Глава 24. Точка исчезновения
1 июня 2026 г., 11:06
Полтора месяца пролетели незаметно. Дни складывались в недели, недели — в рутину, которую оба старались не замечать. Приближение Игр чувствовалось в воздухе — как напряжение перед грозой. Ги Хун перестал задавать вопросы. Ин Хо перестал уходить от ответов. Они просто были рядом. Этого оказалось достаточно. До тех пор, пока не пришло время собираться.
На улице стояла жаркая погода. Первая неделя августа ознаменовала позднее открытие жаркого сезона. После прохладного июля такая смена погодных условий в какой-то мере радовала. Правда, спустя неделю, жара быстро приелась. На улицу выходить не хотелось из-за риска получить перегрев. Сидеть и тухнуть дома тоже было той ещё отстойной затеей. А когда Ин Хо сообщил, что пора собираться, настроение пропало окончательно.
За эти пролетевшие полтора месяца Ги Хун успел составить какой-никакой план — план действий по преображению корейской ветви системы. План, который должен запустить механизм саморазрушения и охватить всю сеть. Подобно болезни. Правда и риск был соразмерен этому результату.
Задумка до абсурдного проста — бездействовать. Как бы Ги Хун ни рвался что-либо исправить, каждый раз спешка приводила к одному неутешительному результату — к провалу. А в иных случаях приходилось расплачиваться жизнями. Жизнями других людей.
Безусловно, бездействие будет не тотальным. Лишь первые четыре игры, не больше.
Четыре игры…
Это больше половины срока. Значит: новые сотни погибших, которых можно было бы спасти.
Четыре игры и в конце дня прилетают VIP-гости. Шесть человек, среди которых шанс найти того, кто знает больше всего о системе, имеет место быть. И дальнейшие действия приобретают обороты. Потому что чтобы допросить одного нужно хорошенько постараться. Возникают две трудности. Во-первых, необходимо укромное местечко с глазу на глаз. Во-вторых, нужен переводчик, потому что сколько бы Ги Хун ни корпел над изучением иностранных закорючек, продвинулся он недалеко. Собственно и не сильно горел желанием.
В первом случае помимо укромного места требовалось как-то уговорить каждого випа о личной встрече. И едва ли они будут покорно ожидать своей очереди, выстроившись у двери в допросную. Уговорить… И опять же — коммуникация. Тот самый элементарный способ общения, который не представлялся возможным. В какой-то момент Ги Хун всерьёз задумался попросить Ин Хо о помощи. Но смутно припоминая его слова, якобы «это только его — Ги Хуна — борьба», напрашивался логичный вывод, что помощи он от ведущего не дождётся.
И тогда, за дня два до прибытия, пришла идея. А что если ему заручиться помощью того, кто знает язык и внедрён в систему? Вот только у Сона не было особого желания общаться с персоналом. Напрашивался логичный риск: информация запросто может просочиться и дойти до ушей Ин Хо. Однако вариантов выбора было немного. Его руки были скованы новыми наручниками навязанных полномочий и строгих ограничений.
Первым на ум, кого можно было бы попросить, пришёл офицер. Тот достаточно приближен к распорядителю и наверняка должен владеть почти такими же знаниями, как он. Да только вот сама мысль, само представление того, как ему придётся унижаться перед тем человеком… Перед этой мразью, которая использует тела погибших как дополнительную прибыль — было невыносимо. Иголочка гордости вновь колола и скребла по нервам изнутри. К тому же, — а что если этот придурок вновь откажет, обсмеёт, да ещё и донесёт?
И самое главное: каким образом он собирался устроить допрос так, чтобы его излишнее любопытство не вызвало подозрений?
Столько риска…
Столько вероятностей оступиться. Попасться на глаза тому, кто только этого и ждал: кто молча надеялся на проступке другого продвинуться на ранг выше.
На ранг выше…
А это идея. Хлипкая, как и сам план, но обещающая хотя бы какую-то перспективу. Можно попробовать нечто подобное провернуть. Дать заверение…
Всё равно от того, что он попытается хуже уже не будет. Минимум — отделается выговором, на который ему будет начхать. Максимум… Максимум — Ин Хо придумает для него новое наказание. Наказание или перечень наказаний (специфичная новинка, дабы урок быстрее переварился). Но даже так, отчего-то Ги Хуну воспринимать этот метод «показательного урока» стало проще, чем раньше. Может, привык. Может, смирился.
А может просто нашёл для себя в этом своеобразную отдушину. Как то самое чувство, когда веришь, что наказание заслужено. И как то понимание, которое через внутренний механизм восприятия проходит с трудом. Ведь то значило, что он не столько перестал бояться назидания, сколько — жаждать.
Словно это стало очередным неординарным лекарством от боли.
Убеждение внутреннего механизма самозащиты: «Я совершил проступок — я за него расплатился. А значит у вины нет права меня преследовать и мучить».
Метод, который сначала отпугивал своей парадоксальностью, оказался действенным и желанным. И неважно, что действенным он был отчасти. Главное — соразмерный результат.
Насколько рыхлая порода у обрыва?
Проскальзывает новый виток страха.
— Так называется это место: сад Забвения, — повторяется тот. — Немного поэтично, если учитывать, что с садом у него нет ничего общего. Я бы даже сказал, что эти два места — противоположны друг другу. Ведь пока в саду растёт жизнь, здесь она увядает окончательно. Если точнее — это место поглощает память о жизни.
— Ясно… Может, отойдёшь оттуда?
Он ничего не понял из «пояснения» мужчины. Только то, что эта бездна однозначно хранит в себе тёмную тайну, знать о которой не особо хочется. И его по-прежнему беспокоит насколько близко к краю стоит Ин Хо. Мышцы ног неконтролируемо напрягаются, готовые сорваться на бег в любую секунду в то время, как сам Хван стоит ровно, будто никакой опасности в том нет.
— Ты ведь ничего не понял, не так ли? — Ин Хо разворачивается, протягивая руку. Смотрит своим проницательным взглядом и подзывает. — Ги Хун, подойти ко мне.
— Зачем? Я не думаю, что увижу там что-то интересное.
— Ги Хун, подойти ко мне, — звучит более твёрдо тот же наказ, и на этом моменте Сон теряется. Потому что не понимает, к чему ведёт ведущий и что хочет показать.
— К чёрту, — тихо шелестит он про себя и подходит к краю.
— Взгляни, — его взгляд направляют в око бездны. — Видишь?
— Нет, — он щурится, в самом деле пытаясь что-нибудь разглядеть. Но в итоге ничего не обнаруживает, кроме всё той же заволакивающей тьмы. — Я ничего не вижу. Ин Хо, к чему всё это?..
— Это кладбище. С виду пропасть, на деле — место конечного захоронения.
— Кладбище... Игроки? — в ответ молчаливый кивок. — Но как? В смысле, я думал, что вы сжигаете тела. А офицер говорил ещё и о прахе… Ну, что его тоже пускают в дело для…
Становится противно при одной только мысли об этом, и Ги Хун сдержанно сглатывает.
— Я не понимаю.
— Прах игроков не сразу использовался как материал для физической сохранности этого места. Игры существуют уже давно. И изначально для людских останков нужно было подходящее место — то, в котором улики пропадают бесследно.
— Сюда скидывают тела, — озвучивает свою догадку без силы в голосе от понимания отвратительной сути происходящего. Он никогда не привыкнет к жестокости, которая в этом месте снимает все маски притворства. Которая легализована, даже поощряется.
— Скидывали, — поправляют его. — Сейчас — ссыпают прах, что не вошёл в перечень переработки. Ты куда?
Ги Хун отстраняется. На ногах, которые охватывает лёгкая дрожь, он направляется в сторону, откуда они пришли. Желает уйти от этой червоточины смерти.
— Зачем ты меня сюда привёл? — выпаливает он, когда его хватают за плечо, останавливая, и разворачивают. — Это… Это какая-то показательная прогулка? Или что ты мне хотел сказать этой вылазкой? То, что это место уродливо и не должно было существовать? Так я и без того прекрасно это знаю. Тогда зачем?!
На него смотрят с прежней непробивной маской спокойствия. Нет, не так. Скорее с какой-то отстранённостью. Словно Ин Хо одновременно здесь и погружён глубоко в свои мысли. Эта смесь присутствия-неприсутствия заставляет напрячься пуще прежнего.
— Чтобы ты попрощался, — следует тихий, почти переходящий в шёпот ответ. — С Чжон Бэ.
В мгновение с мышц лица спадает напряжение и Ги Хун приподнимает в удивлении брови. Но затем снова хмурится, закусывая губу. Сердце сжимает в тиски боль, о которой напомнили так нагло и так не вовремя.
— Попрощался… Почему сейчас?.. — не понимает Сон. Искренне не понимает, с чего такая «щедрость». Для чего ведущий устроил эту запоздалую церемонию погребения. — И с чего ты вообще даёшь мне такую возможность? Привел невесть куда, а сейчас говоришь попрощаться… Мне что, поблагодарить тебя за великодушие? — не сдерживает он привычной колкости.
Каждый раз, когда его выводят из равновесия, каждый раз, не способный противостоять физически, каждый раз, когда ему напоминают о пережитой боли — он не в состоянии контролировать свой язык без костей. Как защитная реакция — уколоть прежде, чем поддаться напору беспомощности.
— Мы больше сюда не вернёмся. Это — единоразовая прогулка. Ты можешь попрощаться здесь и сейчас. Можешь этого не делать. Мне всё равно. Выбор за тобой.
Одёрнув плечо, Ги Хун отворачивается, но не спешит двигаться с места. Обдумывает только что сказанные слова и возвращается. Идёт поначалу решительно, но по мере приближения к поглощающей весь свет бездне, шаг замедляется. Он вновь нерешительно заглядывает в лицо тьме.
Ему нужно попрощаться.
Для чего и есть ли в этом хоть какой-то смысл? Ему что, должно стать от этого легче? И что значит «попрощаться»?
Звучит так, будто от него требуют отцепить весь груз прошлого, чтобы начать какое-то неизвестное «новое». Вот только в чём заключается это новшество? Начало его пути как верного пса ведущего? Как предателя собственных убеждений? Как убийцы и палача?
К какому будущему его готовят?
Ради какого будущего он должен сейчас переступить через себя и похоронить здесь свою боль?
Вместе с прахом почивших. Потому что складывалось полное впечатление, что его привели сюда не столько попрощаться с другом, сколько с самой болью его утраты. Но разве можно так просто отпустить? Разве на это не нужно время?!
Хотя, время не лечит. Оно лишь учит жить с этой болью. Поначалу она кажется невыносимой. Постепенно — ты к ней привыкаешь. Просто знаешь, что она есть, свыкаешься с этим болезненным давлением, которое воспринимается со временем родным. И, кажется, будто боль ушла. На деле — она стала привычным фоном.
И чего же именно от него сейчас ожидают?
Чтобы он эту боль сейчас отпустил? Или… Или чтобы перестал отрицать и принял? Перестал отрицать возможность случившегося. Перестал при каждом упоминании винить себя. Ведь каждый раз, вороша эту рану, она остаётся открытой. И не притупляется.
«Это всё так глупо!», — мелькает отрезвляющая мысль. — «Так нелепо…».
Будто для того, чтобы отпустить, нужен символизм — принятый и закреплённый годами обычай. Или этот ритуал проводят вовсе не для мёртвых, а для живых? Для собственного спокойствия, что после смерти их так же будут провожать в загробную жить и оплакивать на могилах: приносить угощения, делиться историями из жизни живых, просто отдавать честь памяти…
Только вот к нему никто не придёт.
Как и к Чжон Бэ. Потому что его нет. Нигде нет. Кто знает, высыпали его прах сюда или уже замесили для бетонной основы, чтобы зашпаклевать какую трещину в стене. Всё это не важно. Важен лишь результат. И в результате прошлых действий его лучший друг погиб. Как и десятки людей, которые решили в какой-то момент пойти за ним.
И это… Эта ответственность за жизни других — его вечное бремя. Потому что единственное, что он может — помнить. Помнить всех тех, кто когда-то по собственной глупости доверился ему.
А его призывают забыть. Закрыть глаза, будто всего полученного опыта, который сформировал его таким, какой он есть сейчас — не было. Будто он стал таким — пустым? — по собственной воле.
— Я не нуждаюсь в месте, в которое мне требуется прийти, чтобы попрощаться, — без какой-то определённой эмоции в голосе заявляет он. Смотрит всё в ту же бездну, но отчего-то уже не ощущает прежней опасности. — Мне достаточно воспоминаний. И когда буду готов — я справлюсь сам, без твоей помощи. Но не сейчас. Не сейчас…
Он ещё не готов забыть. Не так просто. Возможно, ему нужно больше времени, чтобы привыкнуть. Возможно, больше уверенности в своих силах.
— Давай вернёмся. Я устал, — сказал он ещё тише, будто больше для себя, и отвернулся от бездны.
Пройдя вперёд, Ги Хун ещё какое-то время слышал следующие за ним шаги, пока не погрузился в прежний омут мыслей.
Неизвестная суть этой прогулки — вот что до сих пор не давало ему покоя. Допустим, Ин Хо устроил её с целью прощания, чтобы «помочь» не зацикливаться на прошлом. Но для чего? В смысле, почему так внезапно? Не похоже на его прежний темп действий. Ведь обычно, если Хван хотел применить свою лечебную философию, то он погружал в неё Ги Хуна плавно. А сегодня… Сейчас его словно резко окунули с головой в прорубь с ледяной водой, а после попросили не заострять внимание на произошедшем.
Как-то… резко. Так не похоже на Ин Хо. Словно он торопится. Стремится сбежать от чего-то? Или наоборот — боится не успеть достигнуть желаемого?
Впрочем, навряд ли ему удастся расколоть скорлупу чужого умысла. Уж точно не его — Ин Хо. Ги Хун уже давно понял, если Хван не рассказывает, значит ему знать не положено. Может, даже крепче спать будет. Ну, или в ином случае, если мужчина захочет, он придёт и поделится тем, что его так тяготит.
Всё-таки у Ги Хуна нет лишней энергии на то, чтобы пытаться пробиться к душе, коя не предрасположена к разговору. Это прерогатива распорядителя — путём манипуляций докапываться до истины Он же может только подгадывать момент и задавать те или иные вопросы.
товарища и тот удрапал в неизвестном направлении, искать новую жертву.
Между тем до конца игры осталось менее пяти минут.
А для того, чтобы красному пройти, ему необходимо убить. Иначе он умрёт сам. И четыреста тридцать второй проходит. С большим везением и несколькими неудачными, неловкими попытками у него получается смертельно ранить противника — сопротивляющуюся девушку под номером двести сорок.
Четвёртая игра подошла к концу.
— К чему была эта демонстрация? — выпаливает Ги Хун по возвращении в апартаменты, скидывает с себя ненавистный муляж лица. — Зачем ты привёл меня туда? Что хотел доказать? Что люди жестоки? На что они способны, когда им не оставляют иного выбора?
Он пытается угомонить ускорившийся пульс. Безуспешно.
— Именно так, — звучит беспристрастный ответ искажённым голосом.
Ги Хун срывается. Срывается с места и срывает маску с лица ведущего, хватает за грудки, прижимает к стене, угрожающе нависая. Не сдерживает своей ярости и высказывает всё, что думает.
— Я не нуждаюсь в показательном примере подобного рода. Мне не нужно подтверждение, чтобы видеть безысходность. И всё, что ты мне так пытаешься доказать с самого начала — лишь одна сторона медали.
— Это так, — подтверждает Ин Хо всё тем же отстранённым тоном. — Однако упоминая ту или иную сторону, ты забываешь про ребро. А ребро — это и есть тот самый переход из крайности в крайность.
— Конкретнее, — он не сдерживает раздражения, сильнее сжимает пальцами ткань чужой одежды. Его порядком взбесила эта ситуация и отстранённое поведение мужчины, поэтому сил на разгадывание загадок, которыми тот нередко говорил, не было никаких.
— Тот игрок — игрок четыреста тридцать два — убил из необходимости или из желания?
— Из необходимости, — твёрдо ответил Сон.
— Верно. А игрок двадцать пять, который подставил шестьдесят седьмую?
Вместо ответа новые складки хмурости на лице. Ги Хун делает над собой усилие, но не может вспомнить то, о чём говорит ведущий. Скорее всего тот врёт. Снова играет в свои хитроумные игры разума, дабы заставить Ги Хуна усомниться в своих треснувших убеждениях.
— Ты не видел, не так ли? — ведущий выжидает, делая паузу, и продолжает. — Пока твой взгляд был прикован к борьбе четыреста тридцать второго, ты не заметил, как параллельно происходила целая трагедия — предательство. Причём не из необходимости. Может, из жадности. Может, действие исходило из другого стремления. Но суть от этого не меняется…
— Ты врёшь, — перебивает ведущего он. — Все твои слова — пустышка. И как бы ты ни пытался убедить меня в своей идеологии или раскрыть её с другой стороны, я её не приму.
— Я не хочу, чтобы ты её принимал, Ги Хун. Я хочу, чтобы ты понял. Чтобы перестал отрицать, что алчность намного реальнее и куда больше распространена, чем жестокость. Потому что алчность — и есть исток всех пороков — тёмная сторона эго, которая есть у всех без исключения. И у меня есть доказательства.
Ги Хун сделал шаг назад, когда Ин Хо двинулся вперёд. Хватка сама собой ослабла и ведущий беспрепятственно прошёл по коридору.
— Посмотри.
И всё внимание захватил включившийся экран, точнее — зрелище на нём. Это было воспроизведение четвёртой игры, как раз тот момент, где команда из четырёх нашла выход. Ги Хун, не отдавая отчёта своим действиям, полностью поглощённый моментом до трагедии, подошёл ближе. Он знал, что одной из этой четвёрки не суждено будет выжить, но почему-то продолжал смотреть, практически не моргая. Пока из кадра не пропал четыреста тридцать второй, занятый борьбой со своим союзником по команде, но не по идеалам. И в этот момент сердце забилось чаще. Потому что глаза считывали подтверждение в то время, как сознание отказывалось его принимать за истину.
Дверь открыта. Шаг — и все трое пройдут. Окажутся в безопасности. Вот только что-то не так… Двадцать пятый тормозит двоих своих товарищей, не даёт пройти, что-то говорит с серьёзным видом. И те его слушают. На их лицах смутно прослеживается страх или волнение. Кажется, дискуссия начинает переходить в спор. Пока не происходит то самое подтверждение: двадцать пятый отталкивает шестьдесят седьмую, та пятится и, не удержав равновесия, падает на пол. Тем временем двадцать пятый подталкивает вторую девушку к выходу и заходит следом, попутно запирая дверь. Шестьдесят седьмая судорожно встаёт, подбегает, долбит ладонями в дверь, что-то кричит. Возможно, материт предателя или умоляет пустить её внутрь — туда, где безопасно. Но услышал её вовсе не тот, кому были адресованы слова. В комнату зашёл двести восемнадцатый…
— Каково это находится по ту сторону экрана? — его обнимают со спины, ловят на порыве отвернуться от экрана. Бархатный голос, настоящий, выдыхает вопрос прямо на ухо. — Видеть, как те, в ком ты нашёл отклик своих убеждений, оказываются такими же эгоистами, как и все?
— Отвратительно, — всё же косит взглядом Ги Хун, отводя голову в сторону-вниз. — Это ответ на первый вопрос. Что касается второго замечания… Этот игрок… — пытается он найти оправдание его действиям. Пытается разобрать причину чужого поведения на логические составляющие. Но ничего, кроме элементарного обоснования в голову не приходит. — Он… Он наверняка сделал это не просто так.
— Очевидно, — прилетает лёгкий смешок. — У игрока двадцать пять была своя цель, которая для нас, увы, неочевидна. Однако это незнание не перекрывает значимость того факта, что он предал.
Это он уже и так понял. Единственное, что не даёт покоя, — чего конкретно от него хочет Ин Хо? Донести какую-то мысль? Открыть неведомую истину?
И то, что все люди эгоистичные и бла-бла-бла, и тому подобное, это он тоже понял уже давно. Но складывалось смутное впечатление, что Хван всё же проворачивал данную демонстрацию с какой-то более глубокой целью, нежели простое: «я хочу, чтобы ты понял…».
— Ги Хун, смотри, — его голову разворачивают к экрану — повторная трансляция мига, когда взгляд четыреста тридцать второго заполонила горечь после потери товарища. — Что ты видишь?
— Неравнодушного человека, которого волнуют жизни окружающих.
— Ладно. А сейчас, — тянет следом Хван, когда четыреста тридцать второй находит жертву.
— Человека, который хочет выжить, — делится своими мыслями он, по-прежнему не понимая, к чему ведёт ведущий.
— В целом — верно. Но давай просмотрим этот фрагмент ещё раз, — запись перематывается до вести о трагедии, и Ги Хун раздражённо выдыхает, стремясь отвернуться. Ему не дают. — Что ты видишь?
— Ты издеваешься? Я что, на допросе? Может, скажешь конкретно, что тебе от меня…
— Ги Хун, отвечай, — спокойный повелительный тон меняется на строгий, приказной. Чужие пальцы сильнее сжимают челюсть. — Ну же, посмотри повнимательнее. Не торопись. Хорошенько приглядись и обдумай увиденное.
— Я вижу… — спустя минуту-другую — и который раз по счёту проигрывания одного и того же фрагмента — он пытается сформулировать смутную мысль. — Вижу… что этот игрок просто… борется за жизнь?
— Мне кажется, ты даже не стараешься, — в тоне голоса прослеживаются наигранные нотки разочарования. — Дам подсказку: обрати внимание на время.
Ги Хун старается сосредоточиться на поставленной задаче, а не на том, как эта нелепая ситуация его задолбала. Присматривается к таймеру, который высвечивается в углу экрана и с сомнением озвучивает:
— Он… за две минуты переключился с горечи утраты на новую цель?
— Именно так, — одобрительно подтверждает ведущий. — Иными словами можно описать эту ситуацию так: узнав о смерти шестьдесят седьмой, четыреста тридцать второй расстроился, не исключено, что по-настоящему. Но увидев игрока из другой команды — свой билет к спасению — произошла моментальная переадресация чувств с горечи на эгоистичное желание выжить.
— И… И что в этом особенного? Ты упрекаешь его за то, что он не сидел до конца игры в грусти и печали, оплакивая погибшего товарища?
— Нет. Эта ситуация — хороший пример, как все внутренние страхи и волнения за окружающих могут моментально уступить место эгоистичному желанию, — и спустя секунды молчания, Ин Хо спрашивает. — Вот тебе задачка для решения: как думаешь, если бы в комнате осталось два игрока, предположим, четыреста тридцать второй и шестьдесят седьмая, то чтобы сделал первый? Неужели отважно пожертвовал бы собой, чтобы спасти своего товарища — человека, которого он знает четыре дня от силы?
— Почему нет? — спрашивает Ги Хун, сам сомневаясь в вероятности данного исхода.
— Оптимистичный настрой — прямой пример позитивного мышления. Однако в этом месте больше шансов выжить у тех, кто объективно оценивает свои возможности и пользуется шансом пройти за счёт чужих стараний. Точнее — реалисты. Приведу другой пример для конкретики: представь, что в подобной ситуации оказался ты — в красной команде, и Чжон Бэ — в голубой. Что бы ты сделал?
— Я бы не стал его убивать, — с несдержанной злостью цедит он от отголоска боли, что стучится непрошеным гостем.
— Отчаянное самопожертвование — глупый поступок, потому что напрасный. Несомненно, под стать тебе, но всё это лишь смелые слова, — Ин Хо отстраняется и обходит Ги Хуна, становясь напротив. — Какой мог бы быть расклад, если инверсировать ситуацию, если бы Чжон Бэ оказался на твоём месте, а ты — на его?
— Он бы сделал то же самое, — и на середине фразы голос почему-то предательски выдаёт неуверенность.
— Ты так был в нём уверен? — давит ведущий вопросом, ухватившись за эту фальшь. — Но разве ты можешь говорить со стопроцентной уверенностью, что Чжон Бэ поступил бы так же? Думаешь, он пожертвовал бы собой ради тебя? С верой, что пройдёшь. А дальше что? Устроишь очередную глупую потасовку, где погибнет ещё больше игроков? Или, опустив руки, попытаешься просто выжить? Думаешь, Чжон Бэ отдал бы за это жизнь — за стремления хотя и друга, но другого человека? Ведь он пришёл сюда прежде всего ради одного — ради денег.
«Ради своего эгоистичного желания», — шепчет подсознание не своим голосом.
— Ты так говоришь, будто я должен перестать волноваться за других и стать как все в этом гнилом месте — эгоистичной тварью.
— Я не говорю об этом, я тебя убеждаю. Потому что всё так и есть. И ты прекрасно понимаешь, что это лучший вариант. Но продолжаешь цепляться за фальшивые стремления самопожертвования и геройства, потому что боишься — боишься принять того, кем ты стал.
В голове мигает красная лампочка — сигнал тревоги. Хочется отстраниться, закрыть тему. Потому что неприятно копаться в том, что неприглядно своим содержанием.
— И ты путаешь здоровый эгоизм с нездоровым, — продолжает напирать Ин Хо. — Здоровый эгоизм про: «я важен, и мои потребности имеют значение» — баланс между собой и другими. В свою очередь нездоровый эгоизм: «я важнее всех, а другие — средство» — нарушение баланса. Но ты же… Почему-то продолжаешь упрекать себя за первое, что, по идее, является нормой. Продолжаешь вести себя как затравленный ребёнок, которому с детства навешали идею, что потребности посторонних — выше твоих.
— Достаточно, — не выдержав, он делает шаг назад. — Это глупо. Вся эта твоя… всё это твоё философское дерьмо — пустая трата времени. Иди лучше займись чем-нибудь полезным, своих любимых богатеньких господ встреть, к примеру. Они ведь как раз прилетят с минуты на минуту, а их экскурсовода нет на месте. Вот расстроятся, наверно.
— Мы продолжим разговор, — конечно же ему не дают так просто уйти: тянут за локоть, направляя, и толкают, заставляя осесть в кресле. — И когда закончим, только тогда ты будешь свободен. Времени у нас достаточно.
Ин Хо освобождает столик, пододвигает напротив кресла и садится, продолжая неведомую поучительную хрень.
— Ги Хун, давай попробуем снова. С самого начала. Что ты видишь?
Точнее в благополучии той малой кучки, которой повезло выжить.
Туда и обратно — от апартаментов на лифте вниз до пункта наблюдения. Всего-то. Ин Хо и не узнает. Это не должно занять много времени.
Прихватив с собой на всякий случай пару важных вещей, Ги Хун вновь схватился за ручку. В голове зазвучал набатом приказ остановиться. Он встряхнул головой, сильнее сжимая пальцы на прохладном металле и, сделав над собой усилие, открыл дверь.
Ги Хун переступил через порог.
***
Две недели — таковы правила. За две недели до начала, распорядитель является на остров для регулировки последних приготовлений. Для Ги Хуна эти две недели представлялись как период мучительного ожидания только для того, чтобы начать проживать более невыносимую неделю игрищ. И с момента их приезда прошло всего три дня. Три тягостных дня в глуши на этом острове смерти. Пока Ин Хо не решил разбавить обстановку небольшой прогулкой. Не по бесконечным разноцветным коридорам. А снаружи — за пределами этих удушающих могильных плит. — И куда ты меня ведёшь? — возмущается он четвёртый раз подряд, знатно подустав от вуали тайны. — Сколько ещё нам идти до этого загадочного места, о котором ты обмолвился час назад? Или ты всё-таки решил завести меня поглубже в лес, чтобы убить? — Если бы я хотел тебя убить, я вполне мог бы это сделать у нас в апартаментах, — непринуждённо отвечает Ин Хо, продолжая свой маршрут. — И идём мы всего минут двадцать от силы. Так что не драматизируй. Ги Хун лишь цокает и бурчит тихое недовольство. Продолжает следовать за тёмной фигурой и пропадает в новых догадках. А когда врезается в спину мужчины, возвращается к реальности. — Мы пришли, — констатирует Хван, не обращая внимания на небольшое столкновение. — И-и… Что здесь особенного? Он осматривает местность. Они вышли на небольшой голый участок, окружённый лесом. В центре всего этого каменистого пустырника, где трава уступала в борьбе за жизнь, расположилось углубление. Словно яма, которая была образована естественным путём, самой матушкой природой. Вот только с ямой у него не было ничего общего. Потому что подойдя ближе и заглянув в эту чёрную бездну — а именно так и никак иначе это углубление нельзя было описать — с холодком, идущим оттуда, пробирался неочевидный страх. Отчего-то хотелось отстраниться. Ги Хун сделал несколько шагов назад. — Сад Забвения, — доносится позади справа. — Что? — вскидывает он на Ин Хо вопросительный взгляд, когда тот проходит мимо и становится практически на самом краю. Всматривается в бездну.***
Прошло ещё три дня. Они почти не говорили с тех пор. Перекидывались парой фраз и каждый утыкался носом в свой перечень обязанностей. Ин Хо пропадал на проверках, возвращался поздно. Ги Хун не спеша выполнял поручения и бо́льшую часть дня слонялся по апартаментам. Потому что выходить без ведущего или без его поручения строго настрого запрещалось. Словно ребёнок, которого посадили под домашний арест. Вот только знать бы ещё причину провинности… Хотя, не важно. Едва ли он смог бы узнать что-то стоящее, прогуливаясь по лабиринту из коридоров. Единственное, чего он мог бы добиться с успехом, так это потеряться. На седьмой день Ин Хо никуда не выходил, но по-прежнему был погружён в рабочий процесс. Вот уже наверное минут десять Ги Хун стоял поодаль от кресла, в котором расположился мужчина, зарывшись в стопку бумаг и попивая виски. Что-то было не так. Не с ведущим — с процессом подготовки. Из того, что успел услышать Ги Хун, главный механизм на одной из арен перестал работать. А ответственный, кто был закреплён на том месте, по словам очевидцев просто пропал. Точнее — не вернулся на службу. Предполагают, что сбежал, точнее — дезертировал. С тех пор, как Ги Хун обратился невольным участником системы, он стал всё больше замечать подобного рода неполадки. Словно с его приходом произошёл какой-то неочевидный сбой в системе и она начала трещать по швам. Не сразу. Но постепенно. И эти трещины множились и разрастались. Впрочем, причин существует множество и его приход вкупе с одновременной эрозией может являться ничем иным, как совпадением. В любом случае, совпадение это или нет, ситуация несобранности корейской ветви играет ему на руку, увеличивая шансы на положительный результат в том, чего он так стремится достичь. — Что значит «техник с арены восемь также не явился на своё рабочее место»? — продолжает сдержанно вести разборки ведущий. И в его искажённом голосе прослеживается отзвук нервозности. — Хочешь сказать, что тридцатый под ручку с двадцать первым просто вышли на прогулку и не вернулись? Следуют сбивчивые, едва различимые объяснения со стороны подчинённого. —Мне нужно знать точно в какой момент они закончили выполнять свои первичные обязанности, в какой час, минуту и секунду покинули свои посты. Предоставь мне номер сотрудника, который занимался распределением. И что по камерам? — ещё минута сумбурного бубнежа вперемешку с шипением рации и следующий наказ ведущего. — Даю два часа. В следующий момент Ги Хун вздрагивает от неожиданности — от того, с какой небрежностью ведущий скинул с себя маску, как с лёгким тремором — не то от злости, не то от усталости — налил полный стакан и вмиг опустошил. Со звонким стуком и едва уловимым треском пустой стакан приземлился обратно на столик. Спустя несколько секунд тишины листы бумаги вновь зашелестели. Вернувшись в спальню, Ги Хун грузно осел на кровать, упираясь локтями о колени. Почему-то это напряжение другого казалось заразным и сейчас нависало над ним самим. Вероятно, дело в самой атмосфере. Так было всегда… Он всегда без проблем улавливал суть и отталкивался от эмоций и реакции окружающих. Правда то, что он мог чувствовать, ещё не означало, что он выберет правильный подход действий. А сейчас… Сейчас он, наверное, тоже устал. Он сидит взаперти, в этих тёмных апартаментах уже неделю. Впереди ещё две: одна ожидания и последняя — сам поцесс. И порой реальным кажется исход, что он скорее сойдёт с ума, чем дождётся начала смертельных игрищ. Книги отвлечься помогали ненадолго. Сама суть этого места не давала сосредоточиться ни на чём ином, кроме как на своей отрицательно притягивающей ауре. И словно само нахождение здесь медленно, но верно высасывало все силы. Не только у него одного. С возвращением в это проклятое место даже Ин Хо заметно изменился. Это ведь не первый их визит. Но в этот раз что-то однозначно было не так. Все словно были на взводе. Будто должно было произойти что-то серьёзное... От резкого глухого треска Сон вскочил с места прежде, чем успел что-либо понять. Выбежав в коридор, в глаза тут же бросились осколки от хрустального графина на полу, что сверкали золотом в свете помпезных ламп. Он поспешно обошёл кресло с другой стороны и заглянул в омуты, окутанные похмельной пеленой. Ин Хо пьян. Очевидно пьян. Так непривычно не собран. Так необычно чем-то… озабочен. Всерьёз озабочен. — Ги Хун, принеси новый, — на удивление с чистой интонацией обращается к нему мужчина. — Не буду. Сам вставай, если тебе так нужно. Хотя ты скорее убьёшься, пытаясь обойти осколки прежде, чем достигнешь цели, — отстранённо озвучивает он свой вердикт. — Тогда подойди ко мне, — звучит следом не приказ, скорее просьба. И он подходит. А дальше его тянут за руку, резко, почти грубо. И от прежней уязвимой просьбы не остаётся и следа — грубые действия противоречат нежному контрасту слов. Он рефлекторно опирается второй рукой о спинку кресла, когда левая ладонь ведущего хватает его за бедро, направляя в очевидном жесте, чтобы Ги Хун сел ему на колени. Когда же он без особого сопротивления исполняет то, что от него требовали, дальше происходит… ничего. Тотальное ни-че-го. Хван просто усадил Ги Хуна к себе на колени и притянул для объятий. Поза немного неудобная и своеобразная… Но Ги Хун решил, что пока не будет устанавливать свои порядки, ощущая, как рука мужчины зарывается в пряди его волос, заставляя уткнуться в плечо, пока другая почти невесомо водит пальцами по мягкой хлопковой текстуре водолазки. — Почему ты перестал заправлять её? — слышит он спустя минуты молчания тихий вопрос, который ему выдыхают почти в ухо. — Мне так больше нравится, — отвечает в том же мерном тембре он. — Очень жаль. В заправленном виде пояс брюк очень хорошо подчёркивает твою талию, — с какой-то двойственной интонацией проговаривает тот следом. — Это комплимент или замечание? — со смешком интересуется Ги Хун, улавливая, как крепче становится хватка, когда он предпринимает попытку отстраниться. — Будем считать два в одном, — мимолётный поцелуй на виске и чужие пальцы расслабляются. Ги Хун отстраняется. Всматривается во всё те же омуты и, не отдавая отчёта своему порыву, кладёт правую ладонь на щёку мужчины. И он к ней льнёт, утыкается, прикрыв глаза и расплываясь в едва уловимой улыбке. Отчего-то грустной улыбке… И в следующий миг Ги Хун наклоняется, просто соприкасаясь губами с другими. Словно спрашивает разрешение. И ему дают положительный ответ. Череда ненавязчивых, ни к чему не принуждающих поцелуев плавно сменяется более сбивчивым темпом…***
Он впивается пальцами в плечи Ин Хо, не стесняясь мнёт ткань расстёгнутого макинтоша. Склоняет голову и утыкается в плечо. Делает прерывистый короткий вдох и медленный шумный выдох, когда садится на всю длину. Ощущает, как Ин Хо выдавливает и размазывает новую порцию смазки, но не торопит, давая возможность привыкнуть. Ги Хун задаёт неспешный темп. Впервые самостоятельно. И от этой предоставленной инициативы поначалу неловко. Однако когда он вновь целуется с Ин Хо, кажется, его самого ведёт от этого пьяного дыхания и остаточного привкуса горечи от алкоголя. Зарывшись одной рукой в пряди волос на затылке, второй — обхватив скулу, Ги Хун углубляет поцелуй и, отстранившись, выдыхает тихий стон в губы Ин Хо, когда тот продолжает одной рукой наминать мышцы ягодиц, а второй перекатывается и обхватывает член. Темп ускоряется. На нервах пляшет только электрический заряд желания. Ги Хун весь подбирается, когда чувствует момент приближения разрядки. Однако Ин Хо не был бы Ин Хо, если бы не попытался растянуть удовольствие чуточку дольше: сжимающееся кольцо из пальцев у основания члена — и Ги Хун вновь плавится в этом сладком истязании. Елозит, изворачивается, лишь усугубляя ситуацию, и приникает губами к шее мужчины. Оставляет засос, прикусывает кожу до ощутимого напряжения в мышцах и в следующую секунду давится стоном, когда улавливает знакомое ощущение давления — как одна рука ведущего тянет со всей силы за сосок, а другая растирает чувствительную головку. Сон ойкает и шипит. Ведёт носом по скуле мужчины, притираясь. Ластится в надежде сменить «гнев» на «милость», и подкупает Ин Хо, выпрашивая поблажку. Вскоре темп возвращается к прежнему. Ги Хун интенсивнее двигает тазом, Ин Хо — активнее включается в процесс и начинает дополнительно двигаться бёдрами навстречу. Ги Хун поражённо вскрикивает, жалостливо заламывает брови, когда ощущает резкий жгучий удар по ягодице. Непонимающе всматривается в тёмные бездны напротив, пока ведущий продолжает поддерживать тот же темп в то время, как поражённый мужчина успел сбиться и ненадолго потеряться. Вскрикивает вновь, когда ладонь оставляет после себя ожёг на том же месте и, кажется, куда сильнее прошлого. Ещё пару остановок с дальнейшими пытками наслаждения в смеси с болью, и Ги Хун кончает, выгибаясь в спине. Похныкивает, когда интенсивная стимуляция изнутри продолжается до тех пор, пока с жёстким толчком внутри не разливается странное ощущение тепла и заполненности. Он опускает голову на плечо, поверхностно дышит. Улавливает такое же сбивчивое дыхание рядом. Некоторое время они просто переводят дух. — Нам не помешало бы сходить в душ, — с тихим смешком подмечает Ин Хо, ненавязчиво водя подушечками пальцев по тазу, на что Ги Хун отвечает неоднозначным мычанием. — И кстати говоря об этом… Как ты не заметил целую упаковку презервативов, если она лежала прямо на… — Заткнись, — он моментально прерывает речь мужчины, поднимая тяжёлую голову с его плеча и затыкая рот ладонью. — Просто… Помолчи, ясно? В ответ кивок и расползающаяся улыбка, которую можно увидеть даже с прикрытым лицом. Скорее почувствовать. Ин Хо перехватывает запястье Ги Хуна, целует ладонь. Приводит себя в более-менее собранный вид и наклоняется вперёд. Он не успевает нормально опереться на ноги, когда его хватаются под колени и лопатки, беря на руки. — Ты в курсе, что я умею ходить? — бурчит с опаской Ги Хун, крепче цепляясь за Ин Хо. — Знаю. Но в целях предосторожности можно сделать исключение, — самодовольно заявляет Хван, улыбаясь словно довольный кот открывшейся возможности полакомиться сметаной. Запинается о валяющиеся на полу брюки и чуть не теряет равновесие. — Мне кажется, или ты стал тяжелее? — Намекаешь на то, что я поправился? — Заметь, это не я сказал. — Заметь, это — результат твоих откармливаний. И не думаешь, что это ты начал терять форму? — Давай сочтёмся на том, что отчасти верно и то, и другое, — сводит короткий спор к своеобразному компромиссу. Ги Хун лишь хмыкает и не сдерживает лёгкой улыбки. Лучше ничья, чем оказаться неправым?***
Ещё день, второй, третий… Ещё неделя — и старт тридцать восьмых Игр. Он не смог заставить себя выйти, потому что его взгляд сразу бы упал на большой плазменный экран, который транслировал только смерти. Не хотел видеть, но слышал. Пытался иногда закрывать уши или отстранялся — уходил в самую дальнюю комнату, — однако понимание происходящего всегда всё портило и возвращало в реальность. Ин Хо не принуждал его наблюдать за страданиями новых четыреста пятидесяти шести игроков. По крайней мере первые три игры… — Идём со мной. Я хочу, чтобы ты кое-что увидел, — приказал ведущий, надевая свой последний и главный элемент образа — маску. Простояв ещё несколько секунд на месте, Сон через силу заставил себя пойти следом. Это был второй день, когда ведущий должен был контролировать процесс в самом пункте наблюдения. И понадеявшись, что перед началом активных действий у него будет ещё один день на передышку, он был очень «рад» узнать, что мало того, что ему придётся выйти на всеобщее обозрение, так и лицезреть арену смерти. Ему не дали никакого права на выбор. В целом, всё же стоило, наверное, малость порадоваться, что он провёл вчерашний день в относительной тишине и спокойствии… Он видел, но не придавал значения косым взглядам, которые не особо-то и скрывали. Потому что видимость в этой чёртовой маске и без того была отвратной, и Ги Хун искренне не понимал, как ведущий мирился с этим неудобством. Можно ведь было позволить себе что-то более… Хотя, ему следует сейчас сосредоточиться на другом. Пункт наблюдения — аппаратура со множеством кнопок и экранов. И за всем этим механизмом следили десятки розовых комбинезончиков. А представлений, зачем его привели — ноль. Ему не нужно было говорить, что делать. Потому что в тот момент, когда Ин Хо остановился и поднял голову, Ги Хун сделал то же самое. На большом плазменном экране шла прямая трансляция четвёртой игры — сумбакокчиль. Казалось бы, что может быть опасного в прятках. Однако когда он услышал правила… находиться физически в этом месте становилось невыносимо. Ги Хун сделал едва заметный шаг назад в тот момент, когда его запястье обхватила кисть ведущего в очевидном немом наказе стоять на месте. Он одёрнул руку и вопреки свербящему желанию уйти, подчинился. Не потому что так приказал распорядитель, а потому что Сон не хотел устраивать шоу при цепких взглядах посторонних. В апартаментах он обязательно выскажет всё, что о нём и об этой ситуации думает, обязательно выведает, зачем тот его сюда привёл, а пока… Пока злость бурлила где-то там, внутри, любопытство незаметно подкрадывалось и окутывало разум. Но не то любопытство до тайн, не из желания выведать запретное, а скорее то любопытство, что содержит в себе страх и отвращение. Страх за жизни людей. Отвращение по отношению к самому себе за беспомощность, точнее за то, что он сам себя в это состояние и загнал. Миг — и взгляд цепляется за другой экран меньшего размера, на котором игрок из красной команды — команда, которая ищет, которая должна убить — помогает троим из синей. Видимо, те являются его товарищами. Этот игрок — обычный игрок с номерным знаком четыреста тридцать два — ещё не прошёл, но продолжал отбиваться от красных, по идее, от своих же союзников по команде, которые стремились навредить его настоящим (?) друзьям из противоположной команды. И так как по правилам убивать своего запрещается, другие красные либо сдавались, наплевав, либо пытались пробиться до намеченной жертвы. И зрелище это… одинаково отталкивало, сколько бы раз ни повторялось. В моменте взгляд цеплялся за таймер. И на этом пришло осознание, что он следит только за этой сплочённой четвёркой: отслеживает маршрут, сверяется с другими записями с камер, где может скрываться опасность, закусывает в очередной раз губу, когда понимает — они идут в ловушку. Значит, столкновения не миновать. И временно волнение отступает, когда леди в чёрном не забирает никого из них. Выход. Они нашли его. Точнее то выход для троих, для прячущихся — последняя дверь, за которой по-настоящему безопасно. И пока троица —неумело, скорее от страха — пыталась отворить дверь (для которой с трудом были собраны все ключи необходимой формы), нагрянула новая опасность. И снова битва, в которой не решишь проблему так легко, убив противника. И взгляд перемещается с экрана на экран, когда действия переходят в другую локацию, покамест механический голос не объявляет:«Игрок 067 выбыл»
Игрок шестьдесят семь — девушка из той троицы, которая была на финишной прямой, которая должна была выжить. И взгляд моментально мечется в поисках того самого кадра. Так и есть. Над телом девушки, шея которой была раскроена, стоял игрок из красной команды, номер которого из-за ракурса разглядеть было невозможно. Пока механический голос не огласил эту кровавую победу:«Игрок 218 прошёл»
И на этом моменте что-то коротнуло. Не в системе работы техники. Нет. В сознании. Это просто, блять, невозможно. Кажется, Ги Хуна пробрал такой силы флэшбек, что он еле сдержался от вырывающегося нервного хохота. Потому что… Потому что как это могло произойти?! Это… Это какое-то представление? Спектакль? Шутка? Злой рок? Или как только что увиденное ещё можно было назвать?.. Сценарий, который не должен был повториться? Или просто совпадение? Хотя, это всего-навсего обыденность для места, где легализовано насилие. И Ги Хун единственный, кто до сих пор не может эту суть принять. Но возможно ли, что сейчас он не так уж и одинок? Одна мертва, те двое прошли. Взгляд в ту же секунду находит четвёртого, на лице которого смутно прослеживается шок. Он отпустил прижимаемого к стене***
Уже на втором повторе Ги Хуну хотелось вдарить Ин Хо так, чтобы звёздочки летали перед глазами. Он надеялся, если скажет всё то, что ему пытается донести мужчина, то от него отстанут. Как наивно. На третий раз он почувствовал, как нервная система теряет свои последние ресурсы. На четвёртый — взрыв и его моментальное пресечение. Бурлящая злость, отравляющая организм непониманием и отторжением. — Как я и думал, изучение теории для тебя смерти подобно, — видимо сам устав от бесплодных попыток, заявляет ведущий. — Тогда попробуем действенный способ — через практику. Не бойся, метод будет не такой… радикальный, в отличие от примера в теории, — успокаивает следом Ин Хо в ответ на опасливый взгляд Ги Хуна. — И чуть позже, чтобы ты успел осмыслить нашу с тобой тему дискуссии. Увидимся вечером. Ин Хо как-то спешно отстраняется, словно позабыл о чём-то важном, что следует успеть сделать до прихода спонсоров. И после столь обрывистой концовки Ги Хун не сразу приходит в себя. В сознании против воли витает перечень вопросов, на которые он так и не ответил подобающим образом, точнее так, как это удовлетворило бы слух ведущего. «— Эта ситуация — хороший пример, как все внутренние страхи и волнения за окружающих могут моментально уступить место эгоистичному желанию». Он поднимает взгляд, в который раз приглядываясь к понурой фигуре, застывшей на экране. Срывается с места, хватая оставленный пульт, и выключает приевшуюся запись. Он не понимает… В первую очередь не понимает странного поведения ведущего. Точнее… Ин Хо, конечно всегда был странным, но сейчас он ведёт себя страннее, чем обычно. С самого момента их возвращения в это место. И Ги Хун на сто процентов уверен, что случилось или происходит что-то важное, с чем Хван, по-видимому, не горит желанием делиться. Но при этом всегда первым старается залезть под кожу. И стоит Ги Хуну в свою очередь проявить инициативу — ответная реакция непредсказуема. И всё же этот своеобразный поучительный урок оставил после себя некий осадок сомнения — сомнения в своих намерениях и силах. Сначала его лишили свободы, затем — внедрили зависимость. И медленно, но верно заражали собственные принципы идеалами извне, что теперь не на шутку пугаешься — кто этот человек в зеркале напротив? Всё та же, хотя и потрёпанная личность? Или совершенно иная, преобразившаяся душа? Ги Хун тихо матерится себе под нос, швыряет пульт на кресло, где только что сидел, начинает мельтешить из стороны в сторону, словно убегает от каких-то мыслей или наоборот — хочет какую-то определённую поймать. Было бы славно, если бы оной оказалась ответом на терзающий его вопрос, — что ему делать дальше? Потому что эта неопределённость — из-за витка сомнения, над зарождением которого так заботливо работал Ин Хо — порядком выматывала. Хотелось поступить глупо — эгоистично — просто разрушить это место к чертям собачьим, чтобы камня на камне не осталось и после просто… жить? Ги Хун ещё не думал о том, чем бы он занимался этим после, потому что до него нужно ещё было дожить. И не стоит забывать, что на крахе одной маленькой подсистемы у самой системы практически ничего не убудет… В этом-то и заключалась загвоздка. Это…эта непосильная задача — новый груз ответственности — всё равно, что битва почти голыми руками с большим голодным тигром. И каждый раз, слыша его рык, хочется спрятаться. Поддаться сладким речам спасителя и закрыть глаза на несправедливость. «Почему я?» — вклинивается вопрос, который усиленно всё это время избегался. — «Почему я должен брать на себя такую ответственность? Должен ли?..» «Потому что у тебя есть возможность — возможность решить что-то по-настоящему. У тебя есть шанс спасти таких же простых людей, как и ты, как тогда, когда сам нуждался в помощи», — и внутри всё болезненно поджимается. — «Но никто не пришёл…» От этого не на шутку разошедшегося экзистенциального кризиса трещала голова. Ги Хун подошёл к стойке с алкоголем и выпил стакан крепкого разом. Одной порции явно было маловато, чтобы забыться. Однако он не мог позволить себе такую роскошь. Впереди начиналось самое «интересное». Ему нельзя расслабляться… И в то же время — как он устал. Не знал от чего конкретно, наверное, от всего по мелочам. Но больше всего его всё же беспокоила собственная слабость. И чёткое понимание — он не может. Он не может позволить себе окончательно сдаться эгоистичному порыву. Ги Хун не знал, что его до сих пор удерживало на ногах, дабы двигаться вперёд. Но он не мог — ни отступить, ни поддаться соблазну. Застрял где-то между, в противоречии чувств. Будто внутри происходила невидимая борьба между прошлой, побитой и уставшей личностью, и новой, которая с каждым днём требовала всё больше тепла и внимания. Как эгоистичный ребёнок, чей эгоцентризм превышал все мыслимые нормы. Или как одинокая душа, изголодавшаяся хотя бы по какому-либо теплу и отдаче извне.***
От внутреннего конфликта хотелось выть и лезть на стену. Потому что это противоречие не унималось и витало в сознании подобно клубам пыли, от которых начинаешь задыхаться. Ин Хо вернулся только поздно вечером несмотря на то, что сопровождение спонсоров не должно было отнять много времени. Скорее всего тот пропадал где-то ещё. — Ги Хун, одевайся и пошли со мной, — командует Хван, включая свет. Он щурится от ослепляющей вспышки, накрывается одеялом и отворачивается к стене. Ги Хун не спал. Тревожность охватила его разум и вовсю царствовала. С зажёгшимся светом этот морок тяжёлых мыслей не исчез. Он пытался заснуть. Вот только результатом, очевидно, оказалась бессонница. Он приближался к границе прокрастинации. Потому что время шло. И ему нужно было либо решаться и действовать, либо сидеть и не рыпаться. С его головы стягивают одеяло. Сон чувствует, как его спину прожигают взглядом. — Я не хочу никуда идти, — бурчит он, сворачиваясь калачиком. — Ты вообще видел, который час? Или компания випов тебе окончательно снесла ориентацию во времени? — Ги Хун, я не в настроении пререкаться. Либо ты добровольно встаёшь, переодеваешься и идёшь со мной, либо я возьму тебя за шкирку и сам приволоку куда необходимо, — и в тоне голоса не прослеживается ни намёка на шутку. Лишь строгое обещание исполнить задуманное. — Три, два, один… Счёт начинается незаметно и звучит угрожающе, слишком быстро. Ги Хун тихо матерится и вскакивает с постели, поспешно стягивает пижаму и надевает рабочую одежду. Выбегает следом за Ин Хо, когда тот, не дожидаясь, выходит в коридор. — Ты хоть можешь объяснить, к чему такая спешка? — и в ответ тишина. Словно о его присутствии забыли и он превратился в призрака. Ему это не нравилось — ни спешка, ни странное поведение ведущего, ни то, куда его вели. Навряд ли на расслабляющие спа-процедуры под релаксирующую музыку. Спустившись на лифте, они вышли на незнакомом для Ги Хуна этаже. Следовали вглубь. Пространство всё больше напоминало катакомбы: яркие стены и пол заменила серость и мрак. Освещение оставляло желать лучшего. Вспоминается отрывок из фильма, где одного из героев также завели в подвал и убили. Не самое лучшее время для фантазии. Тёмный силуэт распорядителя резко останавливается и Ги Хун чуть не врезается в его спину. Затем ему открывают дверь и пропускают вперёд. Как мило, — подумал бы Ги Хун, если бы нарастающая тревожность не скреблась изнутри когтями. Он заходит в серую комнату, границы которой не определить визуально из-за такого же скудного освещения. Пусто. Только лампа посередине на потолке дарует единственный лучик света. Тусклый лучик света. И он, завороженный словно моль, тянется к этому источнику. Только хочет спросить, зачем его привели — ведь здесь буквально ничего нет кроме этой грёбаной лампы! — как дверь с громким хлопком захлопывается. Госпожа тревожность питается непониманием, обжирается и вырастает до размеров паники. Ги Хун не знает, с какой целью его сюда привели, зачем заперли в этом полумраке. Истеричное желание твердит ринуться к двери, но вместо действия — стопор. Во тьме слышен шаркающий звук. Он здесь не один. Мышцы непроизвольно напрягаются, пальцы сжимаются в кулаки. Ги Хун неосознанно пятится в центр — там, где светлее всего — и ошарашенно вертит головой. Все мысли наподобие «почему да по какой причине» моментально отступают на второй план, сосредотачиваясь на возможной опасности, которая может материализоваться буквально из ниоткуда. Пульс подскакивает, когда звук повторяется где-то слева-сзади. И едва Ги Хун успевает обернуться, как на него надвигается тёмный силуэт — не быстро, прихрамывая, но с очевидным намерением навредить. И он успевает отскочить в сторону за доли секунды до столкновения. На свету получается разглядеть опасность: потрёпанный мужчина в розовой форме — очевидно кто-то из персонала — и без маски, нога ранена, оттого и хромота, спина судорожно вздымается, дыхание поверхностное. О, и удаётся заприметить ещё одну деталь, когда мужчина разворачивается — у него в руке нож. — Еб твою… Что тебе нужно? — пытается выйти на контакт Ги Хун в надежде, что получится урегулировать проблему мирным путём, потому что вид у этого потрёпанного оборванца какой-то… мрачноватый. Да и настрой, собственно, соответствующий. Мужчина ничего не отвечает, лишь настраивается и предпринимает новую попытку нападения, от которой Ги Хун уворачивается без проблем, когда чётко видит опасность перед собой. А ситуация всё больше смахивает на сюр. Потому что… Что вообще, блять происходит? Накатывает и вырывается нервный смешок, который раззадоривает и провоцирует потрёпанного ещё сильнее: тот раз за разом пытается попасть по цели, однако успехом не располагает. Будь у того невредима нога, тогда Ги Хуну пришлось бы сложнее. Но пока это смахивает на увороты и дурацкие догонялки в кошки-мышки. И долго это всё будет продолжаться? В какой-то момент у потрёпанного приходит прилив энергии, больше похожее на отчаянные оборванные движения. Он напирает и оттесняет Ги Хуна дальше от света, во тьму. Пока не происходит непредвиденное падение. Ги Хун о что-то спотыкается и теряет равновесие, чем тут же пользуется напавший. Кортизол выплёскивается в кровь сверх привычной дозы, когда нож пролетает в опасной близости от лодыжки. Ги Хун успевает пнуть мужчину в живот и поспешно скрывается из виду. Теперь он наблюдатель из тени. Видимость по-прежнему херовая, но яркое пятно в центре комнаты, пусть и при скудном освещении, оказывается рассмотреть просто превосходно. Он не знает, что делать, но впервые тьма воспринимается не как угроза, а как покровитель защиты. Ведь это единственный способ избежать нового столкновения. Они заперты вдвоём в этом мрачном пустом помещении. Неизвестно зачем, но известно, что намеренно. Ведущий скорее всего решил устроить новую мини-игру. То-то Ги Хун расслабился, наивно полагая, что все эти представления и подначивания позади. Размечтался… Правда, это что-то новенькое. Впервые в зоне действий оказался посторонний человек. Точнее, не как наблюдатель или декорация, а как один из объектов, с которым можно и нужно взаимодействовать. И что это, чёрт возьми, значило? Это должно что-то значить! Ин Хо никогда не устраивает представления просто так, в его действиях всегда есть скрытый смысл. Вот только ему даже не объяснили правила! Какую суть из происходящего он должен вынести? Или это игра со звёздочкой? Где нужно сначала догадаться о её цели и только потом пройти? Чертовщина какая. Как его раздражает, когда Ин Хо строит из себя невесть кого и наводящими вопросами или загадками пытается навести на «истину» — свою истину, если уж на то пошло. Между тем фигура в центре тусклого круга скалится, крутится по сторонам и кричит требования выйти и сразиться. Говорит о неведомых «правилах состязания», затем давит на жалость, после — обвиняет в жадности из-за одной капли крови. Вторая вспышка за вечер ослепляет ещё больше. Комната становится светлее, благодаря чему видимость улучшается. Да только вот этот свет не является спасением, скорее проводником. Ещё бы понять куда — на тот свет или обычным предвестником нового испытания? Скорее следующего этапа этой мини-игры. Кажется, свет влияет хуже темноты и потрёпанный будто срывается с цепи. Стоит ему обнаружить свою цель, он немедленно направляется в её сторону, почти без проблем наступая на раненую ногу и даже ускоряясь под конец. И ритм сердца не на шутку подскакивает. Потому что Ги Хун не каждый день сталкивается с разъярённым человеком с ножом. Он упирается в стену. Готовится парировать удар. Завязывается новая схватка, в разы серьёзнее. Ги Хун стягивает с себя макинтош, наматывая на предплечье. Получается довольно плотный свёрток, который отлично справляется со своей задачей и блокирует удар. Однако он успевает пропустить пару ударов по скуле и упускает из виду, когда рука с ножом успевает сделать новый замах. Блок — и ему снова удаётся избежать прямого попадания. Правда, где-то на периферии проскальзывает режущее чувство, на котором сосредотачиваться просто-напросто нет времени. На этот раз Сон совершает удар: тянет потрёпанного за ворот и размашисто проходится лбом по носу. Тот пятится и шипит, приложив ладонь к лицу, стремится остановить кровотечение. Ги Хун вытаскивает из плотного кома ткани оставленный мужчиной нож, с силой сжимает рукоять. Но от порыва ринуться и устранить угрозу останавливает мысль: «Он этого и добивается, не так ли? Хочет, чтобы я убил этого человека, чтобы доказать свои слова. Свою идеологию», — внутри вскипает негодование. — «Я не стану играть по его правилам! Я не стану этим доказательством». Нож с лязгом ударяется о бетонный пол. Потрёпанный мужчина переводит непонимающий взгляд с брошенного оружия на Ги Хуна и будто… успокаивается? Скорее сомневается, ведя мысленный диалог. Загорается красный свет. Растерянный — бывший? — солдат повторяет нечленораздельное «нет» несколько раз подряд. Настрой моментально меняется — отчаяние вновь охватывает эту пропавшую душу. В этот раз она намерена воплотить начатое до конца. Происходящее начинает напоминать отрывок из какого-нибудь психологического ужастика. Потому что уровень психоделики зашкаливает, когда свет то угасает, то загорается вновь. Как в ту ночь, когда началась бойня… И как в ту ночь — не на жизнь, а насмерть. Пока всё резко не обрывается. Свет становится нормальным, ровным, без искусственных перебоев. Нападавший останавливается за несколько шагов до удара, не сразу принимает какой-то скрытый смысл этого сигнала. В широко распахнутых глазах плещется неверие, с губ слетает одно тихое «нет» в отрицании неведомого поражения. И резко — выстрел. Блеск неверия в тёмных глазницах сменяется тусклым, безжизненным отблеском. Мужчина заваливается на бок и ударяется о холодный бетон, открывая видимость. В дверном проёме стоит знакомый тёмный силуэт. — Зачем… Зачем ты убил его? — злость вскипает естественной реакцией. Он сокращает расстояние. — Встречный вопрос: почему ты не стал отвечать? — Ин Хо стоит не шелохнувшись, когда Ги Хун скоротечно приближается и хватается за грудки, прижимая к стене. — Это нормально — бороться за свою жизнь. Так почему ты наплевал на своё личное право? — Потому что это была не битва, а представление, — выплёвывает с презрением в лицо напротив. — Представление для меня одного. Та самая «практика», о которой ты упоминал несколько часов назад. Именно поэтому ты пропал? Потому что занимался приготовлениями? Думал слепить из меня того, кем я не являюсь? — Почему нет? — Ин Хо в неопределённом жесте слегка склоняет голову набок. — Или ситуация оказалась для тебя недостаточно серьёзной — не той, что несёт реальную угрозу для жизни? Скажи, Ги Хун, ты знал, что я в любой момент могу остановить это «представление»? Или ты в самом деле надеялся на благосклонность этого солдата? — Я не хотел становиться доказательством твоей идеологии, — твёрдо заявляет он. — Только поэтому? — приподнимает в вопросе бровь ведущий. — Ты только по этой причине не стал его убивать, — чтобы доказать своё упрямство мне? А если бы то была ситуация, не спланированная мной, тогда что бы сделал? Без колебаний убил. — Ты не имеешь права говорить за меня, я… — Нет, имею. И солдат, которого ты не постарался убить даже в мерах защиты — один из переводчиков, с которыми ты поддерживал контакт последние два дня. Внутри что-то опадает от понимания, что Ин Хо знает. Но… Но как?! Он же действовал осторожно. Их никто не должен был видеть. Разве что... Стоп, а в какой момент Ин Хо узнал? Узнал недавно или знал с самого начала? Тогда почему только сейчас..? Так резко и неожиданно. Получается, у него с самого начала не было шансов воплотить свой план в жизнь? Снова. А ведь он мог быть самым успешным из всех возможных. — Ты же сказал, что я могу идти против системы, — искренне не понимает он, говорит с укором от осознания нового поражения. — Что ты не встанешь на мою сторону и не будешь помогать. Но пункта про палки в колёса не было, не так ли? Так это работает? — Ты упустил ещё одну и немаловажную деталь. Да, я сказал, что буду наблюдать. Но также: «предотвращать все глупые идеи, что могут привести к возможной твоей гибели». Потому что твой новый план — очередная глупость. Риск на пустом месте. — Да? Я хотя бы что-то пытаюсь сделать в отличие от некоторых! — возмущению нет предела. Он был так близок — к успеху и чтобы сорваться из-за подстроенной неудачи. — Тебе легко говорить, когда тебя это не касается. Когда ты спокойно сидишь в сторонке и лишь наблюдаешь. Как те випы, которым плевать на всё и вся, лишь бы потешить своё извращённое эго… Смачный удар ладонью по больной скуле и Ги Хун на мгновение теряется, разжимая пальцы. Это не первый, но один из тех редких разов, когда словами удалось задеть само сердце ведущего. Ин Хо, кажется, растерян своей реакцией не меньше. — Мы возвращаемся в апартаменты, — шелестит хмуро тот, отворачиваясь. Спустя ещё несколько секунд апелляционно добавляет. — Ты под домашним арестом. Возражения не принимаются. Ги Хун идёт следом и прожигает взглядом спину мужчины. Вопреки запрету перечить, хочет что-нибудь съязвить. Однако молчит из-за неопределённого ни то кома, ни то першения в горле. Внутри плещется негодование, — с какого перепугу решают за него? Ему что, пятнадцать, чтобы сажать на домашний арест? — Придурок… — всё же тихо, почти про себя бурчит он. Оставшуюся часть пути они проходят молча. Никто больше не пытался заговорить. Каждый был погружён в свои мысли — мысли друг о друге. Когда Сон заходит в спальню, дверь за ним закрывается. На ключ. Похоже Ин Хо в самом деле серьёзно говорил о домашнем аресте. Надо же какой обидчивый. Ги Хун лёг прямо в рабочей одежде на диван, заведомо зная, что ему так и не удастся нормально поспать. Слышал пару раз позвякивания, как ударяется горлышко кувшина о стеклянный стакан. Раз, и что-то хрупкое шумно разбилось. А потом ещё, и ещё, и ещё, и ещё… Это билось стекло дорогих бутылок с алкоголем. Похоже, Ин Хо тоже не спалось и он решил устроить «перестановку». Пока не наступило затишье. «Набухался и вырубился что ли?», — возникло в голове предположение и он стал прислушиваться. В какой-то момент даже встал и подошёл к двери, приложив ухо. Но после, поняв, что наверняка глупо выглядит со стороны, вернулся на прежнее место. Его не волновало, чем там занимается ведущий. По крайней мере так себе упорно мысленно твердил Ги Хун. «…Тебе легко говорить, когда тебя это не касается.». Нет. Он не хотел сейчас анализировать их последний диалог. Но мысли… Если они начали свой круговорот из терзаний, то этот ураган уже не остановить. «Когда ты спокойно сидишь в сторонке и лишь наблюдаешь, как те випы, которым плевать на всё и вся, лишь бы потешить своё извращённое эго…». Неужели… Неужели это сравнение в самом деле задело его? Да нет, ему показалось. Может, Ин Хо просто-напросто расстроился из-за провалившегося представления, ведь всё явно пошло не так, как планировалось. Однако… И всё-таки, что у того творилось в голове в последнее время? Ин Хо словно… словно что-то недоговаривал. Пропадал сначала за процессом наблюдения игры, после — в своём кабинете. Возвращался вечером и с каким-то серьёзным видом. Постоянно находился где-то там — в своих мыслях, — но не рядом с Ги Хуном, который пытался разузнать причину этого состояния. Ин Хо определённо был чем-то озабочен. И однозначно не горел желанием раскрывать эту тайну ему. И почему-то понимание этого умышленного сокрытия раздражало — конкретно сам факт отстранённости мужчины. И сейчас они вновь находились порознь. Голова трещала от всех размышлений о случившемся за последние четыре дня. Ин Хо, конечно, с самого возвращения на остров стал дурить, но с момента начала игр у того конкретно фляга засвистела. Складывалось неведомое удручающее ощущение, что Хван стал отстраняться… Потому что как иначе можно было объяснить его поведение?..***
Утром, перед пятой игрой, Ин Хо зашёл к Ги Хуну. Вид у него был потрёпанный: круги под глазами, привычная укладка отсутствует, рубашка мятая. Подобная неряшливость подходила больше Сону, но никак не всегда собранному с иголочки распорядителю Игр. Ги Хун, завидя мужчину, отвернулся к спинке дивана, потирая засохшее пятно крови на рукаве серой водолазки, будто это самое интересное занятие на свете. Параллельно отслеживал мерные шаги позади себя, почувствовал, как прогнулся край дивана рядом. — Сегодня важный день, Ги Хун, — устало произнёс Ин Хо. — Что бы ни случилось, жди меня здесь. Я потом всё объясню, просто… Просто послушай меня хотя бы раз. Хван ещё какое-то время молча сидел. Может, ожидал ответа или просто настраивался на новый рабочий день. Ги Хун так ничего и не ответил. У него появились вопросы. Новые вопросы, которые так и рвались наружу быть озвученными. Но он не произнёс ни слова. — Скоро вернусь, — сказал на прощанье Ин Хо, в мимолётном жесте зарывшись в волосы Ги Хуна. И ушёл. Хлопок двери прозвучал как никогда оглушительно. Он не закрыл дверь на ключ. Ещё какое-то время он лежал на диване, упёршись взглядом в одну точку. Игнорировал бурчание в желудке. Физический голод наступил, вот только аппетита не было совсем. В итоге внутренний диалог с самим собой пришёл к компромиссу, Ги Хун заварил джунджак и вернулся в спальню. Знакомый лёгкий вкус с привкусом зелёных орехов и цитрусовой горчинкой приятно растекается и согревает гортань. Становится легче. Словно ранее образовавшийся ком рассасывается за счёт одних только компонентов чая. Он позволяет себе ненадолго пропасть, затеряться где-то в мыслях. Хотя бы небольшой промежуток времени не думать о произошедшем, сосредотачиваясь на приятном вкусе. Не ведёт счёт времени. Может, прошло несколько минут, может час. Но единственное, чего сейчас хотелось — провалиться в сон. Кажется, сонливость наконец-то добралась до него. И, поддавшись её мановению, Сон лёг в прежнее положение. Пока не прозвучала сирена. Оглушительно. Зловеще. Неестественный женский голос предупредил об эвакуации и Ги Хун сорвался с места. Замер, обхватив дверную ручку. Вспомнились слова Ин Хо. — «Важный день»? — прошелестел шёпотом он, пытаясь вновь переосмыслить смысл предупреждения. И что это чёрт возьми значило? То, что сейчас происходит, входит в некий секретный план Ин Хо? Или это сигнал о том, что что-то пошло не так? И как Ги Хун должен дальше действовать, опираясь на одни догадки? Ведь Ин Хо даже не удосужился его в этот план посвятить. «Что бы ни случилось, жди меня здесь.». Ждать… Это его роль в плане ведущего? Просто ждать? Дожидаться, когда за ним придут. А дальше что? Что они будут делать дальше? Сколько бы предположений не вертелось в голове, ни одно из них Ги Хун не считал возможным или достаточно обоснованным. Вдруг отдалённо послышались выстрелы. Целая череда выстрелов, словно началась перестрелка. «А как же игроки?», — осенила мысль. — «Если сейчас персонал действительно эвакуируется, то что с игроками? Их… Их же не могли бросить, верно? Хотя, какое им дело…». Ничего же страшного не произойдёт, если он удостоверится в их благополучии?
