дышать.

Уход не всегда звучит как крик. Иногда — как “я тебя люблю”. Драко проснулся от запаха чая. Мята с чем-то сладким — Гарри всегда делал его чуть крепче, чем нужно. Он потянулся, зевнул, и только тогда заметил: в комнате не было ни тапок у двери, ни рюкзака, ни Гарри на краю кровати, который обычно держал его за запястье, пока тот дышал сквозь утро. Пусто. Он встал. Прошёл по холодному полу. И когда вошёл на кухню — Гарри стоял у окна. С рюкзаком у ног. Он был в куртке. Капюшон откинут, волосы растрёпаны. На плите кипел чайник. На столе — две чашки. А у Гарри — были собраны вещи. Драко остановился в дверях. Ничего не сказал. Гарри повернулся. Попытался улыбнуться. Но получилось не больше, чем тень на лице.       — Доброе утро, — попытался поздороваться Гарри, делая несколько шагов ближе. За окном лил дождь, было не жарко. Словно погода уже решила все за них.  Он протянул руки, чтобы мягко накрыть щеки еще сонного Драко, и коснулся губами его переносицы, роняя там легкий поцелуй. Драко поморщился, но был слишком напряжен, чтобы опустить расслабленные плечи. Он правда ничего не понимал.  — Сядешь? Хочу поговорить.  Драко Малфой ненавидел это утро с первых его минут.  Но он прошел, он сел, покосился на чашки, но так и не взял ни одну из них.  Гарри выдохнул чуть громче, чем хотел бы.        — Я люблю тебя. Очень. Больше, чем… Больше, чем себя, наверное. Это… это прозвучит так глупо, но… Черт, я правда по тебе с ума схожу, — Он замолчал. Слишком много эмоций навалились разом. Он сжал кулак — не потому что злился. Потому что руки дрожали.       — Джинни, она… она беременна, Драко. От меня. Это… это моя ошибка, — слова повисли в воздухе. Словно кто-то выстрелил — и звук ещё не догнал тело. Драко молчал. Он смотрел куда-то на стол, на свои ногти, на две чашки, в которые так и не налили чай.        — Я пытался, Драко. Клянусь, я пытался, я… всю ночь говорил с Гермионой. С Роном, с Джинни, я даже написал крестному, Сириусу, но… Драко, я… я не могу оставить ее одну, — Он поднял взгляд. Прямо. Честно. Разбито. Он ждал. Несколько секунд. Может, минуту. Может, вечность. Он не был уверен — время всегда срывается с петель, когда чего-то боишься. Драко не отреагировал сразу. Он просто сидел. Ни одна мышца не дёрнулась. Гарри даже не был уверен, дышит ли он. А потом — встал. Медленно. Тихо. Без взгляда. Стул скрипнул на плитке, и это был самый громкий звук за всё утро. Драко прошёл мимо. Ни слова. Ни упрёка. Ни обвинения. Ничего. Он просто ушёл — в спальню. И дверь не хлопнула. Она закрылась слишком бережно, чтобы простить. Гарри остался один. Стоял посреди кухни. Дождь стучал в окно. Чайник вскипал — громко, жалобно, но никто не выключил его. Он просто выл. Как будто за двоих. Он сел. Медленно. Взял чашку — не свою. Ту, что поставил для Драко.   Если бы сейчас можно было всё вернуть, если бы он мог сказать “плевать на всё”, если бы… Он не допил. Он был очень сильно виноват. В первую очередь перед Драко, дальше — все остальные.  Драко меняет замок на второй день. Не потому что думает, что Гарри вернётся. А потому что не может больше ждать звука ключа. Это не защита. Это жест — как точка в письме, которое никто не прочтёт. Он почти не ест. Открывает холодильник. Закрывает. Греет чай. Выливает. Иногда жуёт хлеб — медленно, через силу. Только потому, что ребёнок под сердцем всё ещё требует хоть чего-то. Но голова болит. Постоянно. На третий день начинает сводить виски. Он перебирает старые таблетки, но не может вспомнить, что с чем мешать. Он не в фокусе. Он почти не выходит из спальни. Ходит босиком, в одной и той же футболке. Она большая, выцветшая. Чужая. Поттера.  Он помнит, как Гарри снял её с себя и накинул на него в ту ночь, когда Драко дрожал — от страха, от усталости, от того, что уже не знал, кто отец. Футболка пахла — кожей, потом, мятой, теплом. Сейчас — почти ничем. Но он не снимает её. Потому что иначе не останется ничего. На пятый день — он плачет. Не всхлипывает. Не тонет в истерике. Он просто лежит на кровати, свёрнутый, с подушкой под животом — и из глаз течёт. Без звука. Без сопротивления. Слёзы липнут к лицу, к одеялу, к чужой ткани. Он не вытирает их. Не может. Он только сильнее сжимает подушку. И прижимает нос к горлу этой чёртовой футболки. На конец второй недели дверь хлопнула громко. Слишком громко для этой квартиры, в которой две недели звуков не было вовсе. Ни звонков. Ни шагов. Ни голоса, зовущего из кухни: «Ты будешь чай?» Сначала — крики. Панси.       — Драко Малфой, если ты снова лежишь в собственной вонючей яме и сдыхаешь — я тебя, блять, из неё выволоку за волосы! Потом — более тяжёлые шаги. Блейз. Без слов. Он всегда сначала смотрит. И то, что он увидел — заставило его остановиться. Драко сидел в углу кровати. Одеяло сбито. Глаза опухшие. Футболка мятая, в пятнах. Он не встал. Он даже не повернул головы. Панси, ворвавшаяся следом, хотела снова закричать — но замерла. Посмотрела на него. И голос стал другим. Низким. Осторожным.       — О боже… Опять.  Блейз подошел первым.  Опустился на корточки, заглянул в мокрые глаза.  Теплая рука легла на колено.        — Ты хоть… ел что-то?  Молчание.        — Спал нормально?  Тоже нет.        — Чёрт. — Он выпрямился. — Панси, ванна. Я его туда дотащу. Он весь в мышечном спазме. Я вижу, как плечо дёргается. Панси молча кивнула. Сбросила кофту, пошла в ванную, включила воду, подкинула пару капель масла. Потом вернулась.       — Драко, пошли. Ты воняешь, как кошка из подвала. А я кошек не люблю.  Он не ответил. Но когда Блейз потянул — встал. Тело дернулось. Ноги не слушались. Он почти свалился — и Блейз подхватил. Молча. Как взрослый. Как тот, кто не даст упасть, даже если ты не просишь. В ванной Панси стянула с него футболку. Не торопилась. Медленно. Как с больным. Потом взяла мазь. Наносила на шею, на виски. Круговыми движениями. Пока он сидел, опустив голову.       — Драко, ты еще с нами? — шептала Панси, намыливая ему волосы.  Он кивнул. Молча. Слеза скатилась по щеке — и смешалась с паром. Блейз пылесосил. Открывал окна. Выкидывал гнилую еду. На кухне поставил чайник. Вытряхнул пепельницу, которую Поттер наполнил.  Почти не ругался. Только когда вернулся — сказал:       — Ты думаешь, у тебя есть право умирать? У тебя под сердцем другой. Ты не один, мать твою. Имей чуть больше ответственности.  Он не повышал голос. Он просто сказал.  А Драко просто кивнул.  Квартира остывала. Дождь за окном набирал темп, бился о подоконник, словно проверял: а здесь кто-нибудь остался? Панси вернулась в спальню с тёплым одеялом и в старых пижамных штанах, на которых когда-то были зайцы, а теперь — только воспоминания от них. Драко лежал на боку. Подушка под животом. Глаза прикрыты, но он не спал. Он просто не хотел больше видеть ничего. Она легла рядом. Тихо. Накрыла их одним одеялом. Сначала — не прикасаясь. Потом — осторожно скользнула рукой под его плечо. Притянула ближе. Ладонь — на лбу. Тёплая. Мягкая. Как в детстве. Как будто могла остановить всё плохое прикосновением.       — Он не придет, да? — глухо прошептал Драко.  Панси не врала. Никогда.        — Не сегодня.  Она поцеловала его в щеку. Тихо. По-девчачьи. Солёный след от слезы остался на губах. Она не вытерла. Пусть будет.       — Но я здесь. И Блейз вон, на полу, как старая собака. Мы не уйдем. Я все же очень надеюсь стать любимой крестной малыша! Или малышки? Ты уже знаешь пол?  Драко покачал головой.  Конверт с полом ребенка так и оставался у Поттера.  Он не ответил вслух. Он только медленно повернулся и уткнулся лбом в её плечо. Молча. Слабым, горячим, трепещущим телом. Он не хотел спать. Он просто хотел не быть один. Третья неделя началась с того, что Панси отняла у него одеяло. — Драко, — сказала она, — если ты ещё раз попытаешься слиться с подушкой — я притащу в квартиру живую сову и разрешу ей насрать тебе на грудь. Он приоткрыл глаза. На один вдох. Хотел огрызнуться. Не смог. Панси уже тянула его за запястье.       — Пошли.       — Куда? — хрипло.       — Дышать.       — Я дышу.       — Это не дыхание. Это гниение.       — Я…       — Без “я”. Штаны на себя и пошли. Они вышли во двор. Он в сером худи. Панси — в футболке с дурацкими сердцами. Он прищурился на солнце, отвернулся — и задержался во взгляде на небе. Панси ничего не говорила. Просто сидела рядом. Иногда, правда, все же срывалась на глупости. Иногда — ругалась на голубей. Иногда — молчала так, что становилось безопасно. Вечером их ждал ужин. Блейз уже третий час возился на кухне. На нём — передник с драконами. Он шёл ему до колен, и Панси каждый раз очень громко смеялась, но сегодня — молчала. Сегодня она помогала Драко допить суп. Ложка за ложкой. Медленно. Без «ешь, тебе надо». Просто — подавала. А Драко ел. Чуть-чуть. Но не противился. А значит — это был прогресс. Блейз вынес второе. Задал вопрос по зачёту. Потом сам на него ответил. Потом сделал всю домашку за троих. Скрипел ручкой. Пыхтел. Вставлял комментарии.        — Блядский профессор, я клянусь…  Шла третья неделя, но Драко Малфой все еще не знал как жить. На четвертой неделе Драко аккуратно спросил у Панси кое-что. Шепотом, совсем тихо, потому что Блейз сопел на полу и после трех домашек явно не хотел просыпаться.        — А Поттер, он… В порядке?  Панси замерла. Она подвинулась ближе к Драко и ее теплая рука погладила его живот. Чуть больше теперь.        — Он… Помолвлен. С сестричкой Уизела. Она не затыкается о том, насколько счастлива, что все так сложилось, что… Она ждет, кажется, сына.  Она сказала это без ненависти, без презрения. Просто как факт, как неизбежное. Панси не умела лгать. Драко впервые в жизни очень хотел, чтобы она ему солгала.  Ночь середины четвертой недели была тихой.  Окна открыты. Комната почти не освещена — только уличные фонари рисуют рваные тени на стене. Пахнет мятой. Драко спит. Он свернулся, поджав ноги, как всегда в последние недели. Тишина вокруг — осторожная, выношенная. Та, в которой никто не рыдает, но все знают, что боль ещё где-то рядом. Панси спала рядом с Драко, теплая и спокойная.  Блейз не спал. Он читал. Просто сидел в кресле, иногда поглядывал на часы. И тогда — вибрация. На прикроватной тумбочке. Экран телефона мигнул. «harry» Он знал, что Драко не менял имя. Что не блокировал. Что надеялся. Он посмотрел на экран. Один раз. Второй. Третий. 00:32 — harry  прости я я так скучаю драко я не понимаю ничего драко я очень запуталвбы я не знаю чем это сделал я не живу я тебя так люблю очень сильно Ошибки.  Одна строчка оборвана. Очевидно — пьян. Блейз медленно положил телефон обратно. Смотрел на него минуту. Может, две. Потом взял. Открыл контакты. Долгий вдох. Удалить. Он не колебался. Не дрогнул. Не сказал «прости». Просто стер. Чтобы Драко проснулся — и не видел. Чтобы хоть на день — было тише. Было жарко. Тепло — не душное, но тяжёлое, как плед из света. Воздух стоял густой, пах цветущим липовым мёдом, а асфальт на перекрёстках отдавал теплом даже через подошвы. Драко шёл медленно. В одной руке — тканевая сумка с пластинками и пузырьками, в другой — рецепты, сложенные пополам. Рубашка прилипла к пояснице. Пот затёк за ворот. Он не жаловался. Аптека была привычной. В стеклянной двери отражался не он — а кто-то бледный, с пустыми глазами, похожий. Он как раз выходил, щурясь от света, когда услышал знакомое:       — Драко? Он узнал этот голос, ещё до того, как обернулся. Седрик. Загорелый. В белой футболке. Лоб в поту, волосы взъерошены. В руке — бутылка воды, почти пустая. Он стоял неловко. Слишком прямо. Словно хотел извиниться уже самим появлением.       — Привет… Я… я не знал, что ты всё ещё здесь. Я не был уверен, можно ли вообще… Драко молчал.       — Я хотел извиниться. Тогда, в библиотеке… Я не был собой. Я почувствовал течку. Не знаю чью, просто… Ударило слишком… может, какая-то молодая омега, не знаю, но… Думал — это ты. Потому что о тебе всё время думал. Он говорил искренне. По-своему. Глупо. Слишком громко — на фоне солнца, липы и жужжания пчёл. Он не знал. Он всё ещё не знал. Что ребёнок не его. Что той ночью всё было ошибкой. Что вся боль, которую носили оба — была без причины, но с последствиями. Седрик посмотрел на него. Глаза — светлые. Тёплые. Чуть опущенные.       — Ты пахнешь… иначе. Пусто. И это… Я не знаю. Мне плохо от этого. Он шагнул ближе. Медленно. Тянулся не за поцелуем — а за тем, что когда-то было в их касаниях.       — Я скучаю. Можно? Драко кивнул.  Неуверенно. Без мысли. Не из желания — а потому что больше не мог сопротивляться ничему. Седрик поцеловал. Не резко. Не грубо. Мягко, как будто в последний раз. Солнце скользнуло по щекам. Тени деревьев дрожали на стене аптеки. А Драко… Он поцеловал в ответ. Не потому что хотел. А потому что не хотел — больше ничего. Ни надежд. Ни памяти. Ни Поттера. Только тишины. И хотя бы немного тепла.