Избавиться от оков любовного аддикта

      Его тянут в известном направлении, и он снова позволяет перейти черту.       Нет. Не так. Граница эта уже была стёрта. Остался лишь бледный отпечаток — слабая память о прежних рамках. Сейчас же — ничем не ограничиваемая вседозволенность и желание.       Примитивное желание. Но то, которое оказалось эффективным в своём способе забыться — утонуть в водах удовольствия, стремясь как можно больше продлить промежуток забвения.       Нехватка кислорода — почти привычное состояние. Ин Хо целует неторопливо, растягивая удовольствие, в то время как Ги Хун неловко суетится, стараясь поскорее добиться того самого состояния упоения.       Ин Хо облюбовывает шею, привычно устроившись между ног мужчины, ограничивается мимолётными прикосновениями. Дарит ощущения, которых недостаточно. Мимолётные ощущения, которые действуют хуже поддразниваний — не оказывают прежнего эффекта взволнованности, но и не позволяют расслабиться, заставляя томиться в преддверии.       Ги Хун — напротив: слишком встревожен наличием контакта и его недостаточным эффектом. Проникает в ответ ладонями под чужую футболку, оглаживает торс мужчины, переходя на бока и цепляясь за спину, притягивает ближе. Ин Хо притирается пахом к паху, тяжело выдыхает Сону на ухо. И отстраняется.       Проследив за траекторией мужчины, Ги Хун догадывается за чем отправился Ин Хо. Однако когда на кровать вместе с тюбиком смазки падает небольшой прозрачный бокс, в котором прослеживается какой-то тонкий, будто стержень, предмет, волнение естественным гостем обосновывается в сердце.       — Что это? — задаётся логичным вопросом он, привставая на локтях. Настораживается, приметив неизвестный предмет.       — Как насчёт того, чтобы немного… обогатить ощущения? — увиливая, предлагает Хван.       — Это не ответ на мой вопрос. И ты так говоришь, будто мы уже десять лет в браке и тебе захотелось разнообразить половую жизнь, — с колким сарказмом усмехается Ги Хун, не спуская взгляда с причудливой вещицы. — Тебе мало того, что ты сам тычешься в меня своим добром, так решил ещё что-то инородное подсунуть?       — Плаг — и да, я хочу использовать его с этой целью. Но немного не таким образом, как ты себе мог представить, — загадочно поясняет Ин Хо.       И от этого недо-разъяснения становится некомфортно. По той простой причине, что неизвестность назначения предмета не даёт покоя. Ги Хун никогда не был падок на эксперименты, тем более на эксперименты в сексуальной жизни. Тут он скорее придерживался боле традиционной модели поведения. Ведь все эти приблуды видятся… весьма сомнительным средством наслаждения.       — В смысле?.. — решает на свой страх и риск уточнить он, заведомо зная, что ответ ему, скорее всего, не придётся по душе.       Ин Хо опускает многозначительный взгляд на пах Ги Хуна. И смысл этого прозрачно-непрозрачного намёка доходит не сразу. Сначала Сон хмурится, сомневаясь в сформировавшейся мысли, затем — отрицает существование подобной практики. Но когда всё же улавливает нить — переводя взгляд со своего паха на тонкий стержень необычного предмета и на лицо выжидающего мужчины, — вскакивает и отползает назад.       — Ты — что? Подожди, только не говори… Сбрендил что ли? Нет! Я не даю своего согласия, — насупившись, начинает тараторить он, представляя это сомнительное удовольствие.       — Почему? — будто искренне не понимает Хван, слегка склоняя голову на бок так, что на глаза опадает растрепавшаяся чёлка.       — «Почему»? Да потому что… Как… Как тебе вообще такое в голову пришло?.. Разве можно… Это же… — он не находится с нужными словами. Даже не знает, какая эмоция окутывает его больше всего — страх или непонимание. Скорее — страх из-за непонимания.       — Можешь не бояться — я не импровизирую на ходу и заранее прочёл инструкцию, — заявляет с таким непринуждённым видом тот, что Ги Хун не сдерживается от нервного смешка.       — А, инструкцию прочёл… — тянет саркастично в свою очередь, будто это обоснование должно было его успокоить. — Насчёт твоей предусмотрительности я, конечно, не сомневаюсь. Но ответ тот же, —заключает он, с прежней опаской скользит взглядом по этому странному предмету и укореняется в своём решении.       Нет уж, увольте. Он не собирается на собственной шкуре проводить такие эксперименты. Если Ин Хо так сильно хочет получить новый опыт… Как он там сказал? Если он так хочет «обогатить ощущения», пусть сначала опробует это приспособление на себе. У Ги Хуна нет ярого желания выступать добровольцем.       Тем временем мужчина не предпринимает никаких дальнейших действий. Ги Хун ожидал манипуляций или более открытых способов принуждения, но вместо этого… Ничего? Ин Хо просто остался сидеть на прежнем месте: смотрит этим своим внимательным взглядом из-под чёлки, слегка нахмурив бровки, и зажимает в руке эту чёртову прозрачную коробочку. Словно ребёнок, которому не разрешили взять с собой игрушку.       Картина маслом — прямо сейчас садись и заполняй холст тёмными тонами обиды.       — Ладно, — подозрительно покорно соглашается тот, откладывая бокс в сторону и демонстрируя пустые руки. — Тогда продолжим на том, на чём остановились.       Ги Хун немного успокаивается, когда предмет опасения остаётся где-то позади. Однако внутри всё ещё колышется росток тревоги от того, как легко Хван согласился с его позицией. Зная ведущего, можно было с уверенностью сказать, что тот задумал явно нечто хитроумное. Или просто решил пойти на уступку? Почему-то больше верилось в возможность первого варианта.       — Может, уберёшь… эту вещицу? — он переводит менее настороженный взгляд на брошенный предмет, когда Ин Хо подбирается ближе.       — А что, так глаза мозолит? — спрашивает тот, стягивая с Ги Хуна футболку.       И в тот же момент его резко тянут за локоть, разворачивая. Валят на кровать спиной, возвращаясь к прежнему положению, и целуют. Он не успевает ничего ответить на вопрос, который остался висеть в воздухе.       Темп стремительно меняется.       От прежней размеренности не осталось и следа. Ин Хо целует развязно, а плавные, мимолётные прикосновения сменились хаотичными и колкими — тут сильнее надавит, там слегка ущипнёт или разотрёт чувствительную кожу ареалов, после — чиркнет ногтём по рёбрам или соскам, провоцируя волну нездоровых мурашек пуститься в пляс по всему телу. И всё бы ничего, если бы эта напористость не пугала своей поспешностью. Пугал не сам напор — это было вполне в черте характера мужчины, — пугал его подозрительный сбивчивый ритм. Не тот, что завладевает телом, когда теряешь контроль от переполняющего возбуждения, а будто тот, что выступал намеренным действием, дабы переключить внимание с одного на другое…       — Подожди, больно, — айкает и шипит Ги Хун, когда Ин Хо сильнее прежнего прикусывает истерзанный сосок и не спешит отрываться. — Ин Хо, не так…       Он невольно сводит плечи к груди, когда рука вступает в ход и зажимает второй сосок, выкручивая до болезненного мычания. Ги Хун зарывается в волосы мужчины и тянет, но от этой попытки отстранить становится лишь больнее. Буквально. Ведь Ин Хо вцепился в него так, что при каждой попытке оттянуть тот лишь усиливал напор. И Ги Хун теряется в этой волне абсурдной боли. Абсурдной потому, что он не может различить — ходит она на границе или уже зашла за черту той дозволенной, что усиливает ощущения во время подобного контакта. Все мысли закольцовываются на источнике щиплющей боли, а резкий контраст с ласковыми действиями в очередной раз вводит в диссонанс. Потому что каждый раз, после нежного прикосновения так невыносимо воспринимать жестокость. Но каждое возвращение к ласкам после партии терзаний — ощущалось настоящим облегчением. Блаженством.       Когда с него стягивают последний элемент одежды и переворачивают на живот, прорастает новое семечко тревоги. Ги Хун не знает, почему так остро это воспринимает — не саму позу, сколько невозможность видеть Ин Хо. Невозможность беспрепятственно наблюдать за тем, что он с ним собирается делать.       И только он хочет вновь возразить, как на ухо прилетает тихое, успокаивающее заверение:       — Ещё немного тебя подразню. Не возражаешь?       Ги Хун лишь утыкается лицом в одеяло, давая своё молчаливое согласие. Сглатывает нервный ком и надеется, что «немного» в самом деле оправдает свои ожидания. Отчётливо чувствует, как сперва неторопливо по его плечам и лопаткам водят ладонями и подушечками пальцев, после чего — матрас прогибается сильнее: Ин Хо опёрся на ладони, вырисовывая на картографии тела новую тропу поцелуев, что тянется вниз. И нервозность подскакивает вмиг, когда до него доходит, куда ведёт весь этот путь. Он моментально разворачивается, мысленно приготавливаясь словесно брыкаться или, если понадобится, физически отстраниться. Вот только вместо взгляда осуждения и желания стоять на своём, он встречается со откровенной пеленой побуждения — Ин Хо не требует вернуться в прежнюю позу и ни капли не раздражён, что его оторвали от прежнего процесса. Вместо этого Хван моментально пользуется новым положением в свою пользу, выуживая для себя выгоду и возможность смутить при любом разворачивающемся раскладе. Он тут же спускается ниже и уделяет всё своё внимание бёдрам Ги Хуна — особенно чувствительной части с внутренней стороны: вызывающе наминает руками и оставляет новую мириаду засосов.       Невыносимо воспринимается трепет внизу живота, что отдаётся волной настоящего удовольствия в полувставшем члене. Особенно когда Ин Хо прикусывает кожу почти у самого основания бедра. Но продолжает обходиться простыми прикосновениями. И не пугает даже мысль о том, что он возбудился от одних только поддразниваний со стороны мужчины. Ведь даже они приносят своё упоительное удовольствие. Правда, которого недостаточно — по-прежнему недостаточно в той мере, чтобы полностью забыться.       Он всё больше елозит, когда начинается второй заход — с самого начала: Ин Хо приникает к шее, заметно сбавляя темп с рваного до прежнего неторопливого. И эта прелюдия начинает казаться пыткой. Потому что по-прежнему нет того самого сильного эффекта забвения. Ги Хун вновь тянет нависающего мужчину за спину. Только сейчас замечает, что тот до сих пор полностью одет. Почему-то наличие закрытости другого тела оседает на нервах раздражением, и Ги Хун, в перерывах между поцелуями, стягивает верхнюю часть одежды. Сам скрещивает ноги на тазу и притягивает мужчину, заставляя сильнее притереться. Ему на ухо выдыхают довольный смешок. И знакомый росток тревоги напоминает о своём присутствии в тот момент, когда слышится щелчок. Но вовсе не знакомый от тюбика со смазкой, а словно…       — Тшшш, — шепчут успокаивающе ему на ухо и оставляют поцелуй на виске. — Ги Хун, сосредоточься на моём голосе. Оставь все тревоги. Доверься мне. Полностью и без остатка.       Он отпускает без желания. Разжимает пальцы слишком легко, когда Ин Хо отстраняется. Хочется вновь притянуть того обратно и не видеть его дальнейших приготовлений к тому, что изначально было отвергнуто на корню. Но, похоже, так считал только Сон. Ведь, как оказывается, Ин Хо вовсе не отступал — лишь затаился ненадолго, поджидая нужного момента, и приступил к ранее задуманному.       — Подожди, я же сказал, что не хочу, — нервно хрипит под конец, заприметив, как Ин Хо натягивает белые латексные — откуда он их, блять, достал? — перчатки.       «А это ему зачем?!», — врезается всполошенная мысль. — «Неужели препарировать собрался?».       И нервный смешок застревает где-то в горле, перехватывает дыхание.       — До сих пор боишься, — констатирует как-то отстранённо Ин Хо. — Почему?       — Потому что… — срывается тихое с его губ и все мысли разом путаются. Он не может сформулировать чёткий ответ.       — Ты всё ещё опасаешься доверять, не так ли? — делают за него смелое предположение. — Боишься потеряться в ощущениях окончательно. Боишься отдавать в чужие руки такую власть. И какое же именно последствие тебя страшит больше всего?       Внезапно Ги Хун чувствует себя совершенно голым — не физически, хотя он и раздет, а морально голым. Будто Ин Хо старательно снимал с него слой за слоем все мыслимые преграды. Будто стремился оголить полностью, заполучив власть не только над телом, но и над душой.       Несмотря на то, что он уже оставил там свой неизгладимый след. Но словно стремится обосноваться там на постоянной основе.       — Ги Хун, я не собираюсь избавляться от тебя и менять на кого-то другого, — прилетает в следующий момент убаюкивающее заверение. — Ведь мне нужен только ты.       — Я и так твой. Так зачем… Зачем всё это? — он бросает многозначительный взгляд на руки, уже обтянутые светлым латексом, намекая на сомнительную процедуру. Внутри сокрушается прежнее убеждение. Оно не выдерживает громадной силы нервного любопытства, которое отвергается. А тело уже капитулировало — без спроса у хозяина — под натиском этих прикосновений и намерений.       — Потому что я хочу, чтобы ты плавился в моих руках. Хочу, чтобы ты думал только о том, кто приносит тебе подобное удовольствие, — собственнически заявляет Ин Хо и, прихватив всё необходимое, удобнее располагается у спинки кровати. — Ги Хун, иди ко мне. Позволь мне забрать весь контроль.

*

*

*

Позволь мне залезть к тебе под кожу.

      

Дай разрешение окончательно въесться в структуру души.

      Ги Хун утопает в молчаливом замешательстве.       Зажевав губу, мужчина продолжает находиться на прежнем месте, замерев в нерешительной позе. И эта тишина в ответ на откровенную просьбу доверия бьёт хлеще любой пощёчины. Потому что ожидание — невыносимо.       Оставаться невозмутимым в данном положении оказывается для Ин Хо невыполнимой задачей. Так открыто просить другую душу раскрыться и позволить хозяйничать в своих владениях — наглость ещё та. Но Ин Хо не привыкать к отторжению и порицанию. Однако именно этот отказ видится невыносимым.       Ему так и не отвечают. И комочек нервозности колется, когда Ги Хун садится, отводя взгляд. Борется с сомнением, где с минуты на минуту будет объявлена победа — веры или страха.       И всё внутри вмиг опадает, когда Сон подползает ближе, глядя своим неуверенным в решении взглядом. И после этого резкого спада что-то в момент расцветает прекрасным ароматом и растекается сладким вином.       — Повернись ко мне спиной и сядь, — инструктирует следом Ин Хо с нервозным ликованием, наблюдая за тем, как его просьбу выполняют почти без задержки.       Он приникает грудью к лопаткам, упирается подбородком о плечо и улавливает в мышцах лёгкое напряжение.       — Я аккуратно. Спешить не буду. Если почувствуешь боль — говори, и на этом сразу закончим, — заверяет Ин Хо и в ответ — слабый кивок и нервный выдох, когда он выливает щедрую порцию смазки на плаг и на полувозбуждённый член. — Начинаем.       

*

*

*

      Сердце отбивает чёткий ритм, что эхом отдаётся в ушах. И замирает, когда вместе с прохладой просачивается новое чувство: странное ощущение инородности, не похожее ни на что другое.       Он не знает куда деть руки, цепляется дрожащими пальцами сначала за кисти мужчины, но после наставления перемещает и комкает тёмную простынь и задравшееся одеяло, напрягаясь всем нутром.       — Постарайся расслабиться, — шепчут ему совет на ухо. — Не больно?       Он сдавленно мычит и мотает головой. Пальцы на ногах непроизвольно поджимаются от странного коктейля ощущений и тревоги.       Боли нет. Но всё внимание заполоняет яркое ощущение необычного давления и распирания изнутри.       — Ин Хо… — беспокойно шелестит он, и мужчина моментально замирает, прекращая все свои действия. — очень… странно… Мне кажется… Я чувствую, будто я хочу…       — Хочешь в туалет? — завершают за него рваную мысль и в следующий момент поясняют. — Это ложный позыв к мочеиспусканию — вполне нормальная реакция на уретральное проникновение.       И от этого откровенного объяснения в непринуждённой форме щёки и уши окатывает новой волной стыда.       — Помимо этого ощущения никаких болезненных нет? — ещё раз удостоверяется Хван и получает тот же отрицательный ответ. — Славно, — выдыхает в довольном облегчении и продолжат прерванное действие.       Тем временем, с возобновлением странного давления, хочется выть и лезть на стену. Кажется, будто его нервы оголили и гладят по самым чувствительным местам — медленно и мучительно, что хочется прервать и отстраниться, но одновременно страшно сделать резкое движение. Смесь страха и возбуждения прокатывается мурашками по всему телу, воздуха не хватает, на губах прослеживается металлический вкус.       Тотальная потеря контроля — предоставление абсолютной власти манипуляциям других рук.       Как только этот предмет — плаг? — останавливается, видимо дойдя до своего мыслимого предела длины, Ги Хун чуть не подскакивает на месте, когда Ин Хо просто аккуратно оглаживает головку большим пальцем. Ощущения обостряются в разы, что сидеть спокойно не представляется возможным. Одной рукой Ин Хо обхватывает и водит по члену, второй — опускается ниже, методично надавливая на мошонку. И от этого своеобразного массажа сводит ноги. Он выгибается в спине, давясь стоном, стремится поджать колени к груди. Но когда давление усиливается до невыносимой волны спазма внизу живота, Сон невольно раздвигает ноги, вздрагивая от каждого, даже незначительного прикосновения к эрегированному органу.       Кажется, будто нервы не выкрутили на максимум, а оголили без возможности отключить источник тока.       Несмотря на все прикосновения, ощущения будто идут изнутри — словно самый сильный источник удовольствия находится не снаружи, а внутри ствола.       А когда Ин Хо добавляет к прежним ласкам комбинацию: внешняя стимуляция плюс внутреннее давление от плага, — Ги Хуна окатывает интенсивным, ошеломляющим эффектом. В котором безвозвратно тонет и задыхается.       

*

*

*

      Он опасался, что из этой инициативы ничего путного не выйдет. Однако когда Ги Хун стал чувствительнее оголённого нерва, все опасения отступили в тот же миг. Основная сложность разве что заключалась в том, чтобы не сделать резкого движения, и задачу здесь усложняло извивающееся тело.       Когда Ин Хо решил добавить к обычной стимуляции движения плагом — плавное расшатывание и колебание за кольцо, вытаскивание на пару сантиметров и новое погружение — Ги Хуна словно подбросило на иголках собственных нервов: он извивался, так очаровательно стонал и задыхался; так мило старался закрыться, но каждый раз ещё больше открывался. И просто тонул в удовольствии.       — …не могу… — прорывается жалостливый скулёж. — н-не… слишком, я не… Ин Хо, слишком, с…       Мольба утопает в очередном стоне, растворяется в похныкиваниях и вымученном мычании. Однако действие всё же приходится прервать, когда Ги Хун мёртвой хваткой цепляется за запястья Ин Хо.       Он прекращает свои истязания наслаждением, давая перевести дух. Ощущает грудью, как яростно вздымается чужая грудная клетка, как Ги Хун, откинувшись на плечо своего мучителя, вздрагивает от переполняющих его чувств и остаточного эффекта.       Такой прелестный в своей уязвимости, что хочется добить. Хочется и дальше истязать этой сладкой пыткой, игнорируя все мольбы остановиться, дабы довести до восхитительно амплуа — до сокрушительного пика наслаждения, в котором личность полностью расщепляется на атомы, что жаждут получить удовольствие, совершенно животное в своём происхождении.       — П-подожди, подожди… я ещё, я ещё не… ох, — Ин Хо игнорирует новые попытки остановить его — сопротивление, в котором нет силы.       Вновь охватив ладонью брошенный член, он несильно, но предусмотрительно сжимает тот у основания, периодически проводя по всей длине снизу вверх и обратно, другой рукой возвращается к истерзанным соскам — оттягивает и переминает между пальцами, выбивая новые стоны и дрожь вперемешку со сбивчивыми мольбами остановиться. Впитывает каждую реакцию и капитуляцию другой души пред характером его прикосновений. Одаривает новыми поцелуями и расцветающими следами.       В моменте опускается правой рукой вниз и резко дёргает за кольцо.       

*

*

*

      Когда Ин Хо игнорирует все потуги Ги Хуна достучаться, он понимает, что начинает терять связь с реальностью. Потому что ощущений слишком много: мышцы живота сводит новой судорогой, которая не находит выхода и продолжает томиться где-то на подходе; член болезненно пульсирует и не получает разрядки; а сознание то медленно проваливается, то возвращается и плавится под новым напором наслаждения.       И в какой-то миг — вспышка.       И всё томительное напряжение резко высвобождается наружу, заволакивая новой волной наслаждения, но теперь от самого наличия разрядки.       Кажется, Ги Хун на какое-то время всё же отключился. От знакомого переизбытка ощущений и усталости. Провалился в недолгое беспамятство, а когда пришëл в себя, не сразу понял, что произошло. Ещё какое-то время плавал в этом мареве послевкусия, слабо улавливая, как его пряди перебирает другая рука.       — Ин Хо, — хрипловато зовёт он.       — Я здесь, — откликается тот.       В следующий момент Ги Хун чувствует, как чем-то влажным проходятся по его груди, словно обтирая. Приоткрыв глаза, он не сразу фокусируется на происходящих действиях. Похоже, Ин Хо приводит его в порядок… Приводит в порядок после недавнего…       Блять…       И в памяти разом всплывает новый опыт вкупе с отчётливыми реакциями на него, вместе со всеми яркими ощущениями организма. Неконтролируемый жар стыда вновь распространяется с щёк на уши и шею. Ги Хун поднимает голову с колен мужчины и садится. В теле осадком осыпается усталость — лёгкая слабость, поселившаяся в конечностях.       И в следующую минуту: движение, кровать рядом с ним проминается. А затем ощущение тёплых ладоней, что обнимают со спины, и мимолётный поцелуй в загривок.       Ин Хо устраивается поудобнее, упираясь щекой о плечо. Ластится словно кот, который требует ласки. Но не предпринимает никаких дальнейших действий, дабы удовлетворить свою потребность. Потому что именно это возбуждение сейчас явственно упирается Ги Хуну в таз. Он неровно выдыхает, когда понимает, что от него требуется ответная услуга. Хотя, если Ин Хо что-то нужно, он всегда либо говорит об этом прямо, либо наводит на то действиями. Но сейчас… Он просто бездействует. Замер в этой позе, удерживая Ги Хуна в крепких объятьях, словно его кто-то мог бы сейчас отобрать, и сидит себе умиротворённо, вырисовывая пальцами узоры на коже.       И в моменте Сона сковывает неловкость.       В прошлый раз было иначе…       Может, дело было в том, что после пробуждению Ин Хо не было рядом? Оттого воспринимать случившееся было легче, потому что на то элементарно было время. В то время как сейчас, не успев отойти от яркого опыта, возбуждение другого намекало на продолжение. И уверенности в собственных силах — что он выдержит второй заход — не было никакой.       Его сейчас ни к чему не принуждают — в кои-то веки, — так зачем он беспокоится и собирается сделать то, на что никак не получается решиться?       — Давай посидим так ещё немного, — выдыхают тихое ему на ухо, когда Ги Хун стремится отстраниться, дабы осуществить задуманное. И объятия становятся крепче.       — Я от тебя никуда не сбегаю, — с тихим вздохом проговаривает он. — И никто меня у тебя не отнимет, так что хватит липнуть и позволь помочь…       Не успев до конца сформулировать фразу — да и не то чтобы хотелось её озвучивать вслух, — тепло другого тела перестаёт окутывать, принося за собой лёгкий ветерок прохлады.       Он разворачивается и закусывает губу, нерешительно смотрит на выжидающего обещанных действий, и валит Ин Хо на кровать. Тот в удивлённом любопытстве вскидывает брови, но продолжает оставаться лишь наблюдателем. И Ги Хун решает не тянуть, дабы ситуация не казалась ещё более неловкой. Он сразу опускается ниже, поддевая дрожащими пальцами ткань чужих штанов: приспускает и слышит выдох облегчения.       Внезапно во рту пересыхает.       С прежним тремором он обхватывает эрегированный орган и неуверенно, на пробу, проводит языком от середины до налившейся головки, получая в ответ тот же вздох. Отвращение не накатывает вопреки ожиданиям, и Ги Хун без спешки продолжает.       Пытается действовать аккуратно, совершенно не зная, делает ли он правильно. Но раз Ин Хо его не останавливает и откликается положительной реакцией, значит можно двигаться в том же духе.       В какой-то момент Ги Хун делает неуклюжее движение, попытавшись заглотнуть, начиная с головки. И в его волосы жёсткой хваткой тут же цепляются пальцы, разносится тихое шипение.       — Не торопись, — прилетает в следующую секунду наставление. — Работай в своём темпе. Сначала привыкни.       Ин Хо ненадолго отстраняется, только чтобы поудобнее устроиться, облокотившись на подушку спиной. Теперь он в полусидячем положении и прекрасно сможет отслеживать весь процесс. Правда от этого понимания решительности не прибавляется. Так или иначе, не поднимая взгляда, Ги Хун возвращается к прежнему намерению. Старается действовать согласно чужой рекомендации: ещё несколько раз водит языком снизу вверх и задерживается на головке. Пробует снова. Сосредотачивается на том, чтобы не задевать зубами. И вторая попытка оказывается удачной. Вот только когда чужая разгорячённая плоть начинает давить на корень языка, упираться в нёбо, он понимает, что не знает, как действовать дальше. С причмокиванием отстраняется, когда почти весь запас кислорода выходит из лёгких.       — Расслабь горло, — его хватают за подбородок и тянут, устанавливая зрительный контакт. И Ги Хун теперь отчётливо видит, сколько желания плещется в этих тёмных омутах, как часто вздымается чужая грудь. — Ты пытаешься напрячь мышцы. От того и не получается взять больше. Не спеши. Не забывай использовать язык. Пробуй. Отстраняйся. Давай себе время на передышку.       Сон слабо кивает. Пытается расслабить горло, но получается не сразу. Однако спустя несколько попыток он привыкает. Кажется. Двигает головой увереннее и чувствует, как в волосы зарывается ладонь, но не давит, лишь оказывает лёгкое давление пальцами.       Этот странный эффект — смесь ощущений из нехватки кислорода, терпко-солоноватого послевкусия от предэякулята, запаха разгорячённой кожи и едва уловимого мускуса — пьянит. Отстранившись и сделав глоток воздуха, Ги Хун скользит языком ниже, выбивая томительное мычание: нарочито медленно ласкает яички, посасывает, втягивает, дразня мужчину пуще прежнего. Испытывает на прочность — как месть за все его разы. Вновь возвращается к головке и поднимает взгляд. Наблюдает за тем, как в глазах плещется разгорячённое удовольствие, слышит, как с приоткрытых губ то и дело слетают тяжёлые вздохи. Он намеренно усерднее скользит языком по уздечке, улавливая немой стон и сощурившиеся глаза. После Ин Хо делает глубокий вдох и облизывает губы — не то от того, что они пересохли, не то от самого эффекта.       Ги Хун прерывает зрительный контакт и заглатывает, уже больше половины. Но чуть не давится, когда Ин Хо давит на голову, заставляя пропустить всю длину.       Слёзы непроизвольно скапливаются на глазах. Глотку заполняет чужой горячий орган. А рука, что зарылась в волосы, методично давит и не даёт отстраниться.       Видимо в своей попытке раздразнить он не учёл ответной реакции. Сосредоточившись на стремлении перетянуть весь контроль, упустил момент, когда инициатива была перехвачена другим.       

*

*

*

      Как только действия Ги Хуна становятся напористее, приобретают больше уверенности, Ин Хо на мгновение теряется в этой неге блаженства. Но когда ловит на себе этот взгляд… Этот чёртов взгляд снизу вверх — с его членом во рту — с какой-то искрой вызова или самодовольства, кажется, на несколько секунд дыхание перехватывает.       «Он меня испытывает», — и от этого осознания что-то внутри раззадоривается, провоцируя улыбку как раз в тот момент, когда Ги Хун сосредотачивается на следующем действии.       А дальше — давление рукой на макушку и чужая уверенность мигом испаряется.       Ин Хо с облегчением выдыхает, задаёт свой ритм. Всё терпение было истрачено, а попытки Ги Хуна вывести его из себя — оказались успешными.       Он методично тянет за волосы, заставляя голову подняться, и давит после, заставляя опуститься на всю длину. Контролирует направление. Слышит вначале протестующее мычание, ощущает, как на бёдрах сжимаются чужие пальцы. Игнорирует этот лёгкий дискомфорт пред впечатлением сильнее. Гонится за собственным удовольствием, что так долго оттягивалось и игнорировалось.       А когда внизу живота знакомой истомой отдаётся спазм, Ин Хо делает последние фрикции.       И с удовлетворённым рыком кончает.       

*

*

*

      Он не теряется. Напротив: явственно ощущает давление, когда его тянут за волосы, как пальцы последовательно давят на кожу головы, как горячий член распирает нежные стенки глотки изнутри. Он рефлекторно цепляется, царапая ногтями. Но в результате ничего не добивается. Сил хватает только на элементарную регулировку дыхания через нос, которая кажется как никогда затруднительной и затратной.       И в миг до конца он ощущает… Ощущает, как напрягаются чужие мышцы, а затем… Горечь распространяется по языку и Ги Хун невольно заглатывает.       Когда ему позволяют отстраниться, естественной реакцией становится кашель. Ги Хун закашливается в попытке переварить понимание только что случившегося. Вытирает рот рукой, но не находит видимых следов подтверждения.       «Естественно. Ты же проглотил все улики», — звучит в голове саркастичная мысль. И отчего-то новая волна стыда накрывает с головой.       Слёзы новым, неконтролируемым потоком льются из глаз. Кажется, его пробирает лёгкая дрожь. И он не знает причину своей реакции. Не может как следует проанализировать и разобраться.       Его упавшую голову поднимают и вытирают слёзы. Заключают в объятия и нашёптывают успокаивающие слова.       — Тише, ну ты чего, — Ин Хо зарывается одной рукой в пряди чёрных волос и успокаивающе перебирает, вдавливает и разглаживает пальцами кожу головы в знакомом массаже.       Ги Хуна мажет в этой ласке. Он упирается плечом в грудь мужчины, сильнее кутаясь в этих тёплых объятьях. Вскоре тихие всхлипывания уступают место пошмыгиваниям. Слёзы перестают бежать, и он обмякает в других руках, полностью расслабляясь.       — Ги Хун, ты со мной? — слышит он мерное дыхание сверху. И сил хватает на подтверждающее мычание. — Ничего не болит?       Теперь он коротко мычит в отрицании. Опускает факт небольшого дискомфорта в горле, не желая вновь поднимать эту тему. Хочет и дальше плавиться от манящего эффекта лёгкости и заботы.       Вновь проваливается в недолгое беспамятство. Но перед этим успевает ухватиться за тонущую поблизости мысль, что этот человек, его тюремщик, его мучитель, его… кто? — сам хватается за него так, будто от этого зависит и его собственная жизнь. И в этой мысли не было страха. Только тихая, почти невесомая безмятежность.       Получается, даже человек в маске дьявола дрожит перед угрозой потери того, кто ценен?       И значит он… ценен для Ин Хо? Хотя, учитывая их отношения, скорее — необходим.       Ги Хун стал жизненной необходимостью Ин Хо так же, как Ин Хо — его. Это те оковы, что они добровольно повесили друг на друга, закидывая подальше ключ.       Это те оковы, от которых не избавиться добровольно. Разве что если внешние обстоятельства поспособствуют этому расколу.       Ведь никак иначе не получится избавиться от этих оков любовного аддикта…