LiveLust.com

Я беззвучно, судорожно рванулся в сторону от Ганнибала. Полотенце слетело прочь, оставляя наготу моего тела обжигающе холодной. Я спотыкался, едва удерживаясь на ногах, пока не рухнул перед унитазом. Меня выворачивало наизнанку. Желчь обжигала горло, желудок рвало судорогами, заставляя выплюнуть всё… всё до последней капли. Тело трясло, корчило. И тут же я почувствовал на своих плечах две тёплые, такие сильные руки. Он убил. Убил. Дракона. Он, блять, убил его. Длинные пальцы нежно скользнули по лопаткам, по шее, вниз по мокрой извивающейся спине. Меня продолжало колотить, а пальцы судорожно вцепились в керамический ободок унитаза. Пот заливал глаза. — Может быть, я… — голос Ганнибала был тих, слишком спокоен, но я почуял в нём едва уловимое беспокойство. — Нет, Ганнибал! Нет! — прохрипел я, пытаясь оттолкнуть его, но лишь застонал, когда нутро скрутило снова. Жгло, выворачивало. Убийца. Он. Убийца. Эти руки. Эти самые руки убили человека. — Ты убил его! — выдохнул я, задыхаясь. Лицо свело судорогой боли, я повернулся к нему. Он смотрел. Извинялся глазами. Но во тьме его зрачков… всё та же бездна. Как он мог быть так чёртовски спокоен?! — Ты… убил человека… в моей… ёбаной квартире?! — голос сорвался на хрип. Больше ничего. Ничего, кроме этого надрывного звука. Я не могу. Не могу быть здесь. Не могу больше. — Скажи мне, Уилл, что… что, по-твоему, я должен был сделать? — в его голосе прорезалась сталь. Зубы сжаты. Хватка на спине ослабла. Руки скользнули прочь, оставляя меня опустошённым. И что, Уилл? Что, блять, он должен был сделать? Полицию вызвать? Твоих родителей? Соседей? Избить его до беспамятства и просто уйти? Чтобы тот ублюдок продолжил калечить других? Чтобы выследил вас, устроил засаду, и через пару дней ты лежал бы мёртвым? Проснись! Он спас тебя. Спас твою грёбаную жизнь, Грэм. Ты должен его благодарить! Горячие едкие слёзы обжигали щёки. Горло саднило огнём. — Я… не знаю, Ганнибал… не знаю, — я завыл, прижавшись лбом к унитазу, раскачиваясь, пытаясь… забыться. Уйти обратно в тот спасительный бред. Ганнибал опустился рядом на колени. Его рука легла мне на затылок, удерживая. Не давая двигаться. Я смотрел на него. Сквозь мокрые, опущенные ресницы. Сломленный. Обезумевший. Не зная, как жить дальше. — Он причинил тебе боль, Уилл. Связал. Надел эту маску. Избил. Накачал… Он убил бы тебя. Если бы не я. И кто знает, сколько людей он уже убил… до тебя. Даже если ты сейчас не в силах это понять… у меня не было выбора. Кроме как спасти твою жизнь, — голос его был чёток, холоден. В глазах полыхнул гнев. Неистовый. — Знаю… блять, знаю… — прошептал я, сжимаясь, — О, боже, не могу… думать. Голова раскалывается… — я ждал. Ждал, что успокоится бешеное сердце, спазмы в животе, прерывистое дыхание. Но с каждой секундой становилось только хуже. Только хуже. Без просвета. — Где… он? Где он сейчас?! Он всё ещё в моей квартире?! Я не могу туда! Ганнибал, не могу, Господи, я не могу туда вернуться! — слова вырывались потоком, каждый слог сотрясал меня, и жгучие слёзы текли по груди, капая на холодный кафель. Каждый чёртов предмет, каждая пылинка, даже тиканье моих проклятых кухонных часов… они будут шептать о нём. Его слова, его взгляд, его тело, эта вонь. — Тебе и не придётся, — голос его был тихим, но уверенным. Взгляд Ганнибала встретился с моим, и в нём была абсолютная, пугающая серьёзность. — Почему?! Ты выбросил его в окно?! Или что?! Чёрт, где он, если не в моей квартире?! Он… он здесь? В этом доме?! — я заскулил, моляще глядя на него. — Пожалуйста, скажи, что его здесь нет! Пожалуйста! Голова закружилась, словно меня толкнули. Лицо Ганнибала расплывалось, двоилось, а его рука на моей шее… казалось, таяла, превращаясь в обжигающий воск. — Я уже сказал тебе — мы одни в моём доме. Ни единого слова лжи. Его нет. Ни здесь, ни в твоей квартире, — он говорил медленно, с усилием, будто каждый вдох давался с трудом. Мои глаза, мутные и расширенные, уставились на него, жадно ловя каждый жест, каждое слово, которое должно было прозвучать. Чёрт, просто скажи уже! — Он у меня в багажнике, — и в тот миг… бум. Все предохранители в голове сгорели. Синапсы взорвались тысячей вспышек, и я почувствовал… нет, попробовал привкус каждой молекулы воздуха, каждого атома вокруг. Горький. Кислый. Едкий. Отвратительный. Мои глаза закатились. Ноги подкосились. И мир провалился во тьму.

***

Двадцать два часа. Я провалился в небытие на двадцать два чёртовых часа. В те редкие мутные мгновения, когда сознание вспыхивало тусклой искоркой, я чувствовал влажный холод полотенца на коже, глотал тёплую воду — бесстрастно, механически — моргал, и снова тонул в густой, липкой тьме. Двадцать два часа кошмаров, борьбы, слёз и скулежа. Моё тело, мой разум — ничто не могло вытащить меня из этого персонального ада. Каждая клеточка кричала от истощения, измученная до предела, обессиленная напрочь. Честно, я сам поражался, как вообще продержался трое суток без сна. — Ты… очнулся, — голос Ганнибала прозвучал так, словно с него сняли гору. Словно он сам ждал этого чуда. Ещё несколько минут, и я наконец-то выбрался из чёрной бездны. Со стоном, с выдохом, я сумел сесть на этой огромной, мягкой кровати. Глаза медленно привыкали к мерцающему дневному свету. Я молча кивнул, уставившись на него. Он стоял в дверях спальни, в руках — белая фарфоровая чаша. И выглядел он… разбитым. Не просто уставшим, а абсолютно выжатым, словно пережил всё это вместе со мной. Волосы растрёпаны, ни следа той безупречной причёски, что была в опере. Рана над бровью медленно, но верно затягивалась. А одежда? Она была далека от его привычных декадентских костюмов. Тёмно-серые спортивные штаны, подчёркивающие стройные, но мощные ноги. На торсе — тёмно-красный, почти цвета крови, свитер, от которого почему-то повеяло Рождеством. Босые ноги медленно скользили по тёмному дереву пола. Я снова кивнул, одними губами. Заметил, как его неуверенная улыбка стала чуть шире, когда он опустился на край кровати, рядом со мной, всё ещё держа в руках миску. Я вдохнул. Почувствовал не только его тяжёлый, насыщенный запах, но и пряный аромат чего-то настолько знакомого, что сердце ёкнуло, а уголки губ дрогнули. — Ты… куриный суп… приготовил? — мой голос был хриплым, еле слышным. Я щурился на прозрачную жидкость. Но даже это малейшее движение вызвало такой приступ боли, что я вздрогнул, стиснул зубы. Улыбка превратилась в жалкую, мучительную гримасу. Ганнибал нахмурился, заметив мою борьбу. Но уголки его губ всё же остались приподнятыми, а золотистые глаза буквально светились. — Это не просто «куриный суп», — начал он, слегка наклонив голову и зачерпывая ложкой прозрачную жидкость, в которой плавали какие-то… штучки. — Он сделан из редкого чёрного цыплёнка из Японии. Томился часами с добавлением ягод годжи, фиников, бадьяна, имбиря, грибов шиитаке и женьшеня. Для острого, солёного, насыщенного вкуса. Это поможет твоему организму получить необходимые питательные вещества, — он поднёс серебряную ложку к губам, осторожно дуя на неё тонкими, мягкими губами. Я не мог оторвать взгляд от этого жеста: простого, любящего, заботливого. Чем я это заслужил? — Значит… куриный суп, — я выдохнул, и тихий смешок Ганнибала заставил меня вздрогнуть. Он поднёс ложку прямо к моим губам, слегка кивнул. — Куриный суп, так куриный суп. Я не думал. Просто разомкнул губы, и тёплое серебро скользнуло по потрескавшейся коже. Ловким движением, словно Ганнибал всю жизнь только и делал, что кормил меня, он слегка приподнял ложку, и бульон потёк по горлу. Мурашки побежали по затылку. Он кормит меня. Ганнибал Лектер кормит меня, как грёбаного младенца. Не успел я толком осознать, как щёки вспыхнули румянцем, а стыд волной накрыл за то, что я не могу даже суп съесть сам. Но вкусы… они взрывались на языке. И я не смог сдержать тихий, абсолютно довольный вздох. Этот суп… это был, клянусь, лучший куриный суп, что я когда-либо пробовал. Чёрт возьми, мой отец был прав, Ганнибал готовит как бог. Мой отец. Мои родители. Я проглотил. Ложка, звякнув, выскользнула изо рта, а в глазах Ганнибала вспыхнула какая-то невероятная теплота, гордость. Я провёл языком по губам, пытаясь удержать каждый оттенок вкуса. — Это… это просто восхитительно, Ганнибал, — выдохнул я, изо всех сил стараясь донести до него свою искреннюю оценку его труда. Он ответил кивком. Благодарным, но каким-то… слишком преувеличенным. — Я надеялся, что тебе понравится. Как ты себя чувствуешь? — спросил он, и прежде чем я успел выдавить хоть слово, он уже снова зачерпнул бульон. — Если не считать того, что каждое движение… обжигает, и я понятия не имею, как… как тебя отблагодарить за всё это… то я в порядке, — ответил я, силясь выдавить кривую улыбку, зная, что это чистейшая ложь. Пристальный взгляд Ганнибала мгновенно скользнул по моей обнажённой груди, а потом вернулся к моим глазам. Слишком быстро. — Твои синяки сойдут, это лишь вопрос времени. Мышечная боль ещё задержится, но лёгкие упражнения и деликатный массаж значительно ускорят твоё восстановление. Что касается рук и лодыжек — они выглядят почти безупречно: синяки бледнеют, а главное — ни один шов не разошёлся, — произнёс он, и это было… слишком профессионально. Слишком отстранённо. И хотя я понимал, что, возможно, это просто его профессия — его больная страсть — пробивалась наружу, я чувствовал себя каким-то объектом. Тщательно изучаемым, препарируемым часами, когда он рассматривал каждую царапину, каждое несовершенство. Инстинктивно я скрестил руки на голой груди. С трудом сглотнул. Массаж. Куриный бульон. Влажные компрессы. Ванна. Уход за ранами. И, вероятно, долгие, бесконечные часы наблюдения за моим беспомощным, спящим телом. — Это… это слишком. Всё это, Ганнибал… слишком, — выдохнул я. Он моргнул. Медленно. Словно не понял. — Всё это необходимо, чтобы ты восстановил силы, Уилл. И физические, и моральные. С тобой случилось много плохого. Важно, чтобы кто-то заботился о тебе. Не оставлял тебя наедине с твоей болью. И мыслями. Физические и моральные. Раны заживут. Синяки сойдут. Боль в теле утихнет. Но остальное… мысли. Воспоминания. Образы, застрявшие в моём воображении — они останутся. Не исчезнут. Не растворятся в воздухе, как дым. Великий Красный Дракон уже въелся в мой мозг, буквально встроился в ДНК, прополз по всем нервным окончаниям моего тела. Но мне казалось, что самое простое — это просто подавить его. Спрятать от себя самого за огромными, непроницаемыми стенами. И делать то, что у меня всегда получалось лучше всего: Лгать себе. — За мной не нужно бегать и вытирать сопли, Ганнибал! И я, правда, ценю… всю твою заботу, но со мной всё в порядке. На самом деле! Через каких-то пару дней я полностью приду в себя, смогу вернуться в свою квартиру, которую мне всё равно придётся освободить — отдельное спасибо моим «любящим» родителям, — и начать всё с чистого листа. Может быть, даже прямо здесь, в Балтиморе? — я выдавил подобие улыбки, отдёрнул было руку, но тут же потянулся и осторожно коснулся его бедра. Доктор окинул меня пронзительным, совершенно нечитаемым взглядом. Издал едва слышный вздох, аккуратно поставив миску на тумбочку из тёмного дерева у кровати. — Мы… мы могли бы чаще проводить время вместе! Ты мог бы готовить для меня — и не ограничиваться одним лишь куриным супом! Всё, что тебе придёт в голову! Помнишь тот десерт, от которого отец был так без ума в опере? Мы могли бы исследовать город, я найду достойную работу — разумеется, по моим способностям, — и мы начнём новую главу! Только мы. Вдвоём, — я торопливо, почти сбивчиво, продолжил, мои пальцы сжались на мягкой ткани его штанов, словно я пытался вложить всю свою убеждённость в этот жест. Это было слишком — слишком поспешно, слишком отчаянно. Тревожные золотистые глаза задержались на мне, губы едва заметно разомкнулись. Тёплая ладонь Ганнибала легла поверх моей, его пальцы осторожно переплелись с моими, куда более ледяными. — Я бы очень хотел согласиться со всем этим, Уилл. И даже хотел бы, чтобы это было правдой. Но мы оба знаем: раны на твоей душе и в твоём разуме не затянутся и не исчезнут сами по себе. Ты потерял сознание в моей ванной; твоё тело просто отключилось, пытаясь защитить тебя от самого себя. Ты получил травму, Уилл, и со всем этим нужно разобраться. А на это нужно время. Много времени. Чем раньше ты это примешь, тем легче мне будет оказать тебе помощь — а я с радостью это сделаю. «Он у меня в багажнике». Гниющие обрывки воспоминаний пронеслись в моей голове, заставили мои пальцы дёрнуться, а взгляд — остекленеть. Невидимые оковы сжали запястья и лодыжки, чёрные, выкованные из реальности. Дыхание сделалось рваным, лёгкие пылали, а воздух превратился в вязкую, удушающую трясину. Острые ледяные иглы впились в мозг, в горло, царапая изнутри; глубокие голубые глаза неотрывно смотрели из чёрных провалов, что начали пульсировать кроваво-красным. Рот наполнил металлический привкус крови. Я не могу. Я не хочу. Я отказываюсь это вспоминать. И уж точно мне не нужна никакая терапия. Тем более от него — человека, к которому я испытываю… нечто, сколь бы больным и извращённым это ни было. Он убил. Ради меня. Ради моей чёртовой безопасности. Из любви? Может, не видел иного пути? Или просто спасал себя? Он заставит тебя переживать это снова. Он же психиатр. Разложит каждую секунду на атомы. Ты хочешь этого? Ты хочешь, чтобы он видел, как там, внутри, тебе становилось… горячо? Как твоё тело отзывалось на всю эту извращённую, мерзкую грязь?! Это был не я! Я был накачан наркотиками, я был беспомощен! Каждая секунда с ним была адом, мне не хотелось и не нравилось ничего из этого! Но ведь он будет спрашивать, правда? Задавать вопросы? Нет, не будет. Он же понимает меня. Даст столько времени, сколько нужно. Не станет принуждать. Он… любит. Чушь собачья. — Уилл? Я судорожно моргнул, впиваясь взглядом в глаза Ганнибала. Его руки, только что отпустившие мою, теперь крепко сжимали мои плечи. Он наклонился так близко, что горячее дыхание обжигало вспотевшую кожу, а глаза, казалось, жадно поглощали каждое моё нервное подёргивание. — М-м-м, — вырвалось у меня хрипло, задавленно. Металлический привкус крови вновь смешался с тошнотворным вихрем и солоноватым привкусом его супа. Меня выворачивало наизнанку. — Надеюсь, ты понимаешь, к чему я веду? — голос Ганнибала, обычно ровный, дрогнул едва заметной струной. Я судорожно сглотнул, пытаясь восстановить дыхание, и мучительно, медленно кивнул. Это не отпустит. Оно останется. Будет ждать меня за каждым закрытым веком. Признайся, Грэм: ты сломлен. Ты на краю. Тебе нужна помощь. Его помощь. — Что спровоцировало это состояние? Можешь назвать триггер? — голос Ганнибала был безупречен, но под ним я уловил дрожь — не то жадного любопытства, не то пугающей, странной заботы. — Триггер? Зачем? — я растерянно выдохнул, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит липкая паника. — Чтобы мы могли работать над этим вместе, предотвратить возможные срывы. Вдохни глубоко. Представь себя птицей, парящей над этим хаосом. Что тебя напугало? Слово? Звук? Запах? Не суди себя. Просто позволь этому страху проявиться. Ты справишься, мой дорогой. Мой дорогой. — Это слово… он называл меня так, — я прошептал, не глядя на Ганнибала, мои мысли судорожно цеплялись за его инструкции, пытаясь расшифровать значение, смысл этого жеста. Но вместо страха ощутил лишь жгучий жар и странное, почти опасное чувство защищённости, обволакивающее сердце. — Но нет страха, — тихо уточнил я. Ганнибал мягко отпустил мои плечи, но тут же взял мои руки, поглаживая ласково шрамы. Уголки его губ дрогнули в едва заметной, хищной улыбке, а в глазах затеплилась обманчивая нежность, скрывающая за собой бездну. — Отлично, Уилл. Что же тебя триггернуло? Я сглотнул. Сознание пронзило острой болью, соединяя болезненные точки на какой-то проклятой, извращённой карте. — Твоя ванная. Твои слова о моём срыве… они всплыли… Дракон, который там. И Япония… тот шёлковый цыплёнок… кусок говядины, что ты прислал. Я видел это, мне показалось, когда он бил меня… я видел, как мы едим это вместе. Я… ты сказал, что хочешь меня съесть. — Значит, мой выбор супа оказался… не столь предусмотрителен, — спокойно констатировал Ганнибал, но в его взгляде на мгновение вспыхнуло что-то молниеносное, совершенно нечитаемое, отчего моя кровь застыла в жилах. Или это моё измученное сознание дорисовывало безумие? — Ты не мог знать, Ганнибал, — почти умоляюще произнёс я, вглядываясь в его глаза. — А вкус… превосходный. Разве не стоит стремиться заменить дурные воспоминания лучшими, доктор? — я выдавил нечто, похожее на улыбку. Глубоко внутри я отчаянно гнал, гнал прочь этот ужас, эту непроглядную тьму. Подальше. Ты выстоишь, Грэм. Ты сможешь. Ганнибал медленно выдохнул, едва заметно кивнув. Его лицо выглядело заметно расслабленнее, но глаза продолжали внимательно, хищно изучать меня. — Твой выдающийся ум, конечно, требует особого подхода, но я чрезвычайно ценю твой оптимизм, — начал он. И в этот момент его глаза снова приобрели тот зловещий золотистый оттенок, от которого у меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. — Ты, Уилл, поистине исключителен. Слова Ганнибала вонзились под кожу тысячами ледяных игл. Я вздрогнул, ощущая, как предательски вспыхивают щёки, и взгляд помимо воли упал на его губы — эти чёртовы совершенные губы. Губы, что дарили такую извращённую уверенность, что произносили слова, способные исцелить… или уничтожить, оценить… или раздавить, рассеять мрак… или погрузить в него навсегда. Почему, чёрт возьми, это меня не пугает? Почему мысль о его убийствах теперь лишь отзывается тупой, почти сладостной пульсацией под кожей, а не паническим ужасом, как раньше? Почему я так отчаянно хочу быть ближе к нему? Ближе, чем когда-либо? Что со мной не так? Что с нами не так? — Спасибо, — прохрипел я, чувствуя себя пойманным с поличным, когда он поймал мой взгляд, и снова, чуть крепче, сжал мои руки, прежде чем отпустить. Слишком быстро. Всё это слишком быстро. Он же, он лучше меня знает, что эти мысли, эти чёртовы желания — неправильны, вредны, разрушительны, верно? — Тебе нужно ещё немного отдохнуть, — сказал он. Но я не чувствовал усталости. Скорее, это было отчаянное, почти навязчивое желание двигаться, любое движение, лишь бы не ощущать себя разбитой на тысячи осколков чашкой. И ещё… давящая, навязчивая потребность. — Нет… мне… мне нужно в туалет, — выдохнул я. Ганнибал кивнул, соглашаясь. Грациозно поднялся с матраса, протягивая мне руку. — Я сам… Я могу сам, Ганнибал. Тебе… тебе бы отдохнуть. Ты выглядишь уставшим, — я попытался отстраниться, слова давались с трудом. Под его обычно безупречными глазами залегли глубокие тени, выжженные усталостью. Чем больше я вглядывался, тем острее становилось это странное, непривычное чувство — жалость. Жалость к нему, вынуждённому жертвовать собой ради такого… бесполезного сломленного идиота, как я. — Мой организм значительно лучше переносит депривацию сна, нежели твой сейчас, Уилл, — его голос был мягким, но непреклонным. — И если я правильно уловил твою тревогу, само слово «туалет» стало для тебя… триггером. Я не позволю тебе наткнуться на невидимый острый нож. Возьми мою руку. Вставай медленно. Сосредоточься на движении, а не на мыслях. Я здесь. Я с тобой, — он пресёк мои слабые возражения одним своим взглядом. Его тёплые глаза смотрели сверху вниз, а в них читалось нечто такое… такое, что я не мог оттолкнуть. Со вздохом я сбросил одеяло, смутно отметив, что он позаботился надеть на меня спортивные штаны, и вцепился в его сильную руку. Это было больно. Адски больно. Каждое сокращение мышцы, каждое, даже самое крошечное движение отдавалось жгучей судорогой в конечностях. Казалось, меня разорвали на части, а потом наспех собрали, пропустив десяток деталей. Я тяжело, судорожно вдыхал и выдыхал сквозь стиснутые зубы, концентрируясь на каждом вдохе, каждом миллиметре пройденного пути. Ганнибал держал меня, его крепкая хватка не давала упасть, а голос, низкий и успокаивающий, снова и снова шептал, как хорошо я справляюсь с каждым, мучительным шагом. Наше путешествие до ванной — всего несколько шагов — стало пыткой, каждая клеточка тела стонала от боли, а лицо свела гримаса. Я узнал её — эту ванную, куда Ганнибал когда-то принёс меня, измученного, чтобы искупать, отмыть. Прохладный кафель, просторный душ — всё дышало его заботой, его присутствием. Мои пальцы, белые от напряжения, впились в дверной косяк, а взгляд, полный отчаянного мольбы, метнулся к доктору. Его хватка на моём плече лишь стальной петлёй затянулась, угрожающе сжала. Господи, какой позор! — Я… я сам. Справлюсь. Ты можешь… — голос сорвался на хрип, еле слышный шёпот. — Идти. Честно, — мой взгляд, дикий и загнанный, обратился к спальне, к призрачной надежде на побег. — Нет, Уилл, — голос Ганнибала прорезал воздух, не оставляя и тени сомнения. Его мощное тело просто вырвало меня из цепких объятий косяка и потащило в самую глубину ванной, в объятия кафеля и незримого пара. Он видел меня обнажённым, изувеченным, почти что изнасилованным. Но эта, эта сторона моего падения — абсолютная, животная неспособность позаботиться о себе — была чем-то новым, чем-то, что я отчаянно пытался скрыть. Что ж, Уилл, что ты ещё мог сделать? Хуже уже не будет, правда? Ганнибал не выглядел так, будто собирался изменить своё решение из-за пары моих жалких всхлипов. А мысль, что он готов на всё ради моей безопасности — не бросит, не оставит одного — эта мысль застряла в горле комом, а затем разлилась по животу странным, тревожным теплом. Разве не так поступают, когда любят? Или просто из чувства долга? Все эти жесты, эти поступки — они были проявлением привязанности? Любви? Ганнибал считал себя обязанным? Потому что он убил. Ради меня. И теперь его кровь, его грех — это мой крест. Пытался ли он искупить то, что было неизбежно? Или просто привязать меня к себе крепче? И как, как мне когда-нибудь отблагодарить его за всё это? Будет ли когда-нибудь возможно? Будет ли этого когда-нибудь достаточно? Будет ли меня когда-нибудь достаточно? Горькая желчь разлилась по языку. Он помогал мне, обнажая мою немощь, снимая одежду, что налипла к телу, клеймом. Помогал справиться с самой примитивной, унизительной нуждой. Мой череп раскалывался от боли, но я чувствовал на себе его взгляд — эти янтарные зрачки, не отпускающие меня ни на секунду. Словно я был хрупкой вазой, готовой рассыпаться в прах, стоило ему хоть на мгновение отвести глаза.

***

Всю следующую неделю Ганнибал превратился в мою тень, сиделку, повара, мать родную, словом — во все ипостаси сразу. Я отчаянно пытался отговорить его от отмены приёмов — чёрт возьми, у него же пациенты, люди ждут! — но он был непреклонен. Всю свою дьявольскую концентрацию он обрушил на меня, на «молодого человека, нуждающегося в помощи», как он выразился. Мне казалось, это уже перебор, удушающая гиперопека. И что? Я это проглотил. Кроме идеально приготовленной еды, в программу моего «восстановления» входили ежедневные осмотры синяков и царапин. Сначала я думал, мне это снится, но эти осмотры включали ещё и ванну, и… массаж. Когда его пальцы впервые коснулись моей спины, разминая забитые мышцы, я чуть ли не выл. Боль и блаженство одновременно. И он был прав. Помогало, чёрт бы его подрал, помогало. Каждый день я двигался лучше, и даже хозяйничал с ним на этой выставочной кухне, чувствовал себя живее. У него был пунктик на порядок. Прям подчёркнутый жирным красным маркером. Меня это не удивило, но иногда я задыхался от того, как он контролировал всё вокруг. Будил меня в одно и то же время, заправлял постель, пока я возился в ванной. Дверь — всегда открыта, спорить бесполезно. Потом завтрак в столовой, похожей на тронный зал. Если погода позволяла, мы торчали в его саду с подстриженными розами и газоном. Чай, кофе, он читал мне вслух или рассказывал, почему так любит Италию. M0str0_Di_Firenze обожал Флоренцию. И я слушал его, как приворожённый. Смеялся над его историями из медакадемии, а сам рассказывал о Джорджтауне. Студенческие пьянки, бездарные преподы, зависть, когда я пересдавал экзамены и получал высшие баллы. Иногда наши пальцы соприкасались; мы прикасались друг к другу, готовя или читая. И с каждым разом он становился ближе. Мы сближались, узнавали друг друга заново. И в животе начинали порхать эти сахарные бабочки, которых я пытался игнорировать. Неправильно это всё. Но когда он смотрел на меня… будто я нечто хрупкое, драгоценное, падший ангел, которого он во что бы то ни стало должен оградить от всего дурного, — я не мог, да и не хотел больше обманывать себя. Каждую ночь, когда он провожал меня в его спальню, целовал в лоб и повторял, что дверь в гостевую всегда открыта, если я вдруг почувствую себя плохо, у меня сердце кровью обливалось. Спать одному в его постели, пока он как прокажённый ютится в другой комнате… это злило меня до чёртиков. Но он был непреклонен. Заладил, что мне нужно время, чтобы всё переварить, что подсознание требует совсем не того, что диктует разум. И я верил ему, доверился его опыту. Ссориться не хотелось, устраивать сцены, как маленький мальчик, даже если в постели было чертовски одиноко, — тоже. Он и так сделал для меня слишком много. И я твердил себе, что придёт день, когда он ляжет рядом, обнимет крепко-крепко, прижмётся и прошепчет на ухо, на всех языках мира, как сильно меня любит. Когда его губы коснутся моих, тела сплетутся воедино, и я наконец почувствую себя цельным. От одной этой мысли кровь кипела, сердце бешено колотилось в груди, и каждую ночь я надеялся, что он слышит его из соседней комнаты. А потом наступала ночь, и кошмары брали своё. Защитный пузырь, который я так кропотливо выстраивал днём, чтобы отгородиться от тьмы, лопался как мыльный пузырь. Где свет, там и тень, верно? И мои тени разрывали меня на куски, пожирали заживо, выплёвывали и начинали всё сначала. Смотрели на меня красными, как кровь, глазами, называли своим зверем, своим созданием, наслаждались моими воплями, слезами, искалеченным телом. Ночь за ночью. Сон за сном. Каждую ночь я просыпался в холодном поту, задыхаясь и всхлипывая. Чувствовал на своих плечах его сильные руки, слышал спокойное, умиротворяющее дыхание. Мягкий, тёплый голос Ганнибала изгонял тьму, прогонял кошмары, помогая мне снова заснуть в этой жуткой тишине и темноте. И я был благодарен ему. Безмерно благодарен. До того дня, когда пришлось встретиться со своими демонами лицом к лицу. Больше нельзя прятаться в своей голове. Нормальная жизнь — стабильность, порядок, хоть какой-то просвет — оказалась важнее всей той мерзости, что я пережил. Возможность просто выспаться ночью — дороже всей той боли, что осталась на моём теле. И надежда на любовь придала мне смелости взглянуть в глаза своим страхам. И этот день настал. Шесть дней прошло с моего похищения. Шесть дней с того момента, как я увидел смерть вблизи. И шесть дней я молчал о Драконе.

***

Воскресенье. Семь тридцать утра. Я в Балтиморе, штат Мэриленд. Зовут меня Уилл Грэм, и я хочу жить. — Доброе утро, Уилл, — раздался тихий стук в косяк моей спальни. Как обычно, каждое утро. Это Ганнибал. Я сидел на застеленной кровати, переодеваясь из пижамы в джинсы и свитер, и слегка улыбнулся ему. Он выглядел озадаченным. — Вижу, ты уже не спишь, — с лёгкой ухмылкой произнёс он, приподняв бровь. — Решил сегодня хоть что-то полезное сделать, — ответил я, проводя рукой по аккуратно заправленному одеялу. Его глаза заблестели, а улыбка стала шире. Интересно, что это — благодарность или предчувствие чего-то нового? — Очень мило с твоей стороны, Уилл. Завтрак почти готов. Может, посмотрим на твои раны перед едой? Он спрашивал об этом каждое утро. Даже несмотря на то, что фиолетовые синяки уже начали желтеть и зеленеть, и он сам осматривал меня ещё вчера. Нормальность. Стабильность. Структура. Это то, в чём я нуждался. То, чего я хотел. — Всё в порядке, Ганнибал. Пойдём завтракать, — ответил я, поднимаясь с кровати. Выходя из комнаты, я неловко коснулся его руки и вздрогнул. Пока Ганнибал возился с кастрюлями на кухне, я накрывал на стол в столовой. Сверкающая посуда, безупречно разложенные приборы… В поисках салфеток мой взгляд упал на телефон. Он лежал на комоде с того самого дня, как Ганнибал забрал его вместе с ключами и кошельком. Я вздохнул и прикрыл глаза. Маленькая деталь, а сколько всего может изменить. Взял телефон, включил, и у меня перехватило дыхание. Экран был завален уведомлениями. LiveLust.com, LiveLust.com, LiveLust.com… Десятки сообщений и запросов, которые я игнорировал последние шесть дней. И среди всего этого хлама — имя моей матери. Она прислала письмо. Хочешь жить? Хочешь нормальности, Грэм? Тогда посмотри правде в глаза. Поговори с ней. Встреться с отцом. Ответь придуркам с сайта. Встреться со своими демонами. Да ладно, ты же знаешь, зачем всё это. Нормальность. Стабильность. Структура. И вот я с дрожащими пальцами открываю письмо от матери. Всё по старой схеме: сожаления о том, что я пропустил её «Волшебную флейту», и напоминания о рабочих предложениях. В груди всё сжалось, в горле пересохло, хотелось просто закрыть глаза и не видеть этого. Но вдруг меня пронзила злость. Нет уж. Хватит глотать каждое её слово. Приму к сведению и пойду дальше. С тебя хватит, Уилл. Она не стоит твоих нервов. Не нужно выпрашивать то, чего никогда не получишь. Ты и так более чем достаточно хорош. Я тяжело дышал, твердя про себя эти слова как мантру. Дочитал письмо, открыл вложенные файлы с информацией о квартире и счетах, и выключил телефон. Кладу его на стол. Пора искать работу. И мне вдруг стало легче. Даже как-то гордо за себя. Не помню, когда в последний раз такое чувствовал. И плевать, когда это было. Главное — запомнить это чувство и напоминать себе о нём почаще. Надо показать ему, как сильно я хочу начать новую жизнь. Что прошлое больше не имеет значения. Что он может вернуться к своим пациентам, а я найду работу здесь, в Балтиморе, может, даже сниму квартиру. И всё будет хорошо. Вскоре Ганнибал появился в столовой с дымящейся сковородой и кофейником. Увидев накрытый стол, он улыбнулся, и меня тут же окатило теплом. После дежурного рассказа про омлет с овощами и беконом мы ели молча, наслаждаясь вкусом. Я просто тонул в этой обычной, почти домашней жизни, которую так боялся потерять. — Где его тело? — вдруг спросил я, закончив с омлетом и аккуратно положив приборы. Кинул взгляд на Ганнибала и отхлебнул кофе. Сладкий и терпкий, как обычно. — Что? — спросил он, ставя приборы рядом с недоеденным омлетом. Он прекрасно меня понял, я это знал. — Труп Дракона. Тот, что в прошлый раз был в твоём багажнике. Где он сейчас? — повторил я, глядя прямо в его глаза. В них мелькнуло любопытство и… что? Замешательство? Скажи это, Ганнибал. Просто скажи, чтобы я уже мог либо застрелиться, либо выжечь этих демонов из своей головы. Он тянул время. Медленно, мучительно медленно облизнул губы, напрягся, приподнял плечи, и ткань тёмно-синей водолазки натянулась на предплечьях. Наконец вздохнул, взял столовые приборы и бросил на меня оценивающий взгляд. — Уилл, я не думаю, что тебе… Хватит, Ганнибал. Мне нужно вернуть себе контроль. — Я хочу знать. Мне необходимо это знать. Он мёртв, так? Не причинит мне больше вреда. Я хочу поставить точку. А для этого мне нужно знать, где его тело. Я откинулся на спинку стула, проводя вспотевшими ладонями по джинсам. Я должен с этим справиться. Просто обязан. — Ты избегаешь этой темы с самого похищения, — сказал он, отрезая кусочек омлета, но не ел его, а просто водил ножом по тарелке. От этого тихого скрежета меня передёрнуло. Я глубоко вдохнул, кивнул и облизнул губы, на которых всё ещё чувствовался горький привкус кофе. Такой же горький, как моя внутренняя борьба. — Шесть дней, да. И шесть дней — это слишком долго. Я не хочу больше, чтобы он правил моими мыслями. Не хочу просыпаться и врать себе, что живу нормальной жизнью, пока по ночам меня убивают снова и снова. Я сам буду решать, что меня беспокоит, а что нет. И я знаю, что справлюсь, если ты расскажешь мне, что с ним сделал. Я говорил это спокойно и чётко, не оставляя места для возражений. Мой взгляд, надеюсь, был достаточно убедительным. На его губах промелькнула слабая, едва заметная улыбка. Он наконец поднёс ко рту кусочек омлета, тщательно прожевал и произнёс с почти преувеличенным самодовольством: — Его смерть льстит его самолюбию. Его внутренний дракон был бы доволен. Я сглотнул, ощущая, как по спине пробежал холодок. Его глаза снова потемнели, превратившись из карамели в тёмное жидкое золото. Я уже видел этот взгляд. Тогда, когда он признался, что убил Дракона. — Он сгорел? — спросил я неуверенно, ощущая на языке вкус страха, который, странным образом, придавал сил. Чувство завершения. — Именно, — ответил Ганнибал, и уголки его губ снова дрогнули. Он взял свою чашку и сделал глоток. Мои ноги затряслись. Сначала слегка, но чем дольше фарфор касался его губ, чем дольше он смотрел на меня, тем сильнее становилась дрожь. — Неприлично спрашивать, как именно? — добавил я, даже не будучи уверен, хочу ли знать ответ. Но моя хорошая сторона, та, что хотела нормальности и контроля, подталкивала меня вперёд, а демоны во мне кричали и пытались навязать свои воспоминания. — Я бы с удовольствием избавил тебя от деталей, Уилл, но, если верить местной полиции, одинокий холостяк решил провести выходные в охотничьем домике у водохранилища Либерти. А дальше — алкоголь, сигары и неисправная газовая плита. Трагическая случайность, — произнёс он, и в его голосе проскользнула едва уловимая насмешка. В его глазах я увидел гордость за то, что он так элегантно «решил нашу проблему». Твою проблему, Грэм. Он просто помог сложить все пазлы. Зрелищно и правдоподобно. Ганнибал удовлетворённо кивнул, и на его губах расцвела искренняя, обворожительная улыбка. Сердце предательски забилось быстрее. — Поднимется небольшой шум, но не настолько, чтобы кто-то заподозрил неладное. Несчастный случай, возможно, самоубийство. И дело закроют, — продолжал он. Я прикусил губу, опустил взгляд и стал теребить край свитера. Правдоподобная смерть. Конец. Завершение. Никаких вопросов, только ответы. — То есть, никто никогда не узнает, что произошло в моей квартире? Кроме нас с тобой? — тихо спросил я, подняв взгляд. Зрачки расширились. Боже, какой груз свалился с плеч! Если это конец кошмару… Если он избавил меня от него. От меня самого. От моей никчёмной жизни. — Никто, кроме нас с тобой. Когда он произнёс эти слова, моё сердце замерло. Его взгляд был таким спокойным и нежным. В нём была уверенность, которую мог дать только он. Во рту пересохло, воздух словно сгустился. Осознание того, что у нас есть такая тайна. Наша общая тайна. Навсегда, ведь так? Меня пронзило тепло. Чувство защищённости. И мурашки побежали по коже. Хорошо это или плохо? Я откашлялся, пытаясь взять себя в руки и не утонуть в этих ощущениях. Потянулся к чашке с кофе. Горячая жидкость немного привела в чувство. — А следы? В квартире что-нибудь осталось? — я сменил тему. Вопрос, вероятно, не менее важный, чем смерть Дракона. Сделал глоток кофе, чувствуя на себе изучающий взгляд Ганнибала. Насколько хорошо он меня понимает? Видит ли бурю, бушующую внутри? Верит ли в меня так, как я пытаюсь верить сам? — Нет. Я сделал всё возможное, чтобы там не осталось ни следа, — ответил он чётко, и в его глазах мелькнула тень. Как он это делает? Как он может так контролировать себя и в то же время рассказывать мне столько? Из моей груди вырвался тихий смешок, и я провёл рукой по подбородку. — Не думаю, что хочу знать, как ты всё это убирал… и как избавился от тела. Ганнибал тихо рассмеялся в ответ. Этот смех пробрал меня до костей. В уголках его губ играла улыбка, он слегка покачал головой и наклонился вперёд. Его парфюм коснулся моего лица. Тяжёлый мускусный аромат заполнил рот. Смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к нему? Не захлебнуться им, как океанским приливом? Бабочки его слов трепетали в моей груди. — Опыт приходит двояко: через собственные ошибки и благодаря смелости и удаче. Я сложный человек, Уилл, — произнёс он с твёрдостью, от которой по коже бежали мурашки. В золотых озёрах его зрачков плескался огонь, а внезапная близость между нами перехватила дыхание. Он играет со мной? Или просто пытается вырвать меня из плена кошмара, заставить поверить в нормальность этой чудовищной ситуации? — Из твоих уст это звучит… так чертовски просто, — вырвалось у меня, и на губах сама собой появилась дерзкая усмешка. Я не отвёл взгляда, подавшись вперёд, словно к магниту. Казалось, воздух вокруг наэлектризован. Не сейчас, Грэм! Не время для безумств. Моему мозгу нужна передышка, мне нужен контроль. Маленькими шагами… к грандиозному финалу. Ганнибал. Я. Идеальный союз. Чёрт с ним, со здравым смыслом, Грэм. — Кстати, о планах… раз уж мы заговорили об уничтожении улик, хочу завтра же умчаться в Вашингтон и покончить с переездом. Мать прислала документы, и я решил, что хватит там торчать. Сказал это, перескочив на другую тему, и поразился собственной уверенности. Возврата в Вашингтон нет, но что дальше? Неужели позволю себе и дальше паразитировать на Ганнибале? Нет! Даже думать об этом не смей! Или… Что если он предложит это сам? И признайся честно, тебе же нравится жить с ним бок о бок целыми днями? — Мне кажется, ты торопишься. Один этот разговор — уже удар по твоей психике. Не загоняй себя, Уилл. Организуем всё дистанционно. У меня есть знакомые в мувинговых компаниях. — Нет, Ганнибал. Лучше разрубить этот узел одним махом. Ценю твою заботу, но хочу сам войти в свою квартиру и сам всё решить. Один. Завтра понедельник, у тебя пациенты, ты не можешь вечно возиться со мной. Тебе тоже пора вернуться к нормальной жизни, — отрезал я. Как лицемерно указывать Ганнибалу, когда сам не можешь разобраться в себе. Но ты прав, Грэм, нам обоим нужно оставить прошлое в прошлом и перестать бояться будущего. Ганнибал прищурился, изучающе глядя на меня, и обхватил тёплую кружку своими тонкими пальцами. — Я не считаю тебя обузой, Уилл, — медленно произнёс он. — Просто думаю, что моя поддержка тебе сейчас важнее всего остального. Я яростно затряс головой. Разница между тем, как я себя воспринимаю, и тем, как видит меня Ганнибал, огромна, как бездна между раем и адом. Мне до сих пор трудно избавиться от ощущения собственной никчёмности, и эта тень, боюсь, будет преследовать меня еще долго. Но я должен вырваться из этого круга. Должен поверить в себя, пусть на секунду, ощутить свою ценность — и снова утонуть в его глазах. Потому что в них — моя свобода. — Нет, я должен. Я знаю, что будет адски тяжело. Знаю, это испытание, которое я должен пройти. Может, я и не готов, но я больше не могу так. Я не хочу захлебнуться в жалости и ненависти к себе, Ганнибал. Я не хочу просыпаться в холодном поту, видеть твоё испуганное лицо. Я хочу просыпаться по утрам отдохнувшим, свободным, счастливым, смотря в твои глаза и не видя в них тревоги. Взгляд Ганнибала смягчился, лицо расслабилось, кружка замерла в его руках. Губы приоткрылись, и меня пронзила дрожь. Не перегибаю ли я палку? Не обнажаю ли свои слабости? Не выгляжу ли я, как жалкий мальчишка, умоляющий о любви и внимании? Неужели он видит во мне только того Уилла Грэма, что готов на всё ради лайков и денег? Чёрт возьми, Грэм, а что он ещё должен увидеть? Может, что-то большее? Возможность перемен? Шанс на будущее? — Уилл… Я даже не знаю, что сказать, — прошептал он. Его голос был тише обычного, и я снова пытался прочитать его мысли, но видел лишь бездонную пропасть. Падение в неё — это конец или всего лишь ещё один шаг к счастью? Но сердце подсказывает, что я на правильном пути. Тепло, надежда, ощущение покоя, когда я с ним… Когда он рассказывает о себе, помогает мне увидеть себя другим… Это ведь не только в моей голове? Я чувствую это кожей. — Ничего не говори. Всего, что ты сделал для меня за эти дни, более чем достаточно. Даже слишком много, — ответил я почти шёпотом, глядя на него из-под ресниц. Снова чувствую, как глаза застилает пелена, как внутри меня клокочет буря. Ганнибал вздохнул, покачал головой и отнял руку от кружки, положив ладонь на стол. Я, не раздумывая, взял его за руку. Связаны, вместе, едины. Он крепко сжал мои пальцы, и по телу пробежала дрожь. А этот взгляд… Боже, этот взгляд поглотил меня целиком. — Я сделаю всё, чтобы тебе стало лучше, дорогой мой, — прошептал он, и сердце болезненно сжалось. Его большой палец нежно коснулся тыльной стороны моей ладони. — Но пообещай мне, что вернёшься завтра вечером. Можешь оставить здесь свои вещи, пока мы не найдём тебе новое жильё или пока ты не решишь, чем хочешь заниматься… — в его голосе прозвучала неуверенность и какая-то едва уловимая боль. Неужели он боится, что я не вернусь? Неужели он действительно боится за меня? — И возьми с собой телефон. Чтобы ты мог позвонить, если станет совсем плохо. Я буду… Я не дал ему договорить. Не мог выдержать его взгляда. Должен показать ему, что я настроен серьёзно. С ним. С нами. С моей грёбаной травмой. Рванувшись вперёд, я преодолел разделяющее нас расстояние, поднялся со стула, и когда наконец почувствовал его губы на своих, я снова ощутил себя целым. Мир замер. Сначала Ганнибал отреагировал на поцелуй с замешательством. Его тело напряглось, но потом он расслабился, и я взобрался к нему на колени, не отрываясь от этих губ. Спасительные руки обвили мою талию, поползли вверх по спине, вцепились в волосы. Наши языки снова сплелись в диком танце, никакого стеснения, никакой осторожности — к чёрту! Только голод, первобытное желание, безудержность. Его зубы слегка прикусили мою нижнюю губу, терзая и лаская её. Стоны вырывались из моей груди прямо в его рот. В голове бушевал хаос. Демоны вопили, заставляя слышать призрачные голоса, но Ганнибал прижимал меня к себе, заглушая их, окутывая коконом страсти и надежды. И как бы ни была тяжела эта борьба, я хотел только его губ, его рук на своём теле… И его рядом, в своей жизни. Задыхаясь, мы отстранились друг от друга. Казалось, прошла вечность. Жар растекался по венам, джинсы непристойно и болезненно обтягивали напрягшийся член. Я чувствовал, как пульсирует кровь в висках, и знал, что Ганнибал ощущает то же самое. Мои пальцы вцепились в его водолазку. Хотелось сорвать её, провести ногтями по его нежной коже. Но пока — нельзя. Каким бы сильным ни было искушение, сейчас важнее терпение и полное освобождение от прошлого. К чёрту, Грэм, к чёрту всё это дерьмо. Он хочет тебя, ты хочешь его — чего ты ждёшь? Чтобы между нами не осталось секретов. Чтобы в моей голове больше не было ничего, что могло бы вернуть меня в ту тёмную комнату с кандалами, маской и наркотиками. Чтобы остались только мы. — Спасибо, Ганнибал, — прошептал я, уткнувшись в его шею, вдыхая его запах. Вдыхая его возбуждение и тепло, надеясь, что мне больше никогда не придётся вдыхать ничего другого. По коже бежали мурашки, тело била дрожь. Он обнимал меня так крепко, будто защищал от всего мира, и от этого на глаза навернулись слёзы. Было так болезненно и так правильно — просто быть рядом с ним, ничего не требуя взамен. Не требовать большего ни от него, ни от себя. — О, Уилл, ты не перестаёшь меня удивлять.

***

Остаток воскресенья мы провели за тихими занятиями: чтением и рисованием. Ганнибал творил с углём чудеса, и всякий раз, когда я отрывался от книги, чтобы размять ноги, на листе бумаги всё отчётливее проступало здание. Монументальное, завораживающее. Я даже представить себе не мог, каким шедевром это станет, когда он закончит. Что это за место? Какое здание он рисует? Я сдержался и не стал спрашивать, просто наблюдал, как он сосредоточенно наносит штрих за штрихом на тонкий лист. Он словно соткан из света — нереальный, как мираж. И этот мираж — моё сердце. Вечером мы, как обычно, готовили ужин вместе. Но что-то изменилось. После нашего утреннего разговора в воздухе повисло какое-то особенное спокойствие. И это ощущал не только я, но и Ганнибал. Образ дракона, предстоящая поездка в Вашингтон — всё это больше не давило на виски, не преследовало меня. Я порхал по кухне, как бабочка, нарезая овощи под классическую музыку, которую так любил Ганнибал. Почти идеальная картина. Нормальность. Стабильность. Структура. Мы стали чаще касаться друг друга — более смело, более откровенно. Случайные прикосновения плечами, бёдрами, пальцами, которые задерживались чуть дольше, чем следовало. А когда Ганнибал обнял меня сзади, чтобы показать, как правильно резать лук, я понял — лёд тронулся. Сомнения ещё не исчезли, но трещины начали зарастать, мы становились ближе. И от каждого прикосновения тело пронзала дрожь, словно наши поцелуи сделали кожу в десять раз чувствительнее. Вечером, проводив меня в спальню, я думал, что он, как и всегда, уйдёт. Я залез под ледяное одеяло, и во мне снова вспыхнула надежда — а вдруг он останется? Вдруг не исчезнет, как в прошлые ночи? Но даже если он уйдёт, я буду спать спокойнее, чем все эти дни и недели. Это осознание принесло облегчение и помогло справиться с тоской. Но он не ушёл. Он остался. Остался на всю ночь. И пока его сильные руки обнимали мое измученное тело, а губы касались волос нежными поцелуями, пока в ушах звучали непонятные слова на чужом языке, я перестал бояться. Перестал бояться, что мне не удастся начать новую жизнь — с ним рядом. Потому что никакие тени, никакие демоны больше не властны надо мной. Я больше не позволю им сковывать меня. И никто больше не будет иметь надо мной такой власти, как я сам. Мое счастье, моя жизнь — наконец-то снова в моих — в наших — руках. Идеально. Нормальность. Стабильность. Структура.

***

Настал понедельник. Обычный день для миллионов людей: работа, отпуск, планы на ужин. Но не для меня и не для Ганнибала. Когда он протянул мне ключи от своего чёрного «Бентли», а я засунул свои в рюкзак — вместе с телефоном, кошельком, термосом и обедом, собранным с особой тщательностью, — мы оба поняли: то, что для любого другого — обычный поход домой, для меня — чуть ли не восхождение на Эверест. Но я решился. Успел сказать «до свидания», заглянуть в его встревоженные глаза, коснуться губами его щеки и отвернуться с натянутой улыбкой, чтобы войти в эту проклятую дверь. Лучше бы взял машину напрокат. Да лучше бы на автобусе поехал! Но вместо этого мне пришлось гнать через Балтимор на этой роскошной тачке и потом тащиться по шоссе в пробке. Одно только кожаное рулевое колесо с подогревом стоит как целое состояние, но даже оно не помогло мне расслабиться по дороге в Вашингтон. И осознание того, что эта машина неделю назад вытащила меня из ада, тоже не добавляло оптимизма. Вспотевший и с раскалывающейся головой, я добрался до своей квартиры, припарковался и сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем вылезти из салона и медленно поплестись к входной двери. Я смогу. Я должен это сделать. Соберись, Грэм! Вдохни, выдохни, пройди через эту дверь, забери нужное и уходи. Но всё не так просто. Никогда не бывает. Глубоко вздохнув, я открыл дверь. В нос ударил резкий запах дезинфекции. Ганнибал постарался на славу. Даже проверять не нужно. Сердце бешено колотилось в груди, дыхание сбилось. Я переступил порог с рюкзаком и закрыл дверь. В ушах шумели машины. Но чем дольше я ждал, чем внимательнее прислушивался к тишине, тем отчётливее слышал что-то ещё. Что-то знакомое и до боли пугающее. Ноги подкосились, по телу пробежала дрожь, на лбу выступил холодный пот. Тик. Так. Тик. Так. Тихий стук кухонных часов эхом отдавался в каждом уголке тела, заставляя меня дрожать. Дыши, Грэм! Дыши! Просто вдохни и выдохни. Это всего лишь часы. Проклятые часы! Я хотел убедить себя, что это всего лишь предмет, лишённый всякого смысла, но чем дольше они тикали, тем сильнее сжимались стены, тем тяжелее становился воздух, и я неустанно моргал, пытаясь прогнать кошмар. Бесполезно. — ЧТО ТЫ ТАК ЗАЕРЗАЛ, А? Я вздрогнул, запрокинул голову, посмотрел на закрытую дверь. Никакого дракона, никаких чудовищ. Здесь никого нет, Уилл, расслабься. Но я не доверял себе. Не доверял своим мыслям. Собрав всю волю в кулак, я вошёл в квартиру. Ошалело осматривал комнаты, проверяя, всё ли безопасно. Ожидал увидеть кровь, насилие, чистый ужас. Но ничего не было. Всё было так же, как неделю назад. — ОН ВИДЕЛ ТЕБЯ! С НИМ! Снова вздрогнув, я крутанулся на месте. Почувствовал, как по шее пробегает холодок. Оглядывал полки, стены, потолок, мебель. Дыхание сбивалось, паника захлёстывала. Разум заполонили пугающие голоса и образы, снова и снова тянущие ко дну. Голова закружилась. Я выбежал из спальни, захлопнув дверь, прислонился вспотевшей спиной к косяку. Рюкзак больно давил, но это ощущение, по крайней мере, было реальным. Словно это был якорь, последняя соломинка, я поднял запястье и уставился на серебряные часы на своём бледном запястье. Розовые рубцы ещё виднелись. Изучал циферблат, сосредоточившись на движущихся стрелках. Стараясь дышать глубже и медленнее. — Сейчас десять двадцать две. Я в Вашингтоне, округ Колумбия… — пробормотал я, но тут же замолчал. — О, ХВАТИТ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ! «ДЕСЯТЬ ДВАДЦАТЬ ДВЕ, БЛА-БЛА-БЛА…» КОМУ ЭТО ПОМОЖЕТ? Нет! Нет, Грэм, прекрати! Соберись! Сейчас 10:22. Ты в Вашингтоне, в чёртовом округе Колумбия. Дыши! Дыши, Уилл! Горячие слёзы жгли глаза. Я сжимал веки изо всех сил, пытаясь заглушить голоса и заставить себя смотреть на часы. Но чем сильнее старался, тем быстрее чёрные верёвки обвивались вокруг запястья, сдавливали горло. Меня вот-вот стошнит. В нос ударил горький запах кожи и пота. — Меня зовут Уилл Грэм, — пробормотал я. Всё тело тряслось. Длинные, костлявые пальцы тянулись ко мне, воздух становился разрежённым. Тебя зовут Уилл, мать твою, Грэм! Успокойся! Это нереально! — О, КАК ЖЕ ПРЕКРАСНО ТЫ СТРАДАЛ, МОЙ МАЛЕНЬКИЙ ЯГНЁНОК. КАК СЛАДКО ЗВУЧАЛА ТВОЯ БОЛЬ! — Меня зовут Уилл Грэм, и всё это — неправда! — продолжал я всхлипывать, качая головой, прижимая кулаки ко лбу, ощущая ледяные костяшки на своей горящей коже. Это не настоящий Дракон, он мёртв. Его убил Ганнибал. Его больше нет. Он не причинит тебе боль. — Всё это не по-настоящему, — твердил я снова и снова, вздрагивая, когда его голос звучал совсем рядом. — Я О-О-ОЧЕНЬ НАСТОЯЩИЙ, ОЗОРНИК. Я закрыл глаза. Провалился во тьму. Во тьму, которая накрыла меня, как и несколько дней назад. Меня схватили, крепко прижали к себе. Лицо Ганнибала, полное нежности, нависло надо мной. В его карих глазах — не просто цвет, а плавящееся золото, в котором можно раствориться. Там безопасность, там защита, там опора, когда я лечу в пропасть. Драконий вой в голове затих, сердце перестало бешено колотиться. Вспомнил… Вся эта проклятая неделя! Каждый его взгляд, каждое слово, звучащее как ласка. Каждый миг, что сближал нас, дарил доверие, вытаскивал из этой тьмы… — Господи… — шепчу сорванным голосом, — меня зовут Уилл Грэм! Я в своей квартире, понял? В своей! Дракон… Мёртв! Сдох, к чертям собачьим! Я выжил! Ганнибал… Он жив! И это… Это всё не реально! Крик застревает в горле, но становится легче. Хоть немного. Отпустить эту гнилую ненависть, страх, бессилие… Я делаю правильно. Это… единственное, что имеет смысл. Слёзы, как кислота, разъедают глаза. Отрываюсь от стены, шатаюсь к кухне. В голове, как эхо, мерзкий смех дракона. Рука тянется к часам. Зубы сжаты до хруста. Тиканье… Оно снова пронзает мозг. Нет… Довольно! Довольно лжи! Довольно страха! Хватит притворяться тем, кем я никогда не стану! К чёрту моих родителей! Всех тех, кто меня не видит, не любит, использует, кто меня предал! Хватит думать, что я… Ничто! Грохот! Звон! Разлетаются осколки. Часы взорвались на полу, как мой разум. Как моё сердце. И… Тишина. Оглушительная, прекрасная тишина. Истерический смех вырывается из груди. Падаю на пол, прямо на осколки. Смеюсь до слёз, закрываю лицо руками. Чувствую, как стекло режет кожу, но это неважно. Оно тонет в океане чувств, что захлёстывают меня. Они рвут меня на части и… дарят силу. Просто есть. Как я сейчас. Как Ганнибал, который наверняка сейчас с каким-нибудь пациентом и… может быть… думает обо мне. Как эта невысказанная, но такая осязаемая связь между нами. Она реальнее, чем моё дыхание, моя кровь, эти проклятые осколки, моё прошлое… И моё будущее. Впервые… Впервые в жизни я чувствую себя сильным. По-настоящему.

***

Через пару часов, набив сумки самым необходимым, я затолкал их в просторный багажник «Бентли». Старался не думать о том, что пару дней назад там лежало нечто совсем другое, не книги и шмотки, а… мертвечина. Хватит об этом. Наскоро нацарапал заявление об освобождении квартиры и отправил его идиоту-арендодателю и мамочке. Глубокий вдох — и уставился в поганые уведомления с LiveLust. Что-то жгучее вспыхнуло в венах, смесь мерзости и… возбуждения? Открыл этот гнойный сайт, зашёл в свой профиль и пялился в экран. Никаких подсказок. Никаких советов, как раньше давал… Ганнибал. Но теперь я сам себе гуру. Сам решаю, что делать. Сам всё контролирую. И, чёрт возьми, лучше всех знаю, что мне нужно. Пара кликов, и TheBoyN3xtDoor больше нет. Никаких похотливых рож в камеру. Никакой мерзкой рекламы. Никаких голодных взглядов, пожирающих меня. Аккаунт удалён. Навсегда. Без права на восстановление. В последний раз обошёл квартиру. Всё ли забрал? Не нужно ли ещё что-нибудь выбросить? Покалывание в пальцах. Снова в спальне. Это место больше ничего не значит. Только комод. Там… кое-что лежит. Вещи, которые никто не должен видеть. Тем более — трогать. Улыбка натянута. Превозмогаю дрожь в коленях. Подхожу к комоду, открываю первый ящик. Кайф. Пустота в голове. Облегчение. Огонь в груди, который разливается по всему телу, согревает кончики пальцев… и живот. Там бабочки. Они рвутся к Ганнибалу. Готовы к следующему шагу. К нашему общему… — Надеюсь, вы любите сюрпризы, доктор Лектер.