Избавиться от оков любовного аддикта

      Как не хотелось Ин Хо брать на себя больше ответственности и риска, оттягивать неизбежное — не его преференция. Всю рефлексию о приятном пришлось отложить на неопределённое потом, дабы как можно скорее разобраться с менее приглядной частью анализируемого.       Первым делом — весточка одному знакомому информатору и сама встреча. Вердикт: неутешительный. Хотя не то, чтобы Ин Хо рассчитывал на что-то стоящее. Как он и предполагал — вмешательство равно нарисовать мишень на собственном лбу. И не только. Смотря как может сложиться ситуация, отсюда вытекало ещё множество побочных линий обстоятельств. И все они были неприятны своим содержанием.       Как же хотелось всё бросить.       Сбежать с Ги Хуном прямо сейчас. Не оглядываясь. Спрятать его там, где никто не найдёт и не отнимет. Где этот неугомонный болван перестанет наконец искать себе проблемы и от них же страдать.       В голову пришла лёгкая идея наврать мужчине что-нибудь хитроумное и зажить где-нибудь обычной жизнью…       «Обычной жизнью»?..       От этой сентиментальности пробирает на нервный смешок. И откуда у него такие мысли? Похоже, то последствие влияния жизни под крышей с одной склонной до драмы личностью. И смех, и грех, как говорится.       Торопиться нельзя. Соберись.       Сейчас не время расслабляться. Тем более когда на горизонте маячит столько нерешённых трудностей, решить которые необходимо для элементарного будущего — будущего вместе с Ги Хуном. Подготовить фундамент и почву — ещё полбеды. Куда сложнее пропасть из виду глаз, что вечно направлены прожекторами на деятельность Игр. И тут возможны два варианта. Во-первых, Ин Хо самолично объявит о своей отставке. И это не самый лучший, но вероятно действенный вариант. Хотя, обычно шестерёнка системы перестаёт быть частью единого механизма только тогда, когда она сломалась, либо перестала приносить прежней пользы, и от неё избавляются. И этот вариант — вариант 50/50 — может стать их последним неоправданным риском. Во-вторых, они просто пропадут. Исчезнут со всех мыслимых и немыслимых радаров угнетающего поля системы. И этот вариант кажется куда практичным с точки зрения долговременной перспективы. Однако риск тот же — рано или поздно их найдут.       И по-прежнему ещё одним «но» маячит прежняя просьба, что наседает обещанием и раздражает очередным риском, который может всё испортить окончательно.       И столько неоправданных действий из-за одного ребёнка…       В грудине что-то непроизвольно сжимается и не хочет разжиматься.       Ин Хо откидывается на спинку стула, прожигая взглядом керамическую кружку с незамысловатым узором, засматривается на остатки недопитого кофе и перекидывает взор на окно, заставляет себя сфокусироваться на чём-нибудь другом — на чём угодно — в надежде отвлечься от порога мыслей, к которому сам же себя подтолкнул. Но как оказывается, от смены точки внимания лучше не становится. Нежелательные мысли чудесным образом не развеиваются. Наоборот, кажется, становится только хуже, когда средь мелькающих образов мужчина примечает конкретные — от влюблённых парочек до уже состоявшихся семей со своим чадом.       В груди отдаётся знакомое щемящее чувство. Куда сильнее предыдущего.       Как… странно.       Это так странно — реагировать на счастье других, когда давно было принято решение закрыть все чувства на замок и не позволять никаким реакциям извне задеть внутреннюю рану, что всё ещё пульсирует, сколько бы времени не прошло. Пусть и слабее. Но тем не менее память о ней — вечна.       Это так странно смотреть на счастливые лица семей — как тогда, когда рана была только получена и свежа — и понимать: его право на подобное счастье было отнято… Хотя, нет. Никто его не отнимал. И именно из-за того, что злость не нашла видимого адресата, разум стал атаковать сам себя.       «Ты виноват»       «Ты должен был быть рядом»       «Если бы ты был внимательнее…»       «Если бы не был таким честным и согласился на взятку с самого начала…»       «Тебе следовало сразу идти на крайние меры, а не тянуть, пока не станет слишком поздно…»       Вот какие мысли атаковали его первые несколько месяцев после потри. И заглушить их помогало только спиртное. Причём не важно какое, главное, чтобы был нужный эффект.       Ах, если бы да кабы. Со временем он научился принимать эти мысли. Стал уживаться с ними. Делить неизмеримое пространство в собственном сознании. Пока мысли не превратились в шум, а шум — в тишину.       И почему-то именно сейчас ноты этих мыслей стали звучать вновь. Но на этот раз они преобразились и шепчут совершенно другое.       «Если будешь и дальше бездействовать, ты во второй раз останешься ни с чем»       «Хочешь, чтобы история повторилась? Хочешь на этот раз потерять и Ги Хуна?»       «Сколько ещё ты будешь медлить?»       «Сколько ещё собираешься плакаться о том, как тебе хочется хэппи энда?»       «Если действительно хочешь заполучить желаемое — ты знаешь что делать»       «Не стоит расслабляться только потому, что ты уже заполучил желанную душу. Ведь ты в любой момент можешь её потерять»       «И если ты поддашься страху…»       От раздумий отвлекает ладонь, что неожиданно ложится на его плечо. Он вздрагивает от чужого прикосновения и поднимает глаза, встречаясь с обеспокоенным взглядом девушки, у которой он ранее делал заказ. Та лишь учтиво интересуется причиной его пасмурного вида — не плохо ли ему или, может, дело в заказе? И ответив сперва в ответ скомканное «да» и «нет», а после не менее сбивчивое «нет» и «да», Ин Хо по итогу минутного неловкого молчания просит чек и со странным чувством смущения выходит из кафе.       До чего нелепое состояние потерянности. В самом деле расклеился так, что закрадывается вполне логичное чувство презрения к самому себе.       Но сколько бы он не пытался вернуть пошатнувшееся в сей день чувство уверенности и контроля, мысли упорно скатывались не в то русло.       Нужно было заняться чем-то рутинным. Любой привычный процесс должен сосредоточить на себе внимание и привнести знакомое ощущение спокойствия. Например, первое, что пришло на ум — нужно пополнить запас продуктов и приготовить что-нибудь на обед. Ги Хун скорее всего уже проснулся или проснётся к его приходу. И наверняка будет голодным. Поэтому следовало бы приготовить сытный обед.       Придерживаясь варианта бульгоги и ттеокбокки, Ин Хо направился в магазин. Остановился в проходе между стеллажами с соевым соусом и кунжутным маслом. В руке — пачка рисовой муки. Перед глазами — мясо для чим, которое он только что выбрал. Запах свежего кимчи с дальнего прилавка ударяет в нос, и мир сдвигается.       Он не планировал готовить это блюдо. Ведь в последний раз он его готовил в тот день.       

*

      

*

      

*

      — Чим из говядины и хрустящий чон с зеленым луком. Всё как ты любишь, — произносит чуть ли не с детским энтузиазмом Ин Хо, стоит жене ступить на порог кухни.       — И в честь чего мой муж решил меня побаловать? — подмечает с лёгкой улыбкой Саран, пока на фоне растекаются ноты мелодичной песни.       — Ты так говоришь, будто это редкость. Неужели я настолько равнодушный в твоих глазах?       Он утягивает её в медленный танец: одна ладонь придерживает другую, вторая — ложиться на талию. Действие почти автоматическое, непринуждённое, привычное в своей обыденности их совместной жизни. Девушка в свою очередь без толики сомнения делает шаг навстречу, не сдерживая довольной улыбки, но не колкого комментария.       — Ну-у-у, учитывая то, как часто Вы, господин Хван, пропадаете на службе, моё мнение имеет свою обоснованность, — упрекающе, но без злости подмечает Саран. Кладёт ладони ему на грудь, деловито улыбаясь, и тянется за поцелуем. Но в последний момент лёгким движением отталкивается и отстраняется, не давая мужу получит желаемое. — Или ты намеренно сначала избегаешь меня, а потом стремишься откормить? Может, это твой хитрый план? Хочешь, чтобы я располнела и у тебя был повод бросить меня. Уйти к девушке посимпатичнее.       — Каюсь, ты поймала меня с поличным, — со смешком поддерживает игру жены Ин Хо, забавляясь её импровизации. Аккуратно притягивает Саран обратно, прилипая и заключая в объятия теперь со спины: опирается подбородком на плечо, прокатывается ладонями по талии, формируя замок на животе. — Вот только ты и так скоро поправишься. И бросать я тебя не собираюсь. Обещаю, что буду любить любую.       — Какой ты придурок, — с наигранным раздражением сквозь улыбку заявляет она. — Знаешь, вообще-то девушке не принято говорить о таком, даже если она беременна.       — Ты беременна, а я — голоден. Так что, может, отложим эту дискуссию на потом, пока всё не остыло? Не хотелось бы, чтобы такой талант остался неоценённым.       — То-очно. Как я могла забыть, что ты падок на комплименты.       — Эта слабость работает только перед тобой, — заявляет он, оставляя лёгкое прикосновение губ на сгибе шеи, и, не медля больше ни секунды, утягивает её к столу.       Ведь этот ужин стал для Ин Хо не только поводом порадовать жену, но и отпраздновать то, что два дня назад подтвердили в больнице на УЗИ:       «— Анализ на ХГЧ — положительный, беременность подтверждена. Срок: восемь недель. Сердцебиение плода прослеживается чётко, развитие соответствует сроку.»       И столь сковывающее своим страхом волнение — что тесты могли оказаться ложными — рассыпается вмиг с заявлением врача. Сменяется лёгким мандражом и искренней радостью.       У них будет ребёнок.       Правда, пол на столь раннем сроке определить было нельзя, но оттого даже бывало интересно иной раз обсудить и представить это намечающееся будущее семейного уюта…       Вот только вместо ожидаемого сулило их первенцу другое — зародившись, угаснуть.       Два дня после праздничной трапезы — и у Саран началось кровотечение с жалобами на схваткообразные боли внизу живота.       Моментальный вызов скорой. Поспешные сборы в больницу. Мучительные минуты ожидания в приёмном покое гинекологического отделения, пока в соседней операционной шла процедура. И страшный вердикт:       — Выкидыш, — слово, произнесённое с такой холодной интонацией, что бросает в дрожь. — Шейка матки была открыта, пришлось делать выскабливание. Хорошо, что срок ранний, риск для здоровья вашей жены минимален…       И дальше поток речи смешался в единый сгусток. Пожилой врач говорил что-то про «хромосомные поломки» и «естественный отбор», пытаясь, как казалось Ин Хо, немного его утешить. Но каждое читаемое между строк «не ваша вина» звучало насмешкой.       А когда Ин Хо наконец-то пустили в палату, он не смог больше сдерживать отчаяния. Пал на колени пред кроватью любимой, удерживая её тонкую ладонь двумя своими, и уткнулся в неё лбом. Шептал слова извинения, словно молитву раскаяния, пока жена уставшим голосом, с той же болью утраты твердила, что «всё будет хорошо». Что у них ещё появится такой шанс в будущем…       И через год она заболела циррозом, где во время обследования обнаружили вторую беременность.       И сценарий не повторился. Он стал хуже.       Тот момент стал отправной точкой страха, безжалостной мелодией приговора, что отцовство для Ин Хо — запретная печать, наложенная самой судьбой. Злая шутка.       В тот год погибла надежда и зародилось отчаяние.       На прахе ожидания извивался и кричал эмбрион от союза ненависти и горя.       

*

      

*

      

*

      Он не стал менять продукты — что-то внутри взбунтовалось, когда рука потянулась положить ненамеренно взятое на прежние места. И эта плотная дымка задумчивости не отпускала ещё долгое время. Пока новое неожиданное прикосновение не вернуло в реальность.       Ги Хун проснулся.       Вёл себя на удивление непринуждённо в противовес состоянию Ин Хо. Что было даже в какой-то мере забавно, если учитывать, как он привык к совершенно другому порядку. И сколько он не пытался настроиться под прежний ритм, пора было бы уже принять тот факт, что связь — теперь закреплённая и принимаемая двумя — подразумевает жертву в некоторых обстоятельствах как с одной стороны, так и с другой. Тот самый компромисс, к сути которого придётся привыкать по-новому.       Приевшееся напряжение не отступало. Давило на больную мозоль и не давало сосредоточиться ни на чём другом. Подобно редким моментам, когда мозг понимает, как лучше поступить в той или иной ситуации, но тело продолжает стремиться к совершению ошибки. Будто контакт между этими двумя физическими составляющими был нарушен и импульс уходил в никуда.       Новая партия печатей подавления не помогала. Собственная реакция на слова и действия мужчины стали неизвестной константой, которая не поддавалась никакой логике решения.       Подавить не получалось. Отвлечься — тоже.       Что за странный протест организма и против чего?       Совершено неконтролируемое состояние потерянности.       И в определённый момент его поймали — поставили перед фактом раскрыться или остаться с душевными терзаниями наедине.       Ин Хо предпочёл первое. Потому что оставаться тет-а-тет со своими мыслями, которые активизировались с самого утра и неустанно пожирали весь остаток дня энергию — было не столько мучительно, сколько по-настоящему изматывающе.       Таким образом ситуация исчерпала себя.       Невероятно, как казалось бы простой разговор оказал такое… обезболивающее воздействие? Не притупляющее дискомфорт окончательно, но стало значительно легче.       Через выдачу некрасивого факта и признание собственной уязвимости была поставлена точка в этом переживании неопределённости. И ненадолго воцарившееся спокойствие закономерно предзнаменовало серьёзное развитие событий.       Подсистема корейской ветви трещала по швам.       

***

      — На сколько возросло количество водного патруля береговой охраны? — спрашивает Ин Хо по прилёту на остров, опустив все формальности и дресс-код. Ведь причина звонка — целый сигнал бедствия — оповестила об экстренной готовности к вмешательству извне.       — В три раза, господин, — отвечает сиюминутно новый офицер, попутно подкрепляя слова записями с камер видеонаблюдения. — На той неделе была замечена повышенная активность мелких судов. Сперва мы не придали этому особого значения, но продолжили вести наблюдения. Однако когда на этой неделе зона обхвата стала ещё больше, ситуация ясно дала понять, увеличившаяся частота контроля — не случайность.       — Они успели кого-нибудь перехватить? — задаётся он следующим вопросом, беря планшет и самолично отсматривая данные.       — Нет, но передвигаться по водному пространству теперь затруднительно. По воздуху — ещё больше внимания. А под водой у нас не хватит столько баллонов на весь путь. К тому же, скоро начинаются Игры…       В этом-то и была главная проблема — судно таких масштабов, обычно перевозящее игроков, не сможет проплыть незаметно мимо такого количество патруля. Да и скрыться будет невозможно — мобильность не та.       В любой другой момент Ин Хо мог бы потянуть с решением данной проблемы, а дальше, в случае чего, объявить об «принудительной отмене». Что было бы нерентабельно, но поправимо. Однако при нынешнем раскладе дел, когда над корейской ветвью и без того нависала пелена неопределённости, откладывать тридцать восьмые Игры было, мягко говоря, нежелательно. Поэтому следовало разрулить проблему, да так, чтобы под внимание властей не попасть и чтобы привередливым спонсорам угодить.       — Какие острова уже проверили и как тщательно? — решает для начала оценить эффективность работы патруля.       — Никакие, господин.       — Ни одного?.. — с сомнением переспрашивает Ин Хо на миг отрываясь от экрана, дабы бросить мимолётный взгляд на тёмную фигуру и поймать утвердительный кивок. — Вы точно внимательно за всем следили? Хотелось бы избежать необходимости проверять всё лично.       — Так точно. Никакое судно не подплывало ни к одному острову ближе, чем на два-три километра. Так что о высадке даже и речи быть не может. Не было замечено и оборудования для дайвинга. Хотя, не стоит исключать и вероятности, что его ещё не пускали в ход.       Обычное… патрулирование местности?       Что-то не сходится. Для обычного водного патрулирования береговая охрана пускала на определённую область два, может, три судёнышка от силы. И зачастую те не заходили так далеко в море, вплоть до вереницы островов. Была, разве что, крупномасштабная проверка, проводимая раз в год. Но то было не проблемой, ведь всегда можно было подстроиться под намечающийся срок. А сейчас охвачена столь обширная область и такой численностью судов, что закрадывается логичное предположение, что это не случайность и проверку сюда не ветром надуло. Ведь просто так выполнять дополнительную работу они не станут. Значит, им отдали чёткий приказ.       Неужели, он в этом замешан?       Но из полицейского участка от подосланного человека ничего не слышно…       А если не он, тогда кто? Кто ешё знает о местонахождении острова, кроме него?       И в чём вообще смысл этих запугиваний? Привлечь внимание? Наоборот, его от чего-то отвести? Вынудить на личную встречу? Или обычная демонстрация силы? Милостивое предупреждение, что если он добровольно не уйдëт с поста ведущего, то его повяжут силой. Как полагается, согласно «всем законам и нормам морали».       Эта ситуация могла бы позабавить, если бы не реальность угрозы, которая дышала в спину. Не тогда, когда до осуществления задуманного оставалось два месяца. Два месяца — и он уйдёт в отставку, добровольно, без какого-либо давления извне. Два месяца — и они с Ги Хуном скроются из поля зрения системы. Надолго. Желательно навсегда.       Это — его нынешнее стремление и курс. Ему попросту некогда паниковать и расслабляться.       «Ещё рано», — напоминает он себе. — «Не стоит доводить до трагизма».       Собственная неорганизованность — коя в последнее время является чересчур частым гостем, — по-прежнему выбивает из-под ног все точки опор. Однако внутреннее отчаянное желание довести начатое до конца принимает на себя всю нагрузку, подпинывает двигаться дальше.       — Ваши распоряжения, господин? — раздаётся рядом приглушённый голос офицера.       Ин Хо избавляется от пустых раздумий, с прежней силой сосредотачивается на здесь и сейчас.       — Продолжайте наблюдение, — кидает он твёрдое распоряжение, которое не требует активных действий. Вмешательство сейчас ни к чему. Риск понапрасну. — И выдели мне двоих солдат первого ранга. Хочу кое с кем организовать встречу.       С этого момента начинается самое интересное. Какую бы цель в себе не содержала эта провокация, отчасти она оказалась действенной. Потому что Ин Хо не может закрыть на угрозу глаза, но и прикасаться к ней не следует. Лучше пойти по прозрачной ниточке к тому, кто закинул эту приманку. И самое ужасное заключалось не в неотвратимости встречи, а в её необходимости — ведь для завершения плана не хватает одной подручной детали, которая удачно сыграет на руку, если выступит в роли союзника.       Ему нужна помощь.       И как бы это ни было прискорбно признавать, ему необходима его помощь.

***

      — Ты опоздал, — кидает ровное Ин Хо, когда слышит скрип двери позади.       — Нет. Это ты пришёл слишком рано, — с задержкой отвечают ему на замечание.       Ещё несколько секунд Ин Хо ощущает как его спину прожигают взглядом, и только после — неспешные шаги, стул напротив отодвигается с мерзким скрежетом.       — Теперь ты меня будешь допрашивать, хён? — спрашивает с укором, откидываясь на спинку Чжун Хо.       — Не совсем. Я хотел попросить об взаимовыгодной услуге, — переходит сразу к делу он.       — Услуге? Ты?.. Кто ты и что сделал с моим братом? — скрещивает руки на груди младший, приподнимая брови не то в скепсисе, не то в саркастичном жесте а-ля «это что-то за гранью возможного».              — Не ёрничай. Давно уже не маленький. Ты наверняка должен был догадаться, что просто так я бы не организовал эту встречу. Особенно если учитывать, что прежде я не очень…       — Не очень-то изъявлял желание видеться, не так ли? — пользуясь моментом его заминки, подмечает Чжун Хо. — Особенно если учитывать, что при первой встрече ты в меня стрелял, а при второй — сломал руку. Мне, наверное, стоит поблагодарить, что в третьей обошлось без травм.       Ин Хо тактично молчит в ответ на паузу, предоставленную скорее всего для того, чтобы что-то сказать или противопоставить. Но не дождавшись ни пояснения, ни оправдания от старшего, младший продолжает.       — Когда мне передали то сообщение, о встрече, я долго сомневался. Потому что впервые за долгое время не хотел тебя видеть. Но потом я подумал: не торопись, не действуй сгоряча. Всё, как ты меня учил, — в ровном тоне всё ярче прослеживаются нотки горечи и обиды. Но больше всего — укора. — И, как видишь, я здесь. Мне было интересно: почему же хёну так внезапно захотелось со мной увидеться? А дело оказалось в услуге. Как… Как ловко ты завуалировал просьбу о помощи.       — Ты злишься, — констатирует очевидное старший, замечая, как сквозь трещины чужого самоконтроля просачивается всё больше истинных эмоций, копившиеся годами.       — Да, да, я злюсь, хён, — признаёт Чжун Хо. — И на очень многое, что ты успел натворить. Но больше всего я зол на тебя из-за смерти матери.       Внутри скрежет как когтями по железу.       Волна неприятных мурашек и челюсть смыкается сильнее.       Он надеялся миновать эту тему. Но изначально готовился к её неизбежности. Увы, сколько не настраивай себя — коли рана свежа, — никакими обезболивающими не получится эту пульсацию притупить.       — Я не хотел. Не планировал… разбивать ей сердце, — искренне, со смесью неловкости и печали.       — Может быть. Но это не отменяет того, что ты ей тогда сказал.

*

      

*

      

*

      Ин Хо не стал больше тянуть.       Решил, что готов отпустить.       Он снял кулон три месяца назад и только сейчас решился разжать пальцы. Оставил там, где ему место — рядом с телом упокоенной.       Наконец-то решился не только отпустить, но и прийти на личную встречу — в первый и последний раз, — чтобы попрощаться. Ведь навряд ли у него когда-то ещё хватит на это духу. Не хочется лишний раз затрагивать то, что неприятно.       И именно в тот момент произошёл самый худший из возможных сценариев.       — Ин Хо? — он слышит, как что-то лёгкое валится на землю. Но вздрагивает больше от знакомого женского оклика, замечая, как голос приобрёл куда усталые и хрипловатые нотки. — Это… Это же ты, Ин Хо?       Он не хочет разворачиваться. Не хочет видеть женщину позади, что его вырастила. Потому что знает — встреча эта принесёт лишь ещё больше боли. Обоим.       — Ин Хо! — торопливые, тяжкие шаги и его хватают за локоть, суетливо разворачивая.       Без сомнений, это она — мама.       Всё такая же красивая, с мягкими чертами лица. Разве что несколько седых прядей выдают её годы в стрессе — в волнении за жизнь и благополучие сына, как одного, так и другого — и разросшееся число морщин на вечно обеспокоенном лице.       Она рыдает, шепчет, как не верит своим глазам. Обнимает сына, захлёбываясь в слезах искреннего счастья.       Ведь что если не новость о том, что её ребёнок жив, может сделать её самой счастливой мамой на свете? Даже если на миг.       На этот краткий миг, совершенно не подозревая, что счастье это — обрывочно. И как легко в одночасье обрести утерянное, так легко и потерять.       Ин Хо же стоит неподвижным столбом — борется с воцарившимся хаосом и умоляет собственные внутренние опоры не трещать так оглушительно. Заматывает их изолентой, сжимает ладонями и терпит, пока занозы въедаются в мягкую плоть и щиплют хожу.       «Нужно оттолкнуть», — подсказывает сознательная часть. — «Оттолкни сейчас, пока не слишком поздно. Иначе будет только хуже. Оттолкни. Потому что это — правильно».       А пальцы дрожат.       Он смотрит в никуда, погружённый стремлением сделать то, что ему не под силу. Ощущает, как хрупкое, изношенное тело матери льнёт к нему, цепляясь крепким хватом. Ощущает, как она дрожит, слышит, как плачет и благодарит всевышнего за награду, принесённую ей за все её страдания. Радуется своему счастью, поглощена им настолько, что не замечает — от старшенького её осталась только оболочка. Может, не совсем пустая, но и не тот образ сына, который она видела в последний раз несколько лет назад.       Женщина, постаревшая от влияния беспощадных лет, теперь охватывает ладонями лицо сына, словно удостоверяясь, что это он, что это не фантом и не галлюцинация наяву. Продолжает разглядывать его как восьмое чудо света, шепчет что-то про то, что она его больше «не бросит» и что «всё будет хорошо»…       «— Всё будет хорошо, милый»       Он отстранится как от пощёчины. Резко. Оттолкнул женщину от себя так, что та попятилась и чуть не свалилась оземь. Ловит на себе ошарашенный взгляд, но в котором по-прежнему нет и капли злости.       Почему она не злится? Её сын без вести пропал и неожиданно появился спустя столько лет. Так почему вместо злости она радуется и говорит… говорит такие нелепые слова…       Впрочем, нет смысла задаваться подобными вопросами. Сейчас возникает следующая необходимость (?) — намеренно огорчить ту, которая так рада его возвращению.       «Впрочем, ты ведь так в этом преуспел, не так ли? Выворачивать чужие души наизнанку. Так чего тебе стоит провернуть данный фокус ещё разок?» — продолжает свой шёпот сознание, но уже с каким-то отчаянным требованием — с требованием больше не тянуть.       — Вы ошиблись, — слышится свой отстранённый голос будто издалека. — Я не Ваш сын. Ваш старший сын умер десять лет назад.       — Что… Что ты такое говоришь, Ин Хо? — изумлëнно. — Разве может мать не узнать своего ребёнка?.. Ин Хо! — она догоняет и вновь цепляется за сына, который отвергает своего родителя — не потому, что не любит, а потому что эта любовь делает его уязвимым. — Подожди, не уходи! Расскажи, что у тебя случилось? Может… Может, у тебя какие-то проблемы? Неужели тебя разыскивают за неуплату долгов? Я… Мы тебе поможем! Я и Чжун Хо как прежде…       — Нет.       Он мысленно настраивает себя на боль во взгляде знакомых глаз. Но с каждой оттягиваемой долей секунды становится лишь сложнее решиться на этот необходимый — необходимый же, правда?! — шаг.       — Госпожа Чхон, повторюсь: Ваш старший сын — мёртв. И никогда больше не вернётся. Поэтому забудьте о нём и живите дальше. У Вас есть ещё один сын. Не забывайте про него. Всего хорошего.       — Что… Но… Ведь передо мной ты, как я…       Он выдёргивает руку и отворачивается. Ускоряет шаг, чувствуя, как внутри всё сжимается и дрожит.       — Ин Хо, вернись! Пожалуйста, не уходи! Сынок, пожалуйста…       Голос позади хрипит и становится тише. И каждый шаг отдаётся свербящим желанием остановиться и ответить на оклик.       вернуться       Не оборачивайся.       — Сыночек!.. Пожалуйста, не уходи... сынок… сы-нок…       Вскоре голос затихает. Остаётся разве что мерзкий осадок его эха, что ещё долгие часы того и последующих дней напоминал о случившемся.       Пока отголосок резко не оборвался вместе с оглушительным вопросом.       

И почему твои слова и действия несут только разрушение?

      

*

      

*

      

*

      — Я признаю свою вину. Но другого выбора не было, — убеждая в первую очередь себя, заявляет Ин Хо.       — Уверен, что не было? Или ты просто-напросто пошёл самым простым путём?       — «Простым»?       Вовсе не так…       О нет. Этот выбор сделать было вовсе не просто. Это было до ужаса тяжело. Ведь сколько бы раз он не отталкивал родных, всегда настигали последствия в виде отдачи неумолимого гула «как ты мог?».       — И что же я по-твоему должен был сделать? Вот только не говори, что порадоваться счастливому воссоединению и вернуться к «прежней жизни».       — Не буду. Но и поступать так с нашей матерью ты не имел никакого права, — с упрёком подмечает Чжун Хо, насупливаясь. Словно ещё одно неверное слово — и диалог будет продолжаться не вербально, а кулаками.       Хотелось бы избежать ненужных склок. Как-то не было особого желания разгребать последствия нового конфликта. Ин Хо хватало проблем по горло, и новых он на свои плечи водружать не собирался. Только вот необходимость вынуждала идти на крайние меры.       Его маска отчуждённости вовсе не была идеальной. Одно непредвиденное обстоятельство, послужившее напоминанием того, что хотелось бы забыть, — и разрасталась новая трещина, латать которую приходится потом долго и кропотливо. И это тонкое дело всегда отнимает немало сил. Потому что каждый такой раз приходится соприкасаться с результатом всех его неудач.       И дабы конфликт не распалять, придётся на время проглотить всё недовольство нынешними неприятностями и заинтересовать брата в выгоде от оказанной услуги.       — Ты прав, — с тяжёлым выдохом соглашается он, закидывая ногу на ногу и скрещивая руки на груди. — У меня не было такого права. И, возможно, был иной выбор. Но сотворённое вспять не обратить и моё раскаяние не вернёт её к жизни. Достаточно того, что я знаю о всех своих прегрешениях.       — Знать — это одно. Но готов ли ты понести за них наказание?       — Я уже расплачиваюсь. Само знание и признание своей вины — хуже любого синода. Ведь кто, как не ты — самый беспощадный по отношению к себе судья и прокурор? Или ты хочешь, чтобы я понёс наказание согласно всем законом, принятым в нашей стране? Что бы всё было «честно».       Чжун Хо на миг щурится, словно не согласен с какой-то мыслью брата, но ничего не отвечает на поставленный вопрос. Ведь понимает — не все преступления можно судить одними законами, прописанными на бумаге. Некоторые из них устарели, некоторые — не учитывают всех нюансов. И не все представители государственной власти готовы судить честно. Ведь от чести в этом слове осталось меньшее от некогда заложенного смысла — он почти утратил своей ценности в реалиях нынешнего мира: где на каждом шагу обман, алчность и поиск собственной выгоды.       

Лицемерие — как второе обязательное «Я».

Куда не посмотри — повсюду обман. И все люди поддаются самому большому гипнозу — выгодному гипнозу самообмана. Потому что признать свою непривлекательность души — принять неприглядную вину, что кусается и рычит.

И никому не хочется брать на себя такую ответственность.

      — Мы можем и дальше рассуждать о причинно-следственных связях. Но при условии, что ты дашь положительный ответ, — возвращается он к начальной теме разговора.       — Сначала расскажи в чём суть «услуги». И только после этого я дам свой ответ, — с нежеланием переключается на прежнюю тему младший. Злость никуда не испарилась, но словно… ушла в режим ожидания. Потому что напряжение, прослеживаемое в чужих мышцах, осталось.       — Береговая охрана — твоих рук дело, не так ли?       — Не совсем понимаю, о чём речь, — отмахивается тот. — Откуда у обычного патрульного столько полномочий.       — Если ты согласишься с предложением отозвать это прошение, я помогу сдать систему Игр. По крайней мере, корейскую ветвь, — решает раскрыть карты Ин Хо, устав ходить вокруг да около.       Во взгляде напротив читается неприкрытое удивление.       — Ты не стал бы предлагать нечто подобное из доброты душевной, — подмечает Чжун Хо. — Навряд ли увеличившееся количество патруля тебя так сильно напугало. И тут два варианта. Либо ты придумал хитроумную ловушку и хочешь, чтобы я в неё попал. Либо от краха этой подсистемы ты возымеешь свою выгоду. И лучше тебе убедить меня во втором. Если ты в самом деле желаешь заручиться моей помощью.       Чжун Хо пришёл один. Ин Хо — в сопровождении двух сотрудников. Но старший ни за что не поверил бы, что младший решил поступить так самонадеянно. Тем более, когда местом встречи выступила уже знакомая территория — заброшенная база самого противника. Из этого вытекало логичное предположение — Чжун Хо на связи с кем-то из той или другой группировки.       — Второй вариант. Но если ты хочешь услышать обоснование — с этого момента тебе придётся прервать связь со своими товарищами. Мне не по душе, когда в личное суют нос посторонние.       Хван младший медлит, явно обдумывая все «за» и «против». И в следующий миг достаёт из-под воротника пиджака прослушивающее устройство: выключает и показательно кидает на стол — маленький тусклый огонёк загорается и тут же потухает, свидетельствуя об отключении компактной техники.       — Внимательно тебя слушаю, хён, — с решительной искрой во взгляде объявляет тот, и вновь откидывается на спинку стула, устраиваясь поудобнее.       — Так просто? Не боишься, что я тебя обману?       — Даже если так — мне не привыкать. Тем более я бы советовал тебе сильно не растягивать. Если я не выйду на связь в ближайшие минут десять, считай группа с примерной численностью в дюжину приедет меня встретить.       — Что ж, причина веская, — признает Ин Хо и замолкает, понимая, что необходимость «высказаться» настала прямо сейчас. — Мой статус распорядителя находится в весьма… нестабильном положении. С одной стороны привередливые спонсоры, которые недовольны моими, назовём так, промахами, с другой — внутренний разлад подсистемы, где персонал всё чаще выходит из-под контроля...       — И именно по этой причине ты решил разрушить корейскую ветвь? Только потому, что у тебя не получилось наладить регулирование? Боишься не выйти из воды сухим?.. Не похоже на тебя. Чтобы ты был так взволнован от одной вероятности «пораниться».       — Так и есть. Если бы раньше возникла схожая ситуация, тогда бы я скорее всего постарался незаметно покинуть систему и скрылся. Что было бы неудобно, но осуществимо. Но нынешние обстоятельства имеют… некий нюанс. Есть тот, с кем бы я хотел… начать с чистого листа. Но этот человек… скажу так — с ним нелегко. Именно поэтому мне нужно как минимум два месяца на подготовку. И твоя... поддержка.       Он с трудом сдерживается, чтобы не отвести взгляд. Чувствует, как пакостное чувство робости растекается по организму, ополаскивая внутренности. Секунды затишься, пока происходит осознание в другой голове, кажутся невыносимыми.       — Этот человек… Ги Хун? — слышит он сомнение в голосе младшего.       — Да, — тихо, с лëгким кивком.       — Ты… Так, стоп. Подожди, — Чжун Хо откровенно не понимает, пытается сопоставить только что услышанное с возможностью данной вероятности в действительности. Он пододвигается и наклоняется к столу, облокачиваясь на локти. Словно это помогло бы лучше разобрать смысл озвученных слов. Словно приблизившись физически, он сможет лучше переварить услышанное. — Ты же меня обманываешь, верно? Уж кто-кто, а Ги Хун… Он же пытался остановить тебя… Как, как это возможно? Не понимаю… А он знает? Знает, что ты… Ты хочешь что?..       Слова вырываются сумбурным потоком. Младший бегает взглядом по лицу старшего в очевидной попытке поймать на лжи или неудачной шутке, но, видимо, не найдя желаемого, отстраняется — вновь откидывается на спинку потирая ладонями лицо. Сидит какое-то время в такой позе неподвижно, переваривая этот сложно перевариваемый ком информации.       — Как так получилось? В смысле, ты и Ги Хун с самого начала… Или…       — Всё сложно, — отвечает малоёмко Ин Хо. — И ты уже узнал более, чем достаточно — узнал первопричину. Так что пора бы наконец перейти к сделке.       — «Сделка»?.. Подожди-ка, хён. Как ты можешь заявлять, что рассказал «более, чем достаточно», когда практически ничего не рассказал?       — Я раскрыл тебе суть, ровно то, о чëм мы договаривались — раскрыл выгоду краха данной подсистемы. А сейчас ты объявляешь, что этого мало? Ты не думаешь, что повышать требования в разгар дискуссии немного подло?       — Потому что я пытаюсь понять. А для того, что понять, мне нужно разобраться в том, что ты мне пояснять не хочешь. Ты хоть сам слышал себя со стороны? Как я могу тебе безоговорочно верить, когда озвученное больше смахивает на бредни или на нелепую ложь?       — Твои предложения? Доказать свои слова действием? Привести Ги Хуна, чтобы он самолично подтвердил мои слова?       — В идеале — было бы славно. Но если его здесь нет, значит была причина, по которой ты его не привёл. Если ты всё же сказал мне правду, конечно.       — Я не хочу, чтобы он узнал о плане раньше времени. Желательно поставить его в известность постфаткум, — делится Ин Хо. И с толикой замешательства добавляет. — И я опасаюсь, что он может выкинуть что-нибудь в своëм духе, что-нибудь… опрометчивое.       — А, понятно… — кидает расплывчатое младший.       И по одному только выражению лица понятно, что Чжун Хо ничего не понятно. Кажется, он загнался в раздумьях только сильнее.       — Господин, — доносится шумом из рации, и Ин Хо сосредотачивается на следующих словах подчинённого. — На расстоянии около двадцати пяти-двадцати метров на северо-запад замечена активность: три машины движутся в нашем направлении. Предположительно враг. Присутствует необходимость отступить.       — Нас могут скоро прервать. И это ограничение выставил ты сам, Чжун Хо. Поэтому не вини меня в том, что я тебе что-то недоговорил, — пользуется он чужим козырем в свою пользу, вставая с места. — Итак, твой ответ?       — Идёт, — встаёт младший следом, протягивая руку. — Но при том условии, что позже ты всё-таки поделишься ещё некоторыми подробностями.       Старший кидает задумчивый взгляд на протянутую руку. В самый последний момент Чжун Хо всë-таки удалось вставить свои пять копеек и выставить своë условие на витрину. И, походу, Ин Хо придëтся купить этот лот. Не из большого желания — из необходимости.       — Идёт, — соглашается нехотя он, пожимая руку брата.              Сделка получила подтверждение и была закреплена.       

***

      Он задержался. Встреча с братом выступила незапланированной, но важной составляющей его вылазки.       Ги Хун, как и предполагалось, захотел выяснить правду. И Ин Хо планировал раскрыть лишь часть, пока не приметил состояние мужчины. В глаза сразу бросился помятый, усталый вид. Похоже, Сон практически не спал и не был в желании озаботиться элементарным благосостоянием собственного самочувствия. Поразительная тяга к саморазрушению, когда дело касается жизней посторонних.       Но Ги Хун ошибся. И был уверен в своём ложном убеждении — в некоей опасности для его опекаемых товарищей и дочери. Эта чрезмерная чуткость нередко действовала на нервы. Потому что мало того, что мужчина доводил терзаниями себя, так обязательно делился этой заразой с Ин Хо.       Вернувшись после утомительной поездки, последнее, чего хотелось: подвергаться беспокойным нападкам. Которые просто так не проигнорируешь. Ведь зародившись, те обязательно разрастуться до более опасных размеров.       Ги Хун напирал. Не поддавался на простые манипуляции, которые некогда работали исправно. Продолжал гнуть свою линию. Требовал услышать запрашиваемый ответ — ложный ответ, который подтвердил бы его опасения. Потому что было видно, что он хоть сейчас готов ринуться на помощь тем, кто её не просил. Снова.       Сколько не старался, Хван ничего не мог поделать с этой тревожной частью мужчины. Он уже давно понял, раз перепрошить что-то не получается, нужно перенаправить вектор внимания в другое русло. Отвлечь. Предложить временное облегчение. Помощь. А уж принимать её или нет —выбор Ги Хуна. И поначалу тот от поддержки этой отказался. Точнее — внутренне настраивал себя не принимать. И Ин Хо это отчаянное стремление заметил, но гасить на корню не стал. Прежде всего поближе подобрался, чтобы словами залезть под саму кожу. И сделал слишком заманчивое предложение — перекинуть всю ответственность на плечи другого.       Ведь Ги Хун продолжал взваливать на себя слишком много, отчего нередко забывал, что именно это самоотверженное действие и подводит его каждый раз к краю.       — Я сделаю всё необходимое сам. Оставь все тревоги. Доверяй мне. Слушай мой голос. Смотри на меня. Позволь мне помочь. И тебе станет легче. Только скажи: да.       Поскольку так невыносима тяжесть — желанна лёгкость. А Ин Хо тот, кто предлагает забрать этот груз, даруя взамен забвение.       — Да, — слетает ожидаемый ответ с губ Ги Хуна, и Ин Хо, расплываясь в улыбке, утягивает мужчину в поцелуй.       Целует не спеша, заведомо зная, раз согласие дано — значит можно не торопиться и немного растянуть процесс: поддразнить, пощекотать нервы; а после накала дать остыть — и снова распалить, чтобы подвести к прелестному апофеозу.       Чтобы в очередной раз самому утонуть в родных водах инспирации.       Ему тоже нужен этот глоток забвения.       Ибо дышать иной раз становится невыносимо.       Нужно чем-то наполнить лёгкие: предпочтительно ядовитым газом и до отказа.