Избавиться от оков любовного аддикта

      Открыв глаза, Ги Хуну понадобилось ещё какое-то время, чтобы полностью выйти из-под влияния сонной пелены. На удивление в теле ощущалась какая-то подозрительная лёгкость, будто годами копившееся напряжение сбросили в один миг. И только попытавшись сесть, вместе со странным чувством в том самом месте, о котором он старался не думать, до него дошло, что стало причиной его лёгкого-не лёгкого состояния поутру.       Поутру ли?..       Хотя нет, не время сейчас было важно, а скорее — где Ин Хо?       Ведь первое, что бросилось в глаза Ги Хуну по пробуждению — это как раз-таки отсутствие конкретного человека, который послужил причиной его нынешнего состояния.       Как ни странно, до ванной он дошёл без проблем. Лишь небольшая дрожь в коленях и лёгкое тянущее чувство в пояснице выдавали слабость после вчерашнего… после вчерашней физической нагрузки. В сознании плещется ироничная мысль, что в его возрасте бы пора задумываться об обеспечении спокойной жизни в старости, а не нырять с головой в эксперименты.       Ещё один не менее поразительный факт: его не воротит. Ни от произошедшего. Ни от своей реакции в ответ на прикосновения и действия Ин Хо. Собственно — и на том спасибо.       

Порой ужасает не проблема, как научиться существовать в новых условиях, а то, как сознание может быстро адаптироваться под эти условия, опуская «плохое» (угнетающий фактор) и делая акцент только на «хорошем» (возможная выгода из нынешнего положения). Чтобы было легче воспринимать данный опыт не как травматический или не настолько серьёзный. Ведь всегда есть альтернатива: «могло быть и хуже».

      Умывшись, Ги Хун потянулся за полотенцем и замер, встретившись с собственным отражением в зеркале — помимо привычной растрёпанности вся шея была покрыта созвездием засосов. Особенно у заживающего шрама на шее, который за этой мириадой было почти не разглядеть.       — Засранец, — бухтит себе под нос Ги Хун, разглядывая чужие отметины на своей шее.       Несколько отметин наблюдалось и в отдельных частях тела: один под ключицей; пять — в области грудины; три, один из которых наполовину покрывал старый шрам, — на животе и боку; пять, шесть…семь — семь?! — на бёдрах. Но больше всего следов всё же сгруппировались на шее.       Это ведь не первый раз, когда Ин Хо оставлял свои следы на теле Ги Хуна, и каждый такой раз, замечая, его раздражал сам факт их наличия. Потому что след — значит подтверждение контакта, само напоминание о нём. Даже если оно временно, факт оставался фактом — произошедшее на сон или бредни наяву не спишешь, произошедшее очень даже реально. И в этой реальности он переспал с Ин Хо.       Отдался мужчине…       Нет, Ги Хуна не воротило. Но лёгкий осадок собственной слабости и столь парадоксального понимания, что произошедшее не пугало, а наоборот оставило приятное послевкусие — плавали где-то в мелководье вместе с руинами прошлых убеждений. И кто знал, какую часть его «Я» может в следующий раз занести несильным, но упорным течением.       Встряхнув головой, стремясь физически прогнать надоедливые мысли, анализировать которые не хотелось не то, что сейчас, сколько никогда, Ги Хун вернулся в спальню, нацепил первую попавшуюся под руку футболку и свободные штаны, и уже на лестничной клетке услышал звуки жизни. Посуда позвякивает. Плита работает. Слышен стук ножа по деревянной доске.       Ин Хо на кухне.       Повеяло пряным ароматом специй, и в животе протестующе забурчало. Складывалось впечатление, что не ел он неделю, хотя пропустил, наверное, только один приём пищи. А ведь раньше он мог и вовсе забыть что-нибудь съесть в погоне за своей целью, гонимый идеалами травмированного «Я». Однако сейчас, привыкнув к хорошим условиям — ну, или условно «хорошим», — где за его здоровьем осуществлялся тщательный контроль, Ги Хун отвык от невзгод страшного промежутка в прошлом. Хотя, о пережитом он не забывал. И навряд ли когда-нибудь забудет. Ведь единственное, что осталось целёхонько в его перепрошитом сознании — мемориал с высеченными именами. Которых стало больше…       Остановившись в дверном проёме, Ги Хун облокотился плечом о косяк, наблюдая за расслабленным профилем мужчины, за его простыми, но чем-то цепляющими глаз движениями, за тем, как ловко Ин Хо резал пха.       Возникла совершенно глупая идея. Куда без неё? Детская шалость, которая чуть приподнимет настроение и сдерживаться от которой не было ни капли желания. Ги Хун подобрал момент, когда Хван отвернулся к соседней столешнице, и бесшумно двинулся к нему. Каждый собственный шаг отдавался лёгким тремором в кончиках пальцев, что под конец, когда оставалось всего ничего, Ги Хун замер. Просто стоял и смотрел на мерную работу мужчины: как тот слегка склонил голову вперёд, как левой рукой что-то намешивал, как плавно перекатывались прослеживаемые мышцы спины под футболкой. И почему-то весь детский запал напугать — как месть за те разы, когда сам ведущий проворачивал нечто подобное не раз — пропал. И прежде, чем Ги Хун успел задуматься, что делать дальше, тело — вновь действуя не по воле своего хозяина — будто двинулось само.       — Пахнет вкусно. Что готовишь? — как ни в чём не бывало Ги Хун кладёт руки на чужой пояс, проскальзывая ладонями и заключая те в замок на животе, подбородком облокачивается на плечо, улавливая в моменте лёгкий вздрог.       Внутри всё-таки ликуют какая-то азартная часть оттого, что ему всё же удалось напугать мужчину. Однако недолго уделяя время этому маленькому триумфу, Ги Хун переключает внимание на перемешиваемое в миске тесто.       — Чим твенджан и чон с луком. Плотный обед как компенсация пропущенного завтрака, — отвечает Ин Хо, продолжая прерванное действие. И после недолгой паузы спрашивает. — Как ты себя чувствуешь?       Чисто формальность? Или вправду заинтересован состоянием Ги Хуна?       Впрочем, не столь сейчас это важно…       — Нормально, — отвечает отстранённо он, вглядываясь в вихрь густеющей массы.       — Поможешь? Раз уж ты встал, — предлагает Ин Хо, в ответ на что Ги Хун мычит нечленораздельное «нет», слегка вертя головой. — Будешь просто смотреть? — кивок. — Тогда придётся подождать.       Ги Хун стоит ещё некоторое время, наблюдая за процессом готовки, и вскоре отлипает. Неожиданно холодит отсутствие другого тёплого тела рядом. Стараясь сильно не задумываться и не придавать этому незваному чувству особого значения, Сон садится за стол, закидывает правую ногу на стул и упирается подбородком в колено. Продолжает наблюдать за чужим размеренным ритмом работы, погружаясь в новый поток рефлексии. Не замечает, как фоновые звуки атмосферы убаюкивают, создавая ощущение давно позабытой обыденности и уюта. И только когда на стол что-то ставят, Ги Хун открывает глаза и понимает, что задремал.       — Подъём, спящая красавица. Обед готов, — со смешком подмечает Ин Хо, пододвигая тарелку Ги Хуну, и раскладывает столовые приборы.       — Не называй меня так, — бурчит он, вытягиваясь на стуле и ощущая, как успела затечь спина.       — Постараюсь. Но ничего не обещаю, — звучит вслед заверение, между строк которого прослеживается неприкрытое «буду — и ещё не раз».       Ги Хун лишь смеряет мужчину недовольным взглядом и берётся за палочки не в силах противиться голоду, когда желудок охватывает новый спазм от аромата свежеприготовленного мяса и оладьев с душистым зелёным луком.       Трапеза проходит в молчаливой обстановке, где каждый погружён в свои мысли. Лишь пристальный взгляд Ин Хо напрягает своим вниманием, будто желая что-то сказать. Наконец, не выдержав, Ги Хун вскидывает в вопросе брови, как бы спрашивая — «Что тебе нужно?».       — Вкусно? — подаёт после этого голос Ин Хо.       И это всё, что он всё это время хотел спросить? Просто поинтересоваться вкусно ли Ги Хуну?       В воздухе теперь повисает неопределённое чувство неловкости.       — Как обычно, — отвечает с лёгким замешательством он.       — Какой чёрствый. Мог хотя бы для вида восхититься.       — Ты что… выпрашиваешь комплимент? — со смешком подмечает Ги Хун. Но когда во взгляде напротив не прослеживается улыбки или хотя бы намёка на шутку, он перестаёт забавляться.       Чего?..       Так Ин Хо это… серьёзно? Или просто у Ги Хуна окончательно поехала крыша и он неправильно интерпретирует происходящее?       — Эм-м-м… Вкусно, — отвечает по итогу Ги Хун спустя минуту растерянности. Смотрит на нейтральное выражение лица мужчины и не понимает, что от него ещё хотят.       — Хорошо, — заключает Ин Хо, возвращаясь к трапезе.       Что это было?       Нет, ну конечно то, что приготовил Ин Хо, было вкусно, в общем-то — как всегда. Ги Хун оценивал кулинарные способности мужчины как выше среднего, но не возводил до идеала. И что он должен был собственно сказать? Боготворить Ин Хо за «пищу богов»? Молиться на его Величество Хвана каждый вечер? Что? Что сейчас было не так?!       Пока Ги Хун утопал в раздумьях, Ин Хо доел свою порцию и встал из-за стола. И только после этого прострелила колкая мысль: «А что, если дело совершенно в другом?».       Что, если Ин Хо не столько ожидал похвалы, сколько… отдачи? Внимания? Непринуждённого обыденного разговора? Неужели одна колкая фразочка так испортила тому настроение?       Или дело было всё же в чём-то другом?..       Ломать голову над потёмками чужого сознания удовольствие то ещё. Да и вообще, — с какого перепугу он сейчас оправдывается перед самим собой же и пытается найти причину, в чём он якобы «виноват»? Они не парочка какая, чтобы так переживать и цапаться по мелочам. Они даже не друзья. Они просто…       И как теперь описывать их отношения?       Раньше Ги Хун спокойно воспринимал ведущего как своего врага, кого стремился уничтожить вместе с возглавляемой им системой. Вот только восемь месяцев совместного проживания и воа-ля — их союз преобразился в нечто из составляющих частей вражды, симпатии, отторжения и хромой копии человеческих отношений. Своеобразная химера, коя не должна была рождаться на свет, которая одновременно рада и огорчена своим рождением.       — Кто готовил, тот и моет посуду, — ставит Ги Хун пустые тарелки у раковины, где Ин Хо моет свою. И с недолгой оторопью благодарит. — Спасибо... Было вкусно. Правда.       — Я знаю, — одаривают его в ответ знакомой самодовольной улыбкой и вся неуверенность вмиг испаряется, сменяясь лёгким негодованием.       Так он всё-таки хотел, чтобы его похвалили? Или прячет за самодовольством свою неопределённую обиду или иную эмоцию?       Что за… Ну вот и как идти этому человеку навстречу, если он любую ситуацию вывернет под себя? Стоп. А зачем Ги Хун вообще предпринимает какие-то попытки, чтобы идти навстречу?       Кажется, от всех этих размышлений начинает болеть голова. Не день, а сплошная цепочка странных событий. Сначала, с утра пораньше, «весёлое» пробуждение от кошмара, подкравшаяся паника и… своеобразный способ справиться со стрессом. Затем — неловкий разговор и непрозрачные намёки Ин Хо.       — Сходим сегодня в кино, — вырывает из раздумий голос мужчины.       — В кино?.. Тебе, случаем, не плохо? Ничего не болит? Голова, например, не? — продолжает ёрничество Ги Хун — как реакция на неочевидные слова и действия ведущего.       — Может быть. Хочу проветриться, — и с этими словами мужчина заканчивает мыть посуду, вытирает руки и направляется в сторону лестницы. — Выдвигаемся сейчас. Пошли собираться.       Ги Хун замер на том самом месте. Всё возмущение, догадки и насмешки испарились вмиг. В голове странным образом воцарилась вязкая пустота. И звон. Как та забавная игрушечная заводная обезьянка, что бьёт диски друг о друга.       И с этим непониманием пришлось уживаться весь оставшийся день, пока не наступил вечер.       

***

      Погода на улице стояла прекрасная: солнечный, тёплый день и полчища народу, поток которого на удивление не пугал, а успокаивал своим мерным ритмом движения. Эта обыденность, что раньше не замечалась, сейчас привносила непривычный покой. Разбавляемый разве что прежней недосказанностью со стороны одной замкнутой личности. Что было забавно, если учитывать, что предполагалось обратное. Ги Хун думал, что Хван теперь будет донимать его разговорами о вчерашних непристойностях, дабы смутить и вызывать ещё какую забавную реакцию. Однако он мало того, что ничего не сказал на эту тему, так вёл себя как замкнутый подросток, у которого случилась трагедия и с которой он делиться не собирался.       Выбрал Ин Хо какой-то боевик. Смотрел не отрываясь, но больше складывалось впечатление, что пропадал в трансляциях своих мыслей и образов. В то время как внимание Ги Хуна частенько сползало на мужчину. И дело было не в том, что сюжет на большом экране не захватывал своей эпичностью, а скорее в том, что тяга узнать первопричину чужой неординарной реакции манила своей неизвестностью сильнее, чем другие факторы извне.       Они сидят на последнем ряду. Совсем одни. Хотя в том и не было особой необходимости. Ведь в зале присутствовало не так много народу. Что неудивительно — вся школота пропадала в школе, а взрослые отрабатывали первый рабочий день недели.       Ненадолго наступило затишье. На экране намечался какой-то напряжённый разговор, суть которого, конечно же, Ги Хуну была не интересна. И прежде, чем он успел обдумать только что пришедшее в голову решение, наклонился в сторону Ин Хо, прошептав на ухо:       — Что случилось? — и через несколько секунд уточняет. — В смысле у тебя. Не в фильме. Ты ведёшь себя сегодня странно — страннее, чем обычно.       Он решает больше не гадать, а спросить прямо в лоб. Всё-таки прямота — это то качество, которое как помогало, так и не раз ставило его в неловкую ситуацию. Чаще, разумеется, второе. Но порой так приедается неизвестность и недосказанность, что Сон просто не в силах умолчать — желает узнать правду в тот же момент, дабы развеять эту туманность неопределённости.       — Не выспался. Не без твоей заслуги, к слову, — отвечает мужчина с фальшивым лукавством.       О, теперь он решил затронуть эту тему. Только вот скорей из стремления отвязаться от нежелательного разговора, используя очевидно прослеживаемое притворство, а не из-за привычного заносчивого желания выбить реакцию.       — Лгунишка, — тянет вслед Ги Хун на ухо мужчине, слабо удерживая за подбородок, будто тот мог бы начать отстраняться. — Ин Хо, давай так: либо ты рассказываешь всё здесь и сейчас, либо я ухожу и оставляю тебя наедине со своими пиздастраданиями.       Чувствуя, как Ин Хо ведёт головой, разворачиваясь навстречу, Ги Хун на мгновение напрягается, но тут же приказывает мышцам не выдавать реакции страха.       — Выбираю первое, но с небольшой альтернативой, — выдыхают ему следом на ухо и в тот же миг тянут за руку в сторону выхода.       Похоже, Ин Хо решил расположиться с комфортом прежде, чем поделиться сокровенным. Они теперь сидят в кафе — за одиноким столиком, расположенном в укромном уголке. Фоном играет весёлая мелодия, коя никак не вяжется с грядущей атмосферой серьёзного разговора. Пока ведущий не спеша попивает свой американо, Ги Хун оставляет свой капучино без внимания, не спуская взора с мужчины.       — Полегче со взглядами, Ги Хун. Или ты хочешь прожечь во мне дыру? — всё же начинает так долго оттягиваемый диалог Ин Хо. Правда по-прежнему не по обещанной теме.       — Я хочу услышать причину, — отрезает он с решительным намерением узнать правду.       — Волнуешься?       — Волнует ли меня твоя замкнутость? Не волнует. Но жутко бесит. Поэтому, может, соизволите наконец-то поделиться Вашими тревогами, господин Хван? Или мы и дальше будем играть в гляделки, пока нас не выпнут отсюда с закрытием?       Ин Хо ставит керамическую кружку на стол, расплывается в непритворной, довольной улыбке и откидывается на спинку стула.       — Какой Вы серьёзный, господин Сон Ги Хун, — объявляет тот, поддерживая игру. Но спустя несколько секунд становится серьёзным, решая, видимо, больше не оттягивать неминуемое. — Касательно твоей просьбы — исполнима, но присутствует риск как для объекта наблюдения, так и для самого нанимателя этого запроса.       Просьба?..       «…Это называется беспокойством. Я всего лишь попросил тебя об одной маленькой услуге: проверить всё ли хорошо у Ка Ён. Я хочу знать, что тот урод действительно отступил, а не озлобился и не направил своих псов на беззащитного ребёнка»       Оу, эта просьба…       И вмиг Ги Хун концентрируется на сказанном, временно забывая о прежнем стремлении.       — Насколько велик риск для Ка Ён? — в первую очередь интересуется безопасностью дочери, наплевав на свою собственную. Хотя, любого рода риск, пусть и малый, нежелателен по мнению Ги Хуна. Но считает нужным хотя бы узнать как можно больше подробностей.       — В лучшем случае отделается переломом или двумя, в худшем — умрёт, — выдвигает свой устрашающий прогноз Ин Хо.       — И что… Неужели ничего больше нельзя сделать?       — Можно — бездействовать.       Ги Хун кидает на Ин Хо недовольный взгляд. Хочет что-нибудь противопоставить, но понимает — не знает, какая альтернатива будет предпочтительней всего. Разве что та, что возможна только в мечтах. Повторяет жест и откидывается на спинку, отворачиваясь и устремляя взгляд на декоративную подставку для салфеток на соседнем столике.       — Я предлагаю этот вариант не из нежелания помогать, хотя и не особо впечатлён перспективой угрозы твоей или моей жизни, а из невозможности осуществить данную задачу со стопроцентной вероятностью безопасности для твоей дочери, — Ин Хо вновь замолкает. Предлагает следующее. — Единственное, что я точно могу отслеживать без риска ни одной из сторон — деятельность компании, которой владеет тот неопытный толстосум.       — Какая мне разница, как у того урода идёт бизнес, — выпаливает он, вновь встречаясь взглядом с другим. — Мне важно знать только одно — всё ли в порядке у Ка Ён.       — Поэтому я и предложил этот вариант отслеживания рейтинга компании. По нему я смогу определить, насколько удачно или неудачно обстоят дела во внутренней деятельности данной системы. И если я был прав, что компания скорее разорится от нехватки прибыли, то возможная угроза устранит сама себя без вмешательства извне.       — А если ты ошибся? — с нежеланием вопрошает Ги Хун. Он не хочет думать о самом неудачном исходе. Но и не может закрывать глаза на его вероятность. — А что, если вопреки всем твоим гениальным предсказаниям компания того урода не только не разорится, но и продолжит существовать? Или вообще — разрастётся до куда более крупных масштабов? Он же тогда совсем оборзеет и сможет сделать всё, что только его шизанутому сознанию вздумается…       — В таком случае можно будет пойти на риск.       Ги Хун всматривается в эти черты лица напротив и по старой привычке пытается распознать ложь или притворное заверение, так лелеющее хрупкую надежду. Однако не видит ни обмана, ни надменности, ни эгоистичной попытки закрыть нежелательную тему как можно скорее. Вместо этого в тёмных омутах прослеживается решительность — немое обещание исполнить высказанное — и грусть — словно эта боль отдаётся в другом. Или скорее не столько болезненное чувство беспокойства о другом ребёнке, сколько болезненное чувство о невозможности данное переживание понять. Тоска по статусу, что никогда не был знаком.       — Хорошо… — по итогу решает довериться он. — Хорошо. Пусть будет так, как ты сказал. Но если с Ка Ён что-то случится по вине того психа — это уже будет на твоей совести. Ведь ты дал обещание. А раз ты дал обещание, ты добровольно взял это бремя на себя. Я ни к чему тебя не принуждал.       В ответ лишь кивок и понимание.       И не важно было то, что бремя это изначально было навязано. Ведь никак иначе, кроме как повесить его на плечи кого-то одного, от него нельзя было избавиться.       

***

      — К слову об обещаниях — ты так и не рассказал, что у тебя случилось. Почему ты сегодня такой… такой? — только когда тема дочери подошла к какому-никакому логичному концу, в памяти всплывает по какой причине они вообще сюда запёрлись и хлебали первую кружку кофе вот уже, наверное, полчаса.       — Можно сказать так: твоя просьба оказалась проблематичной не только в решении, но и в восприятии и в попытке не накладывать друг на друга две параллели — прошлого и настоящего.       Сначала Ги Хун не понял ничего.       Завернул так завернул, называется. Похоже теперь Ин Хо разговаривает загадками да ребусами. И только Сон собрался уточнить, — что вообще имеет в виду мужчина? — сам смысл, так незатейливо лежащий между строк в контексте сказанного, с опозданием доходит до его перегруженного мыслями сознания.       Так всё-таки причина крылась в статусе, который был Ин Хо не знаком? Неужели сама суть дела оказала на него такое влияние?       Не то, чтобы это осознание как-то поражало Ги Хуна, ведь он знал предысторию того, как мужчина стал тем… кем по итогу стал. Однако было в этом проявлении человеческой уязвимости что-то будоражащее. Как давно позабытое чувство, когда тебе раскрывают душу — доверяя то, что можно было бы утаить, вскрывая и оголяя содержимое. Собственноручно.       Ги Хуна передёргивает. Буквально. Не от сказанных Ин Хо слов. От собственных нехарактерных для него мыслей.       Это новшество внушает ужас.       Вот только когда он ловит на себе вопросительный взгляд, весь страх быстро испаряется, сменяясь неловкостью от своей реакции — то, как это выглядело со стороны.       — То есть, — он нервно прокашливается, пытаясь собраться с мыслью. — это… дело послужило для тебя чем-то вроде триггера? Ну, неприятные воспоминания из прошлого и всё такое.       — Вроде того, да, — подтверждает мужчина, уголки губ которого расплываются в едва уловимой улыбке. Не то ностальгической, не то прискорбной. И пока Ги Хун формулировал новую мысль, Ин Хо высказывает следующее, разряжая обстановку. — Мне, безусловно, льстит твоё внимание, но можешь так сильно не волноваться. Будет одновременно отрадно и трагично, если у тебя остановится сердце от переживаний обо мне.       От этого самоуверенного, но привычного в своём проявлении заявления по венам растекается знакомый коктейль радости и раздражения.       — Я вообще-то старше тебя всего на два года. Так что следи лучше за своим здоровьем. Иначе сценарий окажется с точностью да наоборот.       — И как мне это воспринимать: как угрозу или шантаж?       — Воспринимай как предупреждение, — заключает он.       Итак, день, начавшийся с ранних бурных событий, заканчивается спокойным вечером, где все разногласия были улажены. Почти все…       

***

      Вот уже час Ги Хун протаптывал один и тот же маршрут: ходил из стороны в сторону, вокруг дивана, останавливался у окна, то и дело бросая взгляд вдаль, садился на кресло, но не в силах усидеть и пяти минут снова вставал и суетился заводным механизмом.       Прошла неделя. И за это время несложно было забыться. Особенно если учитывать, что ранее воспринимаемое заключение теперь оценивалось как что-то обыденное. Даже хуже — как то болото, из которого выбираться уже не хочется. Привык к его кислой трясине и вязкой топи, которые холодят. Однако этот холод теперь воспринимается не как что-то чужеродное, а уже своё, родное. Обманывает осязание — прежняя прохлада доселе неизвестного опыта ощущается ныне кипящей водой. Обманывает рецепторы — вместо первоначальной кислоты и горечи неприятия растекается ядовитая сладость. Обманывает нюх — вместо смрада и зловония удушающей обстановки теперь чётко ощущается, как лёгкие расправляются, будто он научился дышать под водой. Обманывает слух — вместо какофонии чужих речей непостижимого мировоззрения пробивается голос, ставший всем — и успокоением, и спасением, и проклятием.       Эта неделя действительно прошла быстро. И не сложно было забыться, когда отдаёшься влиянию того, кто приносит тебе только благополучие. Невольно забываешь всё плохое…       Ин Хо ушёл. После телефонного звонка от неизвестного Сону абонента, мужчина помрачнел. Явно произошло что-то незапланированное и малоприятное. И связана эта загадочная проблема безусловно с Играми. Хван не стал объяснять, что случилось. Сказал что-то о непредвиденных неполадках и, скоротечно собравшись, покинул дом, оставляя Ги Хуна наедине со своим непониманием. И за это время он успел перебрать сотни вариантов «неполадок». Вместе с тем нависало тяжёлое понимание — до Игр осталось два месяца.       А у него ни единой идеи, как изменить деятельность системы изнутри.       Точнее, идеи есть. Но все они были отвергнуты по той или иной причине. Вот только по-настоящему стоящей никак не удавалось сформироваться из всех попыток упорных размышлений и догадок. То были верно качели, где взмах вперёд знаменовал прилив энергии и уверенности в своих силах, назад — желание отступить и оставить всё как есть. А посредине… В этой золотой середине теплился вариант сгладить острые грани двух крайностей и выковать одну целостную новую. Подобно желанию усидеть на двух стульях одновременно.       Ги Хун не может сбежать от Ин Хо.       Теперь нет. Слишком поздно.       Но Ги Хун не может и поддаться страху — снова закрыть глаза. Не может позволить себе и малейшего шага назад, когда с таким трудом добирался до той точки, где сейчас застопорился.       Ведь окончательно отказаться от своих принципов — падение насмерть.       Однако есть цель. Надежда что-то изменить — изменить по-настоящему, — которая не раз затухала, но снова и снова получала право на существование. Правда, прискорбен был сам факт, что ему приходилось эту надежду отдавать и получать обратно. Но уже не прежней — продиктованной только внутренними мотивами, — а запятнанной влиянием извне. С примесью чужого следа.       Стремление преобразилось. Надежда стала призрачной копией некогда существовавшей. Но константа осталась неизменной — борьба с существованием Игр. Если раньше то была попытка уничтожить саму организацию, то сейчас, когда стали известны её масштабы, фокус сместился на изменение внутренней деятельности хотя бы одной — корейской — ветви. И если реконструкция пройдёт хорошо, возможно, получится косвенно повлиять и на другие ячейки системы. Или хотя бы положить начало борьбе со смехотворным ныне понятием «несправедливость».       Берёт ли Ги Хун на себя слишком много?       Ещё как.       Мало того, что прежние потуги до «геройства» ни к чему хорошему не привели, он, видимо, решил пойти сразу ва-банк. Почему бы не начать играть по-крупному, коли и риск велик? Тем более когда нечего терять…       И хочется жить.       Ах, как хочется жить простой жизнью. Но опыт, сформировавший нынешнюю личность, не может испариться от одного только желания начать с чистого листа. Для этого должна быть ещё, как минимум, возможность изменить условия, в которых он сейчас находится.       Только вот возможно ли избавиться от оков, которые были приняты добровольно ? Которые теперь воспринимались как тот атрибут, без которого право на «нормальную» жизнь не мыслилось от слова совсем?       Ведь оковы — нить Тесея и дамоклов меч в одном страшном симбиозе, что своей сутью существования противоречит любому логическому пониманию.       Ведь оковы снимают обязанности. Только вот взамен приходится расплачиваться разрозненными ячейками «Я». Пока от самой основы не останется ничего.       Лишь голодная пустота.       

***

      — И какая же «непредвиденная неполадка» потребовала столь срочных и серьёзных мер? — спрашивает Ги Хун по возвращению ведущего.       Стоило Ин Хо переступить порог, как Сон моментально накинулся с вопросом, но не с нетерпеливым — все нервы были растрачены несколько часов назад, — а скорее с усталым намерением узнать правду.       Он сидел в кресле, листая страницы книги, на которую пытался отвлечься. Буквы никак не хотели соединяться в слова, а внимание всё больше напоминало рассеянные мысли, нежелающие подчиняться.       — Неисправность оказалась пустяковой. Рассказывать, считай, нечего.       — Я бы не сказал, — не верит Ги Хун, по-прежнему перелистывая страницы, больше для того, чтобы бы хоть как-то заземлиться и сохранять концентрацию на поднятой теме. — Раз «неисправность оказалась пустяковой», значит есть другая причина, по которой ты пропал на сутки.       Если первые часа два-три Ги Хун не мог усидеть на месте, следующие пять — отвлекался как мог, спустя три — устал от волнения и даже смог задремать на диване, то после пробуждения — по происшествию двенадцати часов с момента отъезда Ин Хо — волнение взыграло с новой силой. Точнее то была привычная смесь тревоги и раздражения. И если первый компонент развеялся с возвращением мужчины (спустя ещё полдня ожидания!), то второй получил катализатор в виде увиливаний и сокрытия истины.       Ги Хун хотел знать, что произошло. Не столько потому, что было любопытно, сколько хотелось понять — в чём суть проблемы и не вызовет ли она какие-либо осложнения? Не представляет ли из себя угрозу для тех, кто с большим трудом выбрался из когтистых лап системы?       — Задержался для урегулирования всех нюансов и недопонимания, — звучит следующее правдоподобное заверение Ин Хо, которому Ги Хун также не верит.       Отчего-то формировалась отчаянная убеждённость, что ведущий что-то недоговаривает. Возможно, это были лишь домыслы Ги Хуна, но он устал от неизвестности, коя душила и пускала по нервам колкий электрический заряд целые, блять, сутки!       — Врёшь, — кидает он в спину отдаляющегося мужчины. Откидывает книгу и нехотя поднимается следом.       От долгого пребывания в сидячем положении, без еды, — на которую ему было элементарно плевать, пока его терзала тревога — слегка кружилась голова. Он аккуратно проследовал за Ин Хо в спальню. Для большей уверенности опёрся о стену плечом, молча наблюдая со стороны, как мужчина переодевается в домашнюю одежду. Надеялся, что тот всё же созреет для разговора. Вот только надежда эта треснула, не оправдав себя, когда Хван, не обращая внимания на рядом стоящего Ги Хуна, прошёл мимо.       — Чун Хи и остальным ничего не угрожает? — не выдержав, он хватает ведущего за предплечье. Требовательным тоном настаивает на продолжении разговора.       — Нет, — сухо, без желания поддерживать навязываемый диалог.       — А Ка Ён? Её это ведь не коснётся? Отвечай! — срывается, прижимая Ин Хо к стене, стоит тому выдержать небольшую паузу в несколько секунд.       Эта маленькая пауза провоцирует, воспринимается как намёк, как подтверждение его слов-опасений, его домыслов. Нервы ни к чёрту и усталость выкручивает их на максимум, диктует свои правила, возводя нетерпеливость на пьедестал.       — Ги Хун, ни твоей дочери, ни твоим глубоко любимым опекаемым ничего не угрожает. Не стоит раздувать из мухи слона. Этим ты сделаешь лишь хуже, — речь льётся сладкой патокой, ласкающим слух тоном. — Лучше давай приготовим ужин и затем посмотрим какой-нибудь фильм. Ты давно ел? Выглядишь каким-то изнеможённым…       — Нет, — срывается резко, моментально отстраняясь, когда Ин Хо кладёт ладонь ему на щёку, плавно поглаживая скулу большим пальцем. — Не успокаивай меня! Я не дам тебе замять разговор, как ты любишь это частенько проворачивать. Я хочу услышать правду. Без увиливаний. Прямо сейчас!       — И что же ты будешь делать, если мой ответ останется прежним? Не будешь выпускать из спальни? Прикуёшь к кровати и организуешь допрос? — насмешливо интересуется Ин Хо, явно не воспринимая серьёзный настрой паникующего.       — Если понадобится, — насупливаясь, решительно объявляет Ги Хун.       Страх неизвестности оказывается сильнее страха пред властью самого дьявола.       — Не лучшее твоё решение. Впрочем, и не самое опрометчивое. Но не могу не поинтересоваться: ты ведь понимаешь, что сейчас зря накручиваешь себя? Отвергаешь мою помощь и шарахаешься, как от угрозы. Неужели моя поддержка настолько для тебя противна?       — Не переводи стрелки, — настораживается Ги Хун, когда Хван делает шаг в его сторону.       Вся эта манипуляция — не в новинку. Ги Хун уже чётко может распознавать, когда ведущий говорит правду, а когда лжёт, когда искренне (как бы то смешно не звучало) хочет помочь, а когда при помощи манипуляции отвести взгляд от нежеланной темы разговора.       — Ги Хун, ты ведь прекрасно знаешь, что из-за твоего бунтарства никогда ничего хорошего не выходит. В итоге страдаешь либо ты, либо те, кто тебе дорог... Или ты намеренно идёшь на риск? Неужели длительное отсутствие ощущения азарта так претит?       — Прекрати эту бессмысленную болтовню и лучше расскажи что-нибудь по делу, — заставляет себя остановиться он. Показательно храбрится.       А чего ему, собственно, бояться? Манипуляцию мужчины он уже распознал, чётко видит его ложь. Уверен в своей правоте. Как ещё Ин Хо может заткнуть ему рот? Уж не силой же?       — К чему хорохориться? — тюремщик плавно передвигается в пространстве. — Ты волнуешься за жизни других — и я могу это понять и принять. Но как я уже подтвердил: им ничего не угрожает. Ты хочешь услышать правду? Так я раскрыл тебе достаточно. И я заверяю, что без полного знания ты будешь спокойнее спать по ночам.       Ин Хо останавливается напротив, смотрит своим прожигающим, анализирующим взглядом. Отчего-то все возражения застревают в горле. Становится по-знакому некомфортно от того, с каким твёрдым настроем и подавляющей уверенностью говорит ведущий.       Но упрямство подначивает и бунтует.       — Ты боишься чего-то ещё? — прежде, чем что-то противопоставить, опережая стремление Ги Хуна высказаться, Ин Хо задаёт вопрос. Слегка склоняет голову на бок, присматриваясь, словно капается в перенапряжённых извилинах его тревожного сознания. — Потери контроля, неизвестности… Как там было? Вроде: «Люди питают отвращение к вакууму определённости. Ищут какую-нибудь определённость и наполняют ею вакуум».       — А?.. — всё, что удаётся выдавить из себя Ги Хуну, пока Ин Хо не продолжает.       — Такова человеческая природа — заполнять вакуум разными правилами, чтобы избежать ужаса неопределённости. Вот только в природе нет никаких правил. И никогда не существовало. Правила придуманы людьми для собственного удобства, дабы избежать хаоса. Человеческий мозг склонен всё упорядочивать. Именно поэтому, когда появляется какой-то неизвестный компонент — будь то неочевидная угроза или недосказанность, — мозг стремится заполнить пробел. Потому что боится этой неизвестности.       Внезапно весь запал испаряется, а системный блок в черепной коробочке нагревается в попытке понять и оценить сказанные слова.       — Не стоит усложнять себе жизнь, Ги Хун, — Ин Хо повторяет ранее прерванный жест, прикасаясь ладонью к щеке.       И снова хочется отстраниться. Но почему-то именно сейчас Сон не находит в себе прежней силы и решительности. Как если бы его прежний запал окунули в колодец с холодной водой. Насильно укрощая подавляющей лаской.       — Я сделаю всё необходимое сам. Оставь все тревоги. Доверяй мне. Слушай мой голос. Смотри на меня. Позволь мне помочь. И тебе станет легче. Только скажи: да.       Эти спокойные изречения чем-то завораживают. Словно гипноз, противиться которому нет ни сил, ни желания. Ведь так заманчива в иной раз мысль сбросить с собственных плеч груз всех невзгод и поддаться зову забытья. Даже если то состояние временно.       Наркотическая зависимость. Не иначе.       Ведь однажды попробовав этот дурман, захочется ощутить сей эффект вновь, заведомо зная, что доза будет только увеличиваться. Пока не приведёт к окончательному разрушению личности.       — Да, — слетает тихое согласие в чужие губы, когда его тянут за шею.       Ответ был очевиден с самого начала — автоматическая капитуляция.       Предоставленный карт-бланш.