LiveLust.com

— Соберись, Уилл. Просто вдохни. Широкий конец поверх узкого, — прошептал я своему отражению, гипнотизируя гигантское зеркало раздевалки. В пятый раз я мучил темно-зелёный шелк, едва мерцающий под лампами. Ноздри раздувались от ярости, когда узел в очередной раз превращался в бесформенный комок. Я с рычанием отпустил ткань. Это всего лишь ужин. Чёртов семейный ужин с родителями. — Если бы всё было так просто, — бросил я в пустоту и предпринял шестую попытку. Перехлёст, петля, оборот… и снова тупик. Жалкое зрелище, Грэм. Убогое — под стать твоему поведению на прошлой неделе. Я бросил галстук, вышел из гардеробной и рухнул на идеально застеленную кровать. Сжал голову ладонями, пытаясь унять гул в висках. Остаток выходных с Ганнибалом был болезненно прекрасным, пьянящим. Я заставлял себя не думать о плохом, впитывая каждую секунду. Мы больше не касались темы того видео. Я трусливо надеялся, что из-за наркотиков и зашкаливающих эндорфинов он принял всё за невинную игру, за новую грань нашей близости. Признать, что он разглядел в тех кадрах ту же тьму, что и я, было выше моих сил. Проще забиться в угол и ждать, пока этот радужный пузырь лопнет. Я ведь заслужил это, верно? Из-за того, какой я есть. Возможно, я в принципе не приспособлен для отношений, где есть уважение и равенство. С моим-то прошлым, с моими-то генами. И вот они — «авторы» этих генов. Меньше чем через час они будут стоять на пороге, сияя фальшивыми улыбками. Будут делать вид, что ничего не произошло, что ваза не разбита вдребезги. Это бесило. Злость закипала во мне: на самого себя за то, что согласился на этот фарс; на свои руки, не способные совладать с виндзорским узлом; на то, что Ганнибал сейчас один возится с меню, пока я тону в собственных мыслях. И больше всего — на эту проклятую тайну, которая жрала меня изнутри. Я резко встал, подошел к зеркалу и впился взглядом в мужчину в сером костюме. Ткань безупречно облегала фигуру, я выглядел старше, солиднее, но за этим лоском дрожало отчаяние. Пальцы, подгоняемые тихой яростью, наконец послушались. Узел затянулся под воротником белой рубашки — туго, почти как удавка. Я поправил пиджак, оправил манжеты. Так-то лучше, Грэм. Надень маску, запри мысли в подвал и иди помогать Ганнибалу. Я коротко кивнул своему отражению и вышел за дверь, вниз по лестнице. Аромат специй, жареного мяса и тёрпкого вина ударил в нос, заставляя рот наполниться слюной. Я в последний раз обошел дом, проверяя каждый угол. Последние шесть дней я только и делал, что тёр, чистил и драил всё вокруг, пока кожа на пальцах не трескалась. Ганнибал молча наблюдал, как я заливал ранки антисептиком, и я кожей чувствовал его невысказанные слова. Но толку-то? Будто разговор мог что-то изменить. Будто он мог понять, а мне — стать легче. Идиот. Ты не заслуживаешь ни секунды его жизни, Грэм, и ты это знаешь. Я глубоко засунул руки в карманы брюк и сжал кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. Если бы не скорый приход родителей, я бы давил сильнее — до глубоких шрамов, которые остались бы со мной навсегда. Как клеймо того, что я неисправим. — Уилл? Голос Ганнибала за спиной заставил меня вздрогнуть. Я обернулся. Он стоял посреди гостиной: без пиджака, рукава тёмно-серой рубашки закатаны до локтей, поверх брюк повязан белоснежный фартук. На губах играла едва уловимая улыбка, а тёплые глаза изучали меня с нескрываемым интересом. — Костюм сидит на тебе поистине безупречно, — заметил он, задержав взгляд на моей фигуре. Я заставил себя улыбнуться, разжал кулаки и вынул руки из карманов. — Могу сказать то же самое, хотя фартук меня чертовски заводит, — поддразнил я его. Сделав шаг навстречу, я провел кончиками пальцев по белой ткани и невесомо коснулся его губ поцелуем. Он видел, как меня трясет от нервов, но подыгрывал. В груди привычно столкнулись волна благодарности и едкое чувство вины. — К сожалению, я не смогу носить его весь вечер, мой дорогой, — мелодично произнёс он. За его спокойствием я угадывал напряжение. Только доктор Лектер умел прятать его за маской безупречности лучше, чем сопливый юнец, дрожащий перед встречей с родителями. — На самом деле, я хотел попросить тебя подготовить вино и еще раз проверить столовую. Думаю, Виктория и Джозеф будут вовремя, и… — И всё должно быть идеально, как и подобает доктору Ганнибалу Лектеру, — закончил я за него. В его глазах вспыхнул предостерегающий блеск, а уголок рта дернулся. — Как и подобает Уильяму Грэму, который тоже живет в этом доме, — властно парировал он. Я глубоко вздохнул и склонил голову набок, разглаживая лацканы пиджака. — А я-то думал, что я просто заглянул на огонёк сюда. Я наслаждался тем, как в его взгляде разгорается огонь. На миг мелькнула безумная мысль: к чёрту ужин, к чёрту родителей. Заняться с ним любовью прямо здесь, на столе, пока искры из глаз не посыплются и весь мир не перестанет существовать. Но видение растаяло. Бегство — не выход, Грэм. Пора смотреть в лицо тому, на что ты сам подписался. — Если ты хочешь, чтобы я передумал и вёл себя иначе, я так и сделаю, Уилл. Я обещал быть твоей опорой, и это не изменится. Тебе нужно только сказать — и мы проведём этот вечер вдвоём, — серьезно произнёс он. В его голосе больше не было игры, только искренность. Я облизнул сухие губы, отвел взгляд и медленно кивнул. — Я знаю, Ганнибал. Знаю, что ты рядом и делаешь всё ради моего комфорта. Но это не твои родители, а мои. Я хочу, чтобы они видели, кем я стал благодаря тебе. Я счастлив с той самой секунды, как ты вошел в мою жизнь, — я поймал его взгляд, стараясь вложить в слова всю возможную твердость. — И что бы они ни несли, что бы ни думали — это ничего не изменит. Я люблю тебя. Я улыбнулся — на этот раз искренне и тепло — и закрепил сказанное поцелуем. В нем была вся та нежность, что скопилась внутри, вся та преданность, которую я так долго не решался выплеснуть. Что бы я ни творил, как бы глубоко ни зарывался в свои мысли, это чувство оставалось единственной константой. Моей единственной правдой. Всегда. Ганнибал отстранился, его губы растянулись в многозначительной улыбке, в которой хищно блеснули зубы. — Хорошо, Уилл. Помни: я люблю тебя и не отступлю от тебя ни на шаг. Пойдём, они вот-вот будут. Он взял меня за руку и вывел из гостиной, где уютно и совершенно неуместно потрескивали дрова в камине. По венам снова полоснул холод. Я был благодарен судьбе за то, что мне нужно было открыть вино, расставить приборы и в сотый раз поправить салфетки — эта механическая работа помогала не задохнуться. Тревожный звонок разрезал тишину. Они здесь. Чёрт возьми, они правда приехали. Я вышел в коридор, чувствуя себя дерганой марионеткой. Пальцы нервно путались в кудрях, пытаясь придать им хоть какой-то вид. В этот момент из кухни показался Ганнибал. Фартук исчез, теперь на нем был безупречный бордовый пиджак. Его понимающий взгляд встретился с моим. Пульс, только что зашкаливавший, начал выравниваться. Ганнибал был моей точкой опоры. Человеком, который видел во мне не сломленного калеку, а нечто гораздо большее. — Готов? — мягко спросил он. Я выдавил ответную улыбку и кивнул. Последний глубокий вдох. Это просто ужин. Просто родители. Всё закончится быстрее, чем я думаю. — Готов, — выдохнул я. Мы подошли к массивной дубовой двери. Я чуть приотстал, прячась за широкую спину Ганнибала. Он бросил на меня последний взгляд, полный любви и поддержки, и потянул за ручку. Дверь распахнулась. На пороге стояла мать. На ней было облегающее тёмно-коричневое платье с открытым плечом, а сверху наброшено тяжёлое меховое манто глубокого винного цвета. Тёмно-каштановые волосы были стянуты в высокий хвост, подчеркивая острые черты лица. Вокруг её глаз залегли тени, отчего их пронзительная голубизна казалась почти сверхъестественной. На ее губах расцвела широкая, пугающе искренняя улыбка. Спустя вечность её мелодичный голос заполнил пространство, вырывая меня из оцепенения. — О, Ганнибал, здравствуй! — пропела мать. Ганнибал ответил учтивым поклоном, перехватил её руку и запечатлел поцелуй на тыльной стороне ладони. Щёки матери тут же вспыхнули румянцем, глаза лихорадочно заблестели. — Добрый вечер, Виктория, — произнес он, мягко отпуская её руку, и повернулся к отцу. Отец выглядел как с обложки журнала: безупречный кремовый костюм, на плечах — пальто в тон материнскому платью. В его каштановых волосах благородно проглядывала седина, а ухоженная борода обрамляла лицо. За стёклами очков в роговой оправе светились зелёные глаза, губы растянулись в довольной улыбке. — Джозеф, добро пожаловать, — Ганнибал крепко пожал ему руку. Мать прильнула к плечу мужа, звонко рассмеялась и снова стрельнула взглядом в сторону Ганнибала. — Вы истинный джентльмен, доктор, — кокетливо заметила она. — Поддерживаю, — кивнул отец. — Добрый вечер, Ганнибал, и спасибо за приглашение. Всё это время я оставался для них пустым местом — привычная роль, которую я играл всю жизнь. Я инстинктивно придвинулся к Ганнибалу, ища спасения за его широкой спиной, ставшей моим барьером. Он едва заметно повернулся, давая мне обзор, но не выпуская из своего защитного кокона. Мать продолжала щебетать, даже не заметив нашей близости. — Да, Ганнибал, мы были так рады твоему письму и… — её взгляд наконец зацепился за меня. Лазурные глаза расширились, а улыбка стала еще более натянутой и глянцевой. Она слегка вытянула шею, сканируя меня с ног до головы. Ганнибал отступил на дюйм. «Не уходи, пожалуйста», — взмолился я про себя. — О, Уильям, милый! Ты уже здесь? Где ты раздобыл этот костюм? Серый тебе невероятно идет. Как обычно, первое, что она заметила — тряпки. Я выдавил из себя подобие улыбки. Короткий взгляд на Ганнибала — он смотрел на меня с бесконечным теплом — и я снова уставился на родителей. — Привет, мам. Привет, пап. Я… ну, я был неподалеку. А костюм, я просто… — слова застревали в горле. Сердце колотилось в рёбра. Нервы плавились, смешиваясь с глухой яростью. Я слишком хорошо помнил наш последний разговор. Помнил, как отец выставлял меня напоказ в опере, словно породистую скотину, хвастаясь «замечательным сыном», хотя на самом деле всегда считал меня своим главным провалом. Ганнибал пришел на помощь прежде, чем родители успели окончательно придавить меня своими взглядами. Я был благодарен ему до дрожи. — Проходите же в дом. Виктория, я обязан узнать, какой дизайнер создал это потрясающее платье. После тебя, — Ганнибал обворожительно улыбнулся, и мать тут же забыла о моем существовании, расплываясь в ответной любезности. Она проплыла мимо него, ведя за собой отца. Я снова стал деталью интерьера — привычно и буднично. — О, Ганнибал, ты мне льстишь! — хихикнула она. — Это последняя коллекция Оскара де ла Ренты из Милана. Я просто не могла пройти мимо. Уверена, ты понимаешь меня лучше, чем мой муж. Она бросила на отца короткий укоризненный взгляд и остановилась у вешалки. Ганнибал негромко усмехнулся. — Я бы никогда не усомнился в чувстве стиля Джозефа. В конце концов, у нас один портной, — заметил он, помогая матери снять меховое манто. Отец довольно рассмеялся, принимая комплимент как должное. Ганнибал действовал как идеальный хозяин: обходительный, внимательный, безупречный. Он принял пальто у отца, аккуратно вешая вещи на плечики. Я же чувствовал себя забытой подставкой для зонтов, пылящейся в углу без всякой пользы. — Поездка была приятной? — осведомился Ганнибал. — О да, на новых электрокарах путь превращается в полет! Но прости, Ганнибал, я должна сначала обнять сына. Мы так давно тебя не видели, милый! Мать внезапно вспомнила о моем существовании. Не успел я и глазом моргнуть, как она пронеслась мимо Ганнибала и буквально набросилась на меня. Руки сомкнулись в удушающем объятии. Внутри всё вскипело, мышцы мгновенно окаменели. Любые чужие прикосновения, кроме прикосновений Ганнибала, я переносил как пытку. Какой сюрприз, Грэм. С чего бы это, а? — Не так уж и давно, мам, — пробормотал я, осторожно, но твердо высвобождаясь. Я бы всё отдал, чтобы сейчас оказаться в объятиях Ганнибала, а их обоих заставить раствориться в воздухе. Её улыбка чуть померкла, она вгляделась в моё лицо — наверняка холодное и непроницаемое. — Прошло три месяца с тех пор, как ты съехал, Уильям! Где ты теперь живешь? Что с работой? Лоуренс жаловался, что ты не выходишь на связь. Он был так разочарован, что не получил ответа после той встречи в опере, — начала она сыпать упреками. Отец подошел ближе и похлопал меня по плечу — небрежно, как надоевшего питомца. — Виктория, брось. Он наверняка выбрал должность посолиднее. В тот вечер у нашего сына было столько блестящих предложений. Говорить обо мне в третьем лице, пока я стою прямо перед ними… Мне стоило колоссальных усилий не закатить глаза. Конечно, их интересовала только карьера. Работа, которой у меня не было и которую я в жизни не принял бы от сомнительных дружков отца. Ганнибал подошел и собственнически положил руку мне на спину. Этот жест подействовал как транквилизатор. Дыхание выровнялось. Он был здесь. Он был моим якорем. Мать, кажется, заметила его жест, но не подала виду. Она тут же переключилась на отца, а затем ожгла меня взглядом, в котором сквозило притворное любопытство. — Да-да, Джозеф, расскажешь об этом позже, дорогой. Ганнибал, я в полном восторге от твоего дома! Передай мой нижайший поклон своему дизайнеру, — её цепкие голубые глаза принялись сканировать коридор, выискивая изъяны среди картин и статуй. Ганнибал слегка склонил голову, и его рука соскользнула с моей спины. — Боюсь, за весь этот «дизайн» в ответе только я. Но благодарю за комплимент. Проходите же в столовую. Уилл уже подобрал вино к первому блюду и сейчас его разольет. А мне нужно ненадолго отлучиться на кухню. Его намек на мой истинный статус в этом доме был почти вызывающим, но родители, ослеплённые блеском обстановки, ничего не поняли. Они лишь вежливо закивали, а у меня от одной мысли о том, что я остаюсь с ними один на один, подогнулись колени. — О, Ганнибал, здесь уже пахнет божественно! — воскликнул отец, подаваясь вперед. В его глазах заплясали игривые искорки. — Надеюсь, сегодня будет твой легендарный десерт и тот уникальный бренди? Ганнибал ответил ему той безупречно-любезной улыбкой, от которой меня слегка мутило — так легко он принимал правила этой фальшивой игры. — Меню — это тайна, Джозеф. Раскрою карты — и сюрприз будет испорчен. Но я посмотрю, что можно сделать. Отец довольно хмыкнул. Я вздрогнул, когда ладонь Ганнибала снова легла мне на плечо. Короткое, властное сжатие заставило меня поднять на него взгляд. — Уилл? — его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалось предостережение. Я сглотнул. Нужно дышать. Нужно играть свою роль. Не разочаровывать его, не выпадать из образа, просто пережить эти несколько часов. Соберись, Грэм. — Проводишь родителей в столовую? — он снова пальцы на моём плече. Я выдавил подобие улыбки, расправил плечи и кивнул. В его глазах промелькнуло удовлетворение. — Конечно. Прошу за мной. Ганнибал ушел на кухню, а я повел родителей в столовую. Не прошло и пары секунд, как мать снова взялась за старое: — О, милый, я так рада, что мы наконец собрались. Ты стал совсем другим… Будто наконец-то выбрался из своей скорлупы, правда, Джозеф? У тебя ведь всё хорошо? Должно быть, дело в новой работе! Опять эта чёртова работа. Я глубоко вздохнул, когда мы вошли в комнату. Указал им на стулья напротив наших с Ганнибалом мест и потянулся к графину с густым тёмным мерло. — Да… мне стало гораздо лучше с тех пор, как… обстоятельства изменились, — голос предательски дрогнул, пока я наполнял бокал матери. — Должен признаться, Уильям, я был крайне удивлен, что Ганнибал так быстро тебя разыскал, — заметил отец, расстегивая пиджак и усаживаясь. — Не думал, что после того вечера в опере вы продолжите общение. Я старательно избегал его взгляда, сосредоточившись на тонкой струйке вина, наполняющей его бокал. — Наверное, Ганнибал предложил тебе место? Так вот оно что — ты теперь на него работаешь? Это всё объясняет: и костюм, и лоск. Я сразу поняла, что его выбирал Лектер. У этого человека вкус куда тоньше твоего, будем честны. За тебя! Слова сыпались градом. В глазах матери вспыхнул азартный огонек — не гордости, а облегчения от того, что «проблемного» сына пристроили в хорошие руки. — За нас! — пробасил отец, салютуя бокалом. Я выдавил ответный кивок. Хрустальный звон бокалов показался мне грохотом лавины. Две пары глаз впились в меня, ожидая, что я начну лебезить и благодарить. Внутри всё сжалось в тугой узел. Я чувствовал, как костяшки пальцев, сжимающих ножку бокала, белеют от напряжения. — Я проверю, как там закуски, — бросил я, ставя вино на стол с такой силой, что оно едва не выплеснулось. Я уже сделал шаг к двери, но отец звонко щёлкнул языком. Звук хлестнул по нервам. В памяти мгновенно всплыло, как его длинные пальцы били меня по рукам — в наказание за отпечатки на полировке его машины или за беспорядок в его идеально разложенных письмах. Я замер, пригвождённый к месту. — Ты сегодня официант или гость, Уильям? — его голос был ледяным и сухим. — Уверен, опыта Ганнибала хватит, чтобы справиться с обязанностями хозяина. Сядь, сынок. Я опустился на стул, уставившись на цветочную композицию в центре стола, лишь бы не видеть его сурового взгляда. — Вот именно, милый, — подхватила мать, и в её голосе зазвучал приторный упрек. — И скажи наконец, почему ты не выходил на связь? Я места себе не находила от тревоги после того, как ты уехал из Вашингтона. Никто не знал, где ты и на что живешь! «Места себе не находила», как же. Я сжал кулаки под столом, стискивая зубы до скрипа. Чушь собачья. Я поднял взгляд, прямо в её лазурные глаза, удивляясь твердости собственного голоса: — Ты тоже мне не писала, мам. А когда отец отобрал квартиру и аннулировал страховку, я решил, что пора начинать с чистого листа. Самому. На свои деньги. Отец разразился раскатистым смехом. Он обхватил бокал ладонью и весело посмотрел на меня, прежде чем приложиться к вину. Он смеялся надо мной. Мой собственный отец выставлял меня на смех. Презрение захлестнуло меня, щёки обожгло багровым цветом. — О, посмотрите на него! Герой-одиночка! — он приложился к бокалу, глядя на меня с нескрываемым презрением. — На какие же «свои» средства ты живешь? Неужели нашел дурака, который готов платить за твою меланхолию? Нас с матерью тошнит от твоего эгоизма, Уилл. Мы пытались выбить из тебя эту дурь, заставить быть мужчиной, а ты ведёшь себя как обиженная девка. — Да, конечно, пап, — выдавил я сквозь стиснутые зубы, снова впиваясь ногтями в ладони. Я резко развернулся к выходу из столовой. — Уверен, Ганнибалу не помешает помощь — извините. Я добавил последнее слово сухо, почти издевательски, и двинулся вперед, пытаясь подавить нарастающий гнев, который грозил взорваться. — Уильям?! — прогремел разъярённый голос отца. Не реагируй, Грэм. Просто иди. — Джозеф, пожалуйста… — вмешался более мягкий голос матери, но я остановился только тогда, когда вышел в коридор. Боль от стиснутых кулаков поднималась по рукам. Я отчаянно хотел, чтобы ногти расцарапали кожу. Боль — это хорошо, верно? Боль проясняла мысли, особенно когда они были всего в комнате от меня, и я слышал каждое их слово. — Нет, Виктория, он безнадёжен. В нём нет ни капли породы. Он думает, что мир — это благотворительный вечер, где ему всё положено по праву рождения. И, кроме того, он не может так себя вести с нами, мы его родители! Отец был в ярости. — Я знаю, дорогой, знаю, — мягко отвечала мать. — Но, возможно, он уже чего-то добился сам, кто знает? Успокойся и дай мне с ним поговорить, хорошо? Выпей ещё вина — оно просто потрясающее! О, если бы вы только знали, чего мне удалось добиться, не прося ни у кого из вас ни о чем. Моё тело двигалось само по себе, всё быстрее и быстрее, скользя по коридору к кухне, и остановилось только когда я оказался лицом к лицу с Ганнибалом, который смотрел на меня с недоумением и тревогой. — Всё в порядке, мой дорогой? — мягко спросил Ганнибал, с присущей ему тщательностью доводя до совершенства последний штрих закуски. Я перевёл взгляд на тарелки перед ним, но всё, что я видел, — это кровь, ненависть, гнев и беспомощного юношу, который не мог провести и пяти минут наедине с родителями. — Нет, конечно, нет, — огрызнулся я, только сейчас осознав, что до боли прикусил губу. Я вздрогнул, когда холодный голос Ганнибала прервал мои сумбурные мысли. — Уилл, посмотри на меня, — попросил он. Я поднял взгляд и встретился с его обеспокоенными глазами, которые ненадолго задержались на моих сжатых кулаках. Словно кто-то потянул за невидимые нити, удерживавшие меня в напряжении, я разжал кулаки. Новая острая боль пронзила пальцы, и я сглотнул. — Я здесь, Уилл. Слышишь меня? — Ганнибал подошел вплотную. — Сейчас мы выйдем к ним, и я не отступлю от тебя ни на шаг. Поверь, в моем присутствии они будут выбирать выражения. Его голос обволакивал, пробиваясь сквозь ледяную корку, которой я покрылся с головы до ног. Я чувствовал себя запертым в железной клетке — ни выхода, ни надежды на глоток чистого воздуха. Гнев на них и жгучий стыд за самого себя душили, не давая вздохнуть. — Проблема никуда не денется, — отрезал я, буравя его взглядом. Каждая мышца в моем теле была натянута как струна. Ганнибал остался невозмутим. Он глубоко вздохнул, взял две тарелки и протянул их мне. — Ты прекрасно знаешь, что это не так. А теперь возьми их, пожалуйста. Его взгляд прошивал насквозь. Когда наши пальцы на мгновение соприкоснулись, меня накрыла волна стыда. Он изо всех сил пытался удержать это шаткое равновесие, пока я методично всё разрушал. Ганнибал прошел в столовую, и я двинулся следом, вперив взгляд в идеальную композицию на фарфоре. От одного вида еды желудок скрутило спазмом. На пороге нас встретила натянутая улыбка матери. Отец же сверлил меня оценивающим взглядом. — О, Ганнибал! Какой аромат… Неужели гвоздика? — пропела Виктория. Ганнибал грациозно склонился между ними, подавая блюдо сначала матери, затем отцу. Он был так близко к ней, что во мне снова заклокотала ярость. Как он может метать бисер перед этими людьми? Неужели не видит, что они этого не стоят? Или он просто пытается спасти меня от самого себя? — У тебя поразительное чутье, Виктория, — мягко произнёс он. — На закуску у нас салат из молодой свёклы с томлёной грушей, жареными кедровыми орехами и пряной рукколой. И та самая гвоздичная заправка. Bon appétit. Я расставил оставшиеся тарелки и замер у своего стула, дожидаясь, пока Ганнибал сядет. Отец с прищуром разглядывал салат. — Как и всегда, Ганнибал, это произведение искусства. Просто ювелирная работа, — снисходительно бросил он. Лектер ответил легким поклоном и опустился на стул рядом со мной. Его ладонь нырнула под стол и крепко, до боли успокаивающе, сжала мое бедро. Я едва не задохнулся от подступивших к горлу слез. Мы начали есть. Тишина в комнате стала осязаемой. Первый же кусок свёклы встал поперек горла, упав в желудок тяжёлым камнем. — М-м-м… эти груши божественны, правда, Джозеф? — мать нарушила тишину восторженным щебетом. — Я редко прошу рецепты, но этот мне просто необходим. Она подцепила на вилку кусочек свеклы и выжидающе уставилась на Ганнибала. Отец согласно кивнул, смакуя сочетание вкусов. Ганнибал неспешно прожевал, чуть подался вперед и одарил их вежливой улыбкой. — Уилл с удовольствием запишет его для вас. Это его рецепт, я лишь следовал инструкциям. Но я рад, что вам понравилось. На лице матери застыло неприкрытое изумление. На миг мне показалось, что она смотрит на меня иначе — словно я внезапно заговорил на древнегреческом. Маленькая победа кольнула приятно, но тяжесть в груди никуда не делась. Признание Ганнибала стало моим спасательным кругом в этом вязком болоте. Отец ядовито усмехнулся, прикрыв рот ладонью, и потянулся к вину. В его взгляде плескались издевка и неприкрытый скепсис. — Наш сын — кулинар? Ганнибал, ты явно что-то путаешь. В последний раз, когда Уильям пытался что-то изобразить на кухне, он чуть не спалил нам дом. Мать звонко рассмеялась, изящно промокнув губы салфеткой. Лицо Ганнибала осталось непроницаемым, но я кожей почувствовал, как от него повеяло арктическим холодом. Он напрягся, как хищник перед прыжком. Кажется, теперь он воочию убедился, что я имел в виду под «уважением» в моей семье. — Вовсе нет, Джозеф, — голос Ганнибала стал сухим и твёрдым. — У вашего сына редкий дар. Каждую пятницу он готовит ужин, и его фантазия в выборе блюд не знает границ. За столом повисла густая тишина. Ошарашенные лица родителей и гордый, поддерживающий взгляд Ганнибала позволили мне наконец немного расслабиться. Гнев сменился горьким удовлетворением. — И до сих пор никто не жаловался, — вставил я, делая неспешный глоток мерло. — Как и вы сейчас, верно? Их брови поползли вверх. В воздухе отчетливо запахло дискомфортом. Мать первой взяла себя в руки. Она облизнула губы и впилась взглядом в Ганнибала. — Прости, Ганнибал, но… почему он готовит для тебя каждую пятницу? Это входит в его трудовой договор? Как нам вообще это понимать? По её лицу было видно, как ей неловко от собственного неведения. Она явно ждала подтверждения, что я всего лишь прислуга, и уверенный тон Ганнибала явно не вписывался в её картину мира. — Твой сын сидит прямо перед тобой, Виктория. Почему бы тебе не спросить его лично? — ровно произнёс Ганнибал. Отец шумно, раздраженно выдохнул и, наплевав на все свои хвалёные манеры, закатил глаза. Ганнибалу это не понравилось — я почувствовал, как воздух вокруг него похолодел. — Мы бы с радостью, — язвительно бросила мать, продолжая говорить обо мне так, словно я был предметом мебели. — Если бы он не отделывался подростковым мычанием и научился разговаривать как взрослый человек. Из него же слова не вытянешь, вечно приходится клещами тащить. Внутри что-то с треском лопнуло. Последняя капля. Я с лязгом бросил вилку на тарелку. — Может, я молчу потому, что ты всё равно не слышишь ничего, кроме собственного голоса? — отрезал я, в упор глядя на неё. По её шее и щекам поползли пунцовые пятна — верный признак того, что она в ярости от моей «неблагодарности». — Уильям, постыдись! Ты действительно хочешь устраивать эту сцену при Ганнибале? — вмешался отец, и его голос набрал ту стальную мощь, которой он привык давить подчиненных. — Здесь не место для твоих истерик. Мать попыталась успокаивающе коснуться его плеча, но он грубо сбросил её руку. Его лицо багровело. — Нет, Виктория, пусть Ганнибал знает правду. Если он решил пригреть нашего сына, он должен понимать: без нашего имени, без наших связей и моих денег — этот мальчик полный ноль. Пустое место. Всё, на что он способен — это красиво наболтать на экзаменах, как и любая прилежная посредственность. Самостоятельно он не добился и не добьется ровным счетом ничего. Его слова били наотмашь, впиваясь в сердце тысячью отравленных игл. Никто. Ничтожество. Никчемный сын. У меня перехватило дыхание, перед глазами поплыло. Только когда теплая ладонь Ганнибала снова накрыла моё бедро под столом, я смог сделать судорожный вдох. — Вынужден с тобой не согласиться, Джозеф, — голос Ганнибала прозвучал пугающе спокойно. — Твой сын с нашей первой встречи доказал, что он проницательнее и честнее большинства людей его круга. Тепло его пальцев просачивалось сквозь ткань брюк, вырывая меня из оцепенения. Но в ушах всё ещё звенело отцовское: «Пустое место». — И позволь полюбопытствовать, Ганнибал, — отец приподнял бровь, глядя на Лектера сквозь линзы очков с ледяным притворным интересом, — откуда у тебя такие глубокие познания о его талантах? Ганнибал не успел разомкнуть губ. Слова сорвались с моего языка прежде, чем я успел их осознать. Его ладонь на моей ноге сжалась до боли, предупреждая, удерживая, но мне было уже плевать. Я больше не хотел играть в их игры. Мне нечего было терять. — Потому что он меня любит. Лицо матери мгновенно превратилось в маску из мёртвого камня. Тёмные ресницы мелко задрожали, на лице отразилась полная растерянность. Ты всё правильно услышала, мама. — Прости, что ты сейчас сказал? — выдавила она. В глазах защипало, эмоции рвались наружу, но рука Ганнибала на моем бедре давала мне сил больше, чем всё моё упрямство. — Потому что он меня любит, — повторил я, и голос мой звучал непривычно твердо. — Потому что мы любим друг друга. Я живу здесь с ним. Я не работаю на него. Именно поэтому он знает меня лучше, чем вы когда-либо знали. Я бросил на Ганнибала взгляд, полный тепла, и увидел в его глазах смесь гордости и легкого удивления. Затем я снова повернулся к родителям. Отец непрерывно качал головой, из его груди вырвался лающий смешок. Он переводил взгляд с меня на Ганнибала, словно искал подвох. — Это дурная шутка, Уильям, — прошипел он. — Ганнибал, это ведь ложь? — мать вцепилась в край стола. — Пожалуйста, скажи, что у тебя нет… отношений с моим сыном. В её голосе мешались ужас и брезгливость. Она не могла этого принять. Ганнибал выпрямился, принимая вызов. — Вовсе нет, Виктория. Всё именно так, как сказал Уилл. Мы любим друг друга и делим этот дом. Мать смотрела на него так, будто у него выросли рога. — Ты не можешь говорить это всерьёз! Ганнибал, я разочарована. Глубоко разочарована! Мы считали тебя другом, деловым партнером, союзником нашей семьи! — она с силой оттолкнула стул и вскочила. Пятна на её шее полыхали багровым. Но если мать была в шоке, то отец был на грани взрыва. Ненависть в его жилах вскипела, пропитывая каждое слово ядом. — Ты хоть представляешь, что это значит для нас? — рявкнул он, указывая на меня дрожащим пальцем. — Нашему сыну едва за двадцать, и у него любовник, которому за сорок? И вдобавок ко всему — это мужик?! Слово «мужик» он выплюнул так, будто оно было полно желчи. Мать встала рядом с ним, и мы с Ганнибалом тоже поднялись. Все преграды рухнули. Правда полоснула их по лицу, но это была лишь малая доля той боли, которую они причиняли мне годами. — О, конечно! — сорвался я на крик. — Это единственное, что тебя волнует! Твоё имя, твоя ебучая компания и твоя стерильная репутация! Отец с грохотом обрушил ладонь на стол. Ганнибал сверлил его ледяным, смертоносным взглядом. — И кто он тебе, Уильям? Твой «папик»? — взвизгнула мать. — Этот «Порше» перед домом… он и его тебе купил, как мы всегда покупали тебе всё? Неблагодарный щенок! Ты хоть на секунду задумываешься, как мы будем смотреть людям в глаза? Её слова превратились в бессвязный поток ярости, но отец перекрыл её крик своим басом: — Неужели нельзя было найти бабу? Тебе обязательно нужен был старик, который годится тебе в отцы? Боже, Уильям, меня от тебя просто тошнит! Так вот зачем ты позвал нас, Ганнибал? Вылить на нас этот ушат помоев? Невероятно, Лектер! У меня просто нет слов! Он начал мерить комнату быстрыми шагами, размахивая руками и осыпая нас проклятиями, пока Ганнибал лишь молча и с глубоким презрением наблюдал за этим спектаклем. Ганнибал стоял неподвижно, как изваяние. Он безупречно контролировал каждую черту своего лица, пока я чувствовал, как мир вокруг меня разлетается на куски. Слёзы душили, хотелось сорваться с места и бежать, пока легкие не лопнут — подальше от всего. — Уилл не ошибся на ваш счёт, — голос Ганнибала прозвучал низко и опасно. — Я не позволю вам осквернять наш дом. Убирайтесь. Мать зашлась в приступе издевательского, театрального смеха. — Ваш дом? — она обвела комнату пренебрежительным жестом. — И как он оплачивает свою долю? Развешивает полотенца или отрабатывает своим молодым телом? Ганнибал, неужели тебе так дёшево обходятся услуги этой подстилки? Внутри меня что-то окончательно лопнуло. Ярость выжгла остатки страха. Никто — ни мать, ни отец — не смел называть нас так. — Мам! Заткнись, чёрт возьми! — закричал я. Голос сорвался на неестественные октавы, в ушах колотило сердце. — Тебя просто корёжит, что я счастлив без твоей фальши! Неужели так трудно признать, что я не хочу быть тем ёбаным идеалом, который ты выдумала двадцать лет назад? Я не заслуживаю любви только потому, что не вписался в твой прайс-лист? Давай, отвечай! Отец сорвал очки с переносицы, его пальцы дрожали от ярости. Он шагнул ко мне, впиваясь взглядом, полным омерзения. — Не смей повышать на нас голос, щенок. Ты неблагодарный, испорченный выродок. Мы кормили тебя с ложечки, а ты вырос в дешёвую содержанку на подсосе у старика. Ты не мужчина, Уильям. Ты — пустота в сером костюме. Пойдем, Виктория. Здесь воняет гнилью. Спасибо за салат, Лектер. Надеюсь, эта кукла стоит потраченных на неё усилий. Мать застыла, глядя на меня водянистыми глазами — такими же, как мои, но абсолютно чужими. Когда отец потянул её за руку, она отпрянула. — Что я сделала не так, Уильям? — прошептала она. — Я всю жизнь положила на то, чтобы ты не стал… таким. Это предательство. Я выдавил из себя хриплый, ломаный смех и преувеличенно пожал плечами. Она так ничего и не поняла. — Хочешь знать, что не так, мама? Давай начнем с того, что тебя просто не было. Всё моё детство тебя заменяли прислуга и твои бесконечные звонки. — Ты никогда ни в чем не нуждался! — вскрикнула она, и по её щекам наконец покатились слёзы. Но мне было плевать. Моя ярость уже превратила нервы в пепел. — Ну конечно! В твоем мире любовь — это транш на банковскую карту. Как я мог забыть? Прости своего тупого сына, мама, я просто не умею конвертировать деньги в нежность. Идите вон. Оба. Отец застыл. Смысл моих слов доходил до него медленно, но верно. Внезапным резким движением он швырнул очки на стол — линзы лопнули, оправа с хрустом разлетелась на куски. Мать вскрикнула, прижимая ладонь к губам. — Ты ему рассказал, Ганнибал?! — взревел отец. — Ты купил лояльность этого щенка моими секретами? Ганнибал даже не вздрогнул. Он стоял, окутанный ледяным спокойствием, но я чувствовал, как внутри него закипает первобытная ярость. Он держался из последних сил, и мне было страшно представить, во что превратится эта комната, если он сорвётся. — Твой сын умнее, чем ты способен вообразить, Джозеф, — голос Ганнибала резал воздух, как скальпель. — Мне не пришлось ничего ему рассказывать о твоих грязных сделках. Он вынюхал их сам. Возможно, ещё до того, как мы встретились. Отец опёрся на стол, нависая над нами. Его глаза, два зелёных тлеющих угля, были полны чистой, концентрированной ненависти. — Если хоть капля этой грязи… если хоть слух о ваших извращённых кувырках выйдет за эти стены… — прошипел он, но я не дал ему закончить. — И что тогда, папа? — я подался вперед. — Вычеркнешь из завещания? Или прикопаешь меня в лесу, как тех рабочих, что мешали твоему бизнесу? Лицо отца потемнело, взгляд стал пустым и бездонным. Холод страха лизнул мои ребра — я будто заглянул в пасть дракону. Но он лишь отпрянул, хватая мать за руку, и его ярость вспыхнула с новой силой. — Ты не получишь больше ни цента, Уильям. Ты сдохнешь в сточной канаве, когда Лектеру надоест играть с тобой. Ты для него — просто забавная зверушка, поломанная кукла. И как только краска облупится, он выбросит тебя на помойку, где тебе и место. Я впился ногтями в ладони, превращая страх в чистую, обжигающую ненависть. — Подавись своими деньгами! — выплюнул я. — Они мне никогда не были нужны. Если бы ты хоть раз поинтересовался моей жизнью, ты бы знал, что я зарабатываю сам. Но для тебя я всегда был просто паразитом, неудачной инвестицией. Ганнибал шагнул ко мне, собственнически положив руку на мою поясницу. — Успокойся, Уилл. Они того не стоят. Я здесь, — его голос пытался утихомирить бурю в моей голове. — Джозеф, Виктория, уходите. Сейчас же. — Нет! — я резким движением сбросил его руку. Ярость застилала глаза. Я не закончил. Я хотел вырвать из них всё, что копилось годами. Каков отец, таков и сын — во мне проснулась его порода, его жестокость. — Не лезь, Ганнибал! — рявкнул я. — О, посмотрите на него! — отец зашёлся в издевательском хохоте. — Посмотрите на этот оскал! Неужели ты думаешь, что твои гроши что-то значат? Или это очередная галлюцинация твоего больного, извращённого умишка? Ты — никто, Уильям. Ты — позор, который я смываю прямо сейчас. Взгляд Ганнибала мгновенно потемнел. Он посмотрел на меня как хищник, учуявший запах крови, но я не мог отвести глаз от отца. В эту секунду я ненавидел их всех. — У меня есть работа. Я сам зарабатываю на жизнь, и мне никогда не были нужны твои кровавые подачки, — выплюнул я, глядя, как мать вцепляется в локоть отца, ища поддержки, которой он никогда ей не даст. — Какая ещё работа, Уильям? Что ты несешь? — её голос дрожал от недоумения. Я не собирался признаваться им. Не хотел впускать их в эту часть своей жизни. Но ненависть, копившаяся годами, требовала выхода. Я глубоко вдохнул, кожей чувствуя на себе тяжёлый взгляд Ганнибала, и произнёс это максимально чётко: — Я вебкам-модель. Мать зашлась в истерическом рыдании, будто я полоснул её ножом прямо по сердцу. Отец с силой обрушил кулак на стол — один раз, другой, заглушая мой голос. — Заткнись! — взревел он, и его лицо стало багрово-чёрным от ярости. — Заткни свой поганый рот! Ты хоть понимаешь, до какого дна ты опустился, дрянной мальчишка? Наш сын — дешёвая интернет-шлюха, торгующая собой на потеху извращенцам? Ты вывалял фамилию в грязи, которую ничем не отмоешь! Ганнибал напрягся. Я видел, как опасно сузились его зрачки, но отец уже не мог остановиться. — И подумать только, что я когда-то называл тебя своим наследником! Какое позорище. Ты — ошибка природы, Уильям. Ошибка, которую я совершил двадцать лет назад. Пойдем, Виктория, от этого выродка несет помойкой. Он рывком дернул мать к двери, буквально волоча её за собой. Она упиралась, захлебываясь слезами, и смотрела на меня так, будто я был ожившим мертвецом. — Этого не может быть… Уильям, за что? Почему ты так ненавидишь нас? — её взгляд метнулся к Ганнибалу, который медленно обходил стол, сокращая дистанцию. — Почему, Ганнибал? Зачем ты потакаешь этому безумию? Голос Лектера, пропитанный ледяным презрением, заполнил комнату. — Признать, что вы бездарно провалились как родители, имея на руках самый чистый алмаз на свете, — это действительно тяжёлый удар по самолюбию, Виктория. Вам нужно было лишь любить его, а не топтать. Возможно, в следующей жизни вы поймете, что значит быть родителями. А сейчас — вон из моего дома. Мать замерла. Её лицо исказилось, слезы мгновенно высохли, оставив в зрачках только жгучую, ядовитую ненависть. — Гори в аду, Лектер! — прошипела она. — Надеюсь, ты сдохнешь вместе с этой подстилкой! Они вылетели в коридор, сорвали одежду с вешалки и с такой силой захлопнули за собой дверь, что задрожали стекла в столовой. Всё. Кончено. Дом погрузился в ватную тишину. Она давила на уши, вытесняя остатки кислорода. Ноги подкосились, и я рухнул на паркет. Горячие слёзы жгли щеки, я хрипел, хватая ртом воздух, пока боль внутри меня разрасталась, пожирая всё живое. В голове, словно удары молота, грохотали слова отца, кромсая сознание в лоскуты. Наш сын — пустое место. Он ни на что не способен сам! Неблагодарная тварь… Приживала, торгующий телом за право посидеть в красивой гостиной! Что я сделал не так, Уильям? Почему ты вырос таким дефективным? ТЫ НИЧТОЖЕСТВО! Я чувствовал удары отцовских кулаков по столу, как его презрение впивается в кожу. Я задыхался. Только когда теплые ладони Ганнибала обхватили моё лицо, заставляя поднять голову, я понял, что почти перестал дышать. Его зрачки были бездонными — я не мог прочитать в них ничего, кроме пугающей сосредоточенности. Его большие пальцы нежно стирали слёзы с моих щек. — Уилл, они ушли. Мы одни, ты слышишь меня? — голос Ганнибала звучал как гипнотическая мантра. — Я здесь. Сосредоточься на мне. Дыши. Медленно. Вдох… выдох. Я метался взглядом по комнате, пытаясь убедиться, что призраки родителей исчезли. Они ушли, но их яд остался в моих венах. Я судорожно ловил воздух, пока не зацепился взглядом за его губы, повторяя каждое его движение, каждый размеренный вдох. — Очень хорошо, Уилл. Еще раз. Ты сильнее этого шума. Не уходи в себя, вернись ко мне, — наставлял он мягко. Прошло целое вечностей, прежде чем пульс перестал колотить в висках. Ганнибал едва заметно улыбнулся — и я, сам того не осознавая, ответил ему тем же. — Сможешь встать и пересесть на стул? — спросил он. Я кивнул. Он помог мне подняться, бережно придерживая за локоть, словно я был из хрупкого стекла. Я опустился на стул, и взгляд невольно упал на стол. Осколки отцовских очков сверкали под лампой, как россыпь льда. Недоеденный салат, сдвинутые в ярости стулья… Хаос. Я снова увидел, как отец тычет в меня пальцем, как его губы извергают проклятия. Это твоя вина, Грэм. Если бы ты не был таким, какой ты есть… Если бы ты не был таким эгоистом… — Уилл, — голос Ганнибала стал настойчивее. Он сел рядом, придвинувшись так близко, что наши колени соприкасались. Взял мои руки в свои и сжал, не давая мне снова сорваться в бездну. Интересно, через сколько минут он поймет, насколько я безнадёжен? Особенно после этого цирка. — То, что произошло, ни в коем случае не оправдывает их, — произнес Ганнибал, и в его глазах блеснула сталь. — Виктория и Джозеф вели себя как варвары. Грубо, мелочно, недостойно. Так не ведут себя родители, Уилл. Мне хотелось верить ему, но старая боль была сильнее. Я был убежден: это я спровоцировал их. Я — причина этого гноя. Ганнибал наклонился еще ближе. Тепло его рук проникало под кожу, пытаясь утихомирить бурю, которая всё еще бушевала во мне. — Всё кончено, Уилл. Кончено совсем не так, как я планировал, но теперь всё в прошлом. Тебе не нужны эти люди, чтобы быть счастливым. Ты — не то, что они о тебе говорят. Помни об этом. Их не переделать, Уилл. Голос разума для них — лишь досадный шум. Я искренне сожалею, что затеял этот ужин и подставил тебя под удар, — продолжал он. — Надеюсь, ты сможешь меня простить. Но я верю, что сейчас тебе стало легче: этот нарыв наконец вскрылся, и ты выплеснул им в лицо всё, что копил годами. Едкая желчь подкатила к самому горлу, обжигая пищевод. Я судорожно, со свистом втянул воздух, пытаясь сдержать этот горький пожар внутри. Он не сделал ничего плохого. Он был моим якорем, моим единственным спасением. Он любил меня безусловно, без всяких «если», а я? Я был лишь разбитой чашкой, которую ему раз за разом приходилось собирать из осколков. — Ты ни в чём не виноват, Ганнибал, — пробормотал я, и мой голос надломился. — Ты был рядом. Ты всегда рядом. Он благодарно сжал мою ладонь. Каждый его жест, каждое проявление нежности казались мне сейчас незаслуженным даром. «Ты этого не стоишь, неблагодарный щенок!» — кричал голос отца в моей голове. — Я всегда буду здесь, Уилл. Потому что я люблю тебя, — ответил он, и от его теплого взгляда у меня снова перехватило горло. — Я никогда не оставлю тебя один на один с этим. Но стены внутри меня продолжали рушиться. Ненависть к себе, густая и липкая, просачивалась в каждую клетку. — Но я слишком часто оставляю тебя одного, Ганнибал. Я живу здесь, не плачу ни за что, я просто… использую тебя. Чтобы выговориться, чтобы утолить голод, чтобы спрятаться от мира. Каждый день ты терпишь мои срывы. Родители правы: я ни черта не добился сам. Я всегда завишу от кого-то. И единственный раз, когда я был сам по себе… Я осекся. Ганнибал заметно сглотнул, заканчивая фразу за меня: — …это когда ты стримил. Я молча кивнул, не в силах поднять взгляд от наших сплетенных рук. На языке жгли слова, которые могли сделать всё еще хуже. Ганнибал откашлялся и выпрямился, внимательно изучая моё лицо. — Уилл, если тебе нужна независимость, если ты хочешь вносить свой вклад — я никогда не запрещал тебе работать. Ты сам говорил, что те компании тебе не подходят, что ты не чувствуешь себя на своем месте. Это было твоё решение, и я его принял. Я не оспариваю твой выбор. Он всегда так делал. Смотрел на меня глазами влюблённого мужчины, который видит только свет и пытается залатать каждую мою трещину, чтобы я окончательно не рассыпался. Но как же подло было принимать эту заботу, продолжая лгать самому себе. — Я даже не пытался, Ганнибал, — начал я, и мой голос становился всё тише. Я наконец встретился с ним взглядом. Золотистый блеск в его глазах исчез, сменившись густыми тенями, затуманившими янтарные зрачки. — Почему, Уилл? — сухо спросил он. Я глубоко вздохнул, чувствуя себя бесконечно жалким. — Потому что я не хочу другую работу. У меня просто не лежит душа, я не хочу этим заниматься, — я осторожно подбирал слова. В голове снова замелькали образы: Дракон, та молодая женщина, оскал моих родителей и тот злополучный телефон в руках Ганнибала. По спине пробежал холодок. Ганнибал нахмурился и склонил голову набок, словно я внезапно заговорил на языке, которого он не понимал. — Мы найдем что-то подходящее. Тебе просто нужно довериться мне, Уилл, — он говорил тихо. Но я лишь покачал головой. Он не понимал. Хватит врать, Грэм. Хватит бежать от правды. — Я кое с кем познакомился. Тишина рухнула на нас, как бетонная плита. Зрачки Ганнибала расширились, он весь подобрался, челюсти сжались до скрипа. Янтарный блеск в его глазах мгновенно сменился мрачноватой грозовой пеленой. Он тяжело сглотнул. Чёрт. Какой же я идиот. — Что ты имеешь в виду под «познакомился», Уилл? — его голос стал ледяным и подчёркнуто отстранённым. Сердце ухнуло в пустоту. Воздух в столовой стал разреженным, каждый вдох обжигал лёгкие чистым спиртом. Паника накрывала новой волной. Я боялся потерять его, но ещё больше боялся продолжать эту ложь. — Это была девушка… одна из тех, кто смотрел мои стримы. Я встретил её в супермаркете, — выдавил я, теребя ткань брюк. Взгляд Ганнибала чуть смягчился, но поза осталась такой же жёсткой. — Она сказала, что пользователи обсуждают моё исчезновение. Что аккаунты Дракона и твой — удалены. Они… они скучают, Ганнибал. Надеются, что я вернусь. Я чувствовал себя так, будто добровольно шагаю под циркулярную пилу. Я заслужил эту боль. Ганнибал молчал вечность, в которой я слышал только набат собственного сердца. — И что ты ей ответил? — наконец сорвалось с его губ. — Сказал, что обстоятельства изменились… что ничего не могу обещать. Я был в шоке от того, что меня узнали. Я ждал, что он возьмет паузу, но ответ хлестнул мгновенно — в нём звенела обида и глубокое разочарование. — Значит, ты не стал отрицать? Ты не сказал ей, что покончил с этим навсегда, как ясно давал понять мне? Стены вокруг меня продолжали рушиться. Ненависть к себе пожирала остатки воли. — Нет… не стал. И я читал комментарии под последним постом. Хотел проверить её слова, — я закапывал себя всё глубже. — И ты до сих пор не счел нужным мне об этом рассказать, — резко перебил Ганнибал. Теперь в его голосе не было боли — только чистый, концентрированный гнев. Он злился на мою трусость, на мой идиотский, зацикленный на себе разум. — Я хотел, Ганнибал! Клянусь. Я просто не знал, как начать. После всего, что ты для меня сделал… я не понимаю, почему это не выходит у меня из головы. Мне не стоит об этом думать, я знаю! Я снова попытался достучаться до него, но Ганнибал лишь откинулся на спинку стула. Он положил руку на холодное дерево стола и уставился в пустоту, и я видел, как между нами вырастает стена. — Так вот почему ты был сам не свой, когда я попросил тебя принести телефон, — негромко произнёс Ганнибал. — Ты решил, что я уже всё знаю. Я видел, как в его голове прокручиваются кадры последних недель. Каждый жест, каждое моё слово теперь представали перед ним в искажённом свете. Моя любовь к нему была настоящей, она не была ложью — но как он мог теперь в это верить? Как он может доверять мне после такого обмана? — Я идиот, Ганнибал. Это всё не стоит… — я запнулся, чувствуя, как слезы застилают глаза. Я рванулся встать, чтобы сбежать — этот рефлекс был вшит в подкорку, такой же естественный, как дыхание. Но Ганнибал перехватил мою руку, обрывая попытку к бегству. — Нет. Сиди, Уилл. Я хочу, чтобы ты объяснил мне, что это значит для нас. Ты видел, что сделал Дракон. Почему ты снова тянешься к этому всему? И, что важнее — почему ты молчал? Неужели после всего, через что мы прошли, ты так и не научился мне доверять? Снова это «почему». Проклятый вопрос, на который у меня не было достойного ответа. Я откинулся на жёсткую спинку стула и закрыл лицо руками, пытаясь заглушить внутренний крик, но стало только хуже. — Я доверяю тебе свою жизнь, Ганнибал! Я люблю тебя! Но, кажется… кажется, это всё, на что я годен, — выпалил я, обнажая ту гниль, что сидела внутри. — Стриминг — единственное, в чем я действительно хорош. Единственное, что давало мне почувствовать себя живым. Лицо Ганнибала оставалось маской из холодного мрамора. В глубине его глаз дрожали тени, а голос звенел от невыносимой, сдерживаемой боли. — У жалости к себе есть предел, Уилл. Особенно когда ты используешь её как щит, чтобы снова не открываться мне. Ты стоишь большего, ты способен на большее, но пока ты сам отказываешься в это верить, мои слова — лишь пустой звук. И мне чертовски больно смотреть на то, как ты себя закапываешь. Я причинил ему боль. Снова. Я делал это родителям годами, я ломал каждого, кто пытался меня полюбить. Весь вечер я был ходячей катастрофой. Я впился пальцами в бедра, сжимая ткань до боли, понимая: если я сейчас не вырвусь из этого круга, я потеряю его навсегда. — Ганнибал, прости меня… — хрипло выдавил я. Слезы капали на брюки, сердце сжималось так сильно, будто его выдирали из груди вместе с рёбрами. Прямо сейчас я терял единственного человека, который видел во мне нечто большее, чем просто сломанную вещь. Ганнибал оборвал меня на полуслове, резко встав из-за стола. В его голосе звенела невыносимая смесь боли и горького разочарования. — Не надо. Пожалуйста, хватит извиняться, если в твоих словах нет правды. Лучше реши для себя, чего ты хочешь на самом деле. И что тебе нужно от меня и от нашей жизни — честно, открыто, без пустых фраз и увёрток. Просто будь искренним. Хотя бы раз. Он обошёл стул, и я почувствовал, как по телу разливается ледяной паралич. Ненависть к себе душила, страх сковал легкие, не давая пошевелиться. — Куда… куда ты? — выдавил я сквозь соленый вкус слез. Я жадно глотал воздух, пытаясь не сорваться в гипервентиляцию, чувствуя, как паника затягивает петлю на шее. — На кухню. Не иди за мной. Мне тоже нужно подумать, — его голос дрогнул. Он отвёл взгляд и вышел, оставив меня в пустой столовой. Сердце колотилось о рёбра, как раненая птица. Я впился ногтями в ладони и начал медленно раскачиваться, погружаясь в собственный ад. Жгучие слезы текли ручьями, комнату наполняли мои рваные всхлипы. В эту секунду я был уверен, что умираю. Умираю от самого себя. От своей страсти всё рушить, от привычки отталкивать тех, кто дорог, просто потому, что я не умею верить и доверять. Я бегал по замкнутому кругу, теряя ориентацию, и наконец осознал: если я не приму тот бесценный дар, что предлагает мне Ганнибал, если не научусь его ценить, то пропаду. Исчезну навсегда в этой липкой тьме — одинокий, брошенный и окончательно сломленный.