресниц.       Отстранившись, Хван снимает с обмякшего члена использованный презерватив и заглядывается на лежащего мужчину. Тот всё ещё не может прийти в себя, пребывает в приятной истоме после сильного напряжения и бурной разрядки.       — Отдохни, — тихо произносит он, оставляя поцелуй на лбу в каком-то не свойственном себе нежном жесте. — Я всё приберу.       И не спешит в этот раз отстраниться. Наблюдает, как мужчина ещё какое-то время борется с сонливостью, но в итоге проигрывает её силе. И даже когда Ги Хун заснул, Ин Хо не сразу сдвинулся с места. Под давлением какого-то приятно-щемящего чувства поправил влажную чёлку мужчины, стирая ещё мокрые дорожки с щёк. После обтёр и укрыл одеялом.       Всё прибрал, привёл себя в порядок и, прежде чем выйти из комнаты, ещё раз поправил чёлку спящего, вглядываясь в расслабленные черты лица и считывая мерное дыхание.       Выйдя из ступора, Ин Хо покинул спальное пространство. Как бы не хотелось остаться рядом в молчаливом ожидании, когда проснётся Ги Хун, Ин Хо необходимо было озаботиться одним важным вопросом.