LiveLust.com

Время умерло. Я, словно пригвождённый, впился взглядом в пустоту стола. Мир сузился до размытых очертаний тарелок, до призрачных шорохов из кухни и до моих собственных рвущихся наружу всхлипов. Слёзы выгорели. Клокочущий ком в горле затих, а на смену ему пришёл холодный, кипящий гнев, выжигая страх и боль. Сталь влилась в вены, мышцы свело судорогой. Я выпрямился, челюсти сжались до скрежета, до боли. Этот вечер обернулся не просто катастрофой, а проклятым адом, призванным сжечь меня дотла. Снова. Чёрт возьми, снова выбить из колеи! Сегодня я потерял родителей — они возненавидели меня, вычеркнули, словно я и не существовал. И, добив себя окончательно, я вывалил всё Ганнибалу. Заставил его поверить, что не доверяю. Но я доверял ему! Чёрт возьми, доверял так безгранично, что боль в его глазах пронзила меня насквозь. Больнее, чем что бы то ни было за всю мою проклятую жизнь. Ни голоса в голове, ни шепот Дракона, ни родительские проклятия, ни кулаки, ни отвержение тех, кого я считал близкими, — ничто, абсолютно ничто не сравнилось с тем ледяным уколом, что я увидел в глазах Ганнибала. В тот миг, когда он понял: я что-то скрыл. Возможно, даже собирался снова шагнуть в бездну, что сулила лишь хаос и разрушение. Эта боль обязана была исчезнуть. Сомнения — сгореть дотла. Такой взгляд больше никогда не появится в его глазах. Ни в этой, ни в какой другой жизни. Но как? Я не знал. Как поступить, не сломав себя, не ранив его снова и снова из-за этого проклятого, наивного, идиотского, извращённого желания, что жило во мне… И оно жило. Я не знал, как его вытравить, возможно ли это вообще. Особенно после сегодняшнего вечера, когда мне снова, в очередной раз, напомнили: кроме моего тела, у меня нет ничего ценного. И никогда не будет. Глубокий, рваный вдох. Последние слёзы стёрты. Я поднялся из-за стола, точно на казнь. Собрал почти нетронутые тарелки, поверх них положил острые осколки отцовского бокала. Свинцовые ноги тащили меня к кухне. Песок в горле. Я моргнул раз-другой, и в желудке похолодело, когда я увидел его. Он стоял спиной, согнувшись над раковиной, руки по локоть в тёплой воде. Его тёмно-красный пиджак висел на блестящей столешнице — той самой, что теперь сияла чистотой, очищенная от всех следов ужина. Рукава рубашки аккуратно закатаны. Я с трудом сглотнул, поставил тарелки рядом. Он не шелохнулся. Даже не повернулся. Я выдавил из себя рваный кашель. Он не дрогнул. Не прервал своё ритуальное мытьё посуды. И это молчание — его, отточенное, холодное молчание — пронзило меня острее любого лезвия. Как глубоко, должно быть, его ранило. Как он, наверное, сейчас заперся в своих мыслях. Знакомо, Грэм, правда? Что, если он больше никогда со мной не заговорит? — Ганнибал… Я… я пойду, пожалуй. Может, тебе чем-то помочь? — выдавил я хрипло, уставившись в его спину. Человек, что весь вечер был моей опорой, моим щитом, теперь дышал такой ледяной отчуждённостью, какой я прежде не знал. Он почти незаметно качнул головой. Он не видел, но я всё равно кивнул, губы сжались в нить. — Ладно, тогда я пойду наверх, — пробормотал я, ожидая хоть слова, но тишина давила. Медленно выбрался из кухни, поднялся по лестнице, впитывая в себя каждый завиток узора, каждую трещинку дерева, каждую застывшую фигуру. Неужели это последний раз, когда я вижу этот дом? Опустошённый, выпотрошенный, я волочился в ванную. Медленно сбрасывал одежду, ощущая, как моя оболочка отделилась от души. Не чувствовал ничего: ни холода плитки под босыми ногами, ни воздуха на обнажённой коже, ни ледяных струй, обжигающих тело. Казалось, я должен рыдать, кричать, бить кулаками в стену душевой, пока стекло не разлетится вдребезги, пока не хлынет кровь, смешиваясь с водой, окрашивая её в цвет живой боли, чтобы хоть что-то было по-настоящему, не так, как сейчас — пусто и страшно. Но я стоял, мёртвый внутри. Ни слез, ни криков. Они иссякли. И ничего уже не могло это изменить. Мокрые пряди липли к лицу, тяжелые и холодные. Но вместо ударов кулаками я прижался лбом к холодной плитке, зажмурился до искр в глазах. Вода жалила, словно тысячи знакомых иголок, покалывая кожу, окрашивая её в багровый от холода, пока я стоял, тяжело дыша. Сколько я так стоял? Время и пространство рассыпались в прах. Я просто надеялся, что эта сводящая с ума пустота, которой я когда-то так дорожил, наконец отпустит меня, вернёт мне себя. Снова сделает мной. Но когда за спиной беззвучно скользнула дверь душевой, это показалось сном. Рука, коснувшаяся меня, — иллюзией. Вода, вдруг ставшая тёплой, а потом горячей, — плодом моего затуманенного сознания. Но чем больше чувствительность возвращалась к онемевшим конечностям, чем крепче становились эти не исчезающие руки, обвивающие меня, пока тёплое тело прижималось к моему, тем яснее я приходил в себя. Возвращался к себе. И вместе с тем — к страху и жгучей боли от мысли, что я могу больше никогда не ощутить этих рук. — Ган… — выдохнул я осипшим полушёпотом, задыхаясь, когда тёплые губы коснулись всё ещё ледяного плеча. Сердце сжалось в спазме: это прикосновение, такое знакомое, нежное и одновременно пугающее. Что оно значит? Почему я чувствую его? Это потому, что он расстаётся со мной? Потому, что я должен уйти? Потому, что все это в последний ра… — Тс-с-с, — тихо прошептал он в ухо, будто прочёл мои мысли. Он прижал меня сильнее, поцеловал в шею, потом в висок, потом прямо в ухо. Я отвернул голову в сторону, желая не то избежать боли, не то подставить ему больше кожи, чтобы он мог целовать, ласкать, чтобы я почувствовал хоть что-то ещё. Что-то большее, чем ненависть, боль и страх. В голове медленно бились слова — то, что я хотел сказать, то, что мне нужно было исправить, чтобы показать ему, что люблю его больше всего на свете. Но его рука соскользнула с моей талии, потянулась за шампунем. Длинные пальцы погрузились в мои волосы, намыливая пряди, массируя кожу головы. Горячие слёзы пекли глаза, из груди вырывались сдавленные стоны. — Всё в порядке, mylimasis, — нежно прошептал он в ухо, но я едва заметно покачал головой. — Нет… Нет… Ничего… Я… пожалуйста, пожалуйста, не уходи… Я… — всхлипывая, перебил я его. Ганнибал убрал руки с моих волос, и по телу потекла струйка шампуня с ароматом ванили и мускуса. Он медленно, решительно развернул меня к себе. — Я никуда не уйду, Уилл. Я останусь здесь, с тобой. Посмотри на меня, — твёрдо сказал он. Я поднял взгляд сквозь пелену мокрых, слишком длинных и густых ресниц, встретившись с глазами мужчины, который пережил из-за меня — и только из-за меня — больше, чем кто-либо другой. И всё же его глаза сияли: спокойные, как штиль, полные решимости защитить. Тёплые и обещающие. Вода продолжала стекать по мне и по Ганнибалу. Он снова обнял меня за талию, а другой рукой нежно погладил по щеке. Я медленно моргнул, проверяя его реальность, и выдохнул облегчённо. — Я люблю тебя, Уилл. Я правда люблю тебя. Но нам нужно поговорить об этом — открыто и честно, — и я хочу, чтобы мы сделали это завтра вечером, — продолжил он. В его словах не было места для споров, они звучали с ноткой той привычной стальной непреклонности. Я кивнул. Слёзы текли медленнее, но не иссякали. Сердце уже не колотилось так отчаянно, и я припал к его груди, чувствуя биение его сердца под ладонями. Моё дыхание стало синхронным с его. Я кивал снова и снова. Что бы это ни было, я сделаю это ради него — ради нас. — Да, да, завтра вечером мы поговорим, — тихо ответил я. Ганнибал понял каждое слово. Он провёл большим пальцем по моей щеке, и нежная улыбка тронула его губы. Мои губы тоже растянулись в улыбке, и он с любовью посмотрел на меня. — Хорошо, дорогой. А теперь давай я ополосну твои волосы, хорошо? — мягко предложил он с лёгкой улыбкой. Я сглотнул — подавил страх, оттолкнул боль, ещё чуть-чуть — кивнул и повернулся к нему спиной. Ганнибал снял лейку, продолжил массировать мою голову, смывая остатки шампуня. Я закрыл глаза, утопая в ощущениях нежного массажа, в прикосновении его рук. Через несколько минут он повесил лейку на стену и провёл руками по моей спине, исследуя линию позвоночника. Я опустил голову, и его мягкие губы снова коснулись моей шеи. И хотя это было неправильно, хотя сейчас было столько всего важнее, моё тело откликнулось на его прикосновение. Кожа горела, мурашки табуном пробежали по телу, пар клубился вокруг нас. Мой стояк наливался силой по мере того, как его губы скользили к плечам, а руки сжимали ягодицы, одновременно прижимая меня бёдрами. Твёрдое, горячее прикосновение его члена ощущалось на моей коже, его жар окутывал меня. И, возможно, это было единственное хорошее, что осталось для меня сегодня — единственное, что осталось для него и для нас. И кто знает, когда это повторится? Кто знает, к чему приведёт наш разговор? И кто знает, когда я совершу следующую ошибку? — Я люблю тебя, Ганнибал, — выдохнул я, разворачиваясь к нему. Наши тела столкнулись, возбуждение натянулось между нами, как раскалённая струна. Я не стал ждать ответа — просто впился в его губы, запуская пальцы в мокрые волосы, притягивая его к себе с яростной, почти болезненной жаждой. Мы столкнулись зубами, я вздрогнул, чувствуя вкус этой неистовой страсти. Его ладони до боли сжали мои бёдра, а мои новые слёзы смешивались с потоками воды, с любовью и этим отчаянным, диким голодом. Нам обоим сейчас было нужно нечто осязаемое, понятное — тот единственный первобытный язык, на котором мы оба говорили свободно. Тот, что связывал нас. Всегда. Навсегда. Его сильные руки развернули меня лицом к стене. Я прижался щекой к холодному кафелю, упираясь ладонями в скользкий камень. Ганнибал убрал мокрые пряди с моей шеи, и я снова почувствовал его губы, а следом — острые зубы. Он метил меня, вгрызаясь в кожу, оставляя багровые следы вдоль позвоночника, как мы оба любили. Его пальцы переплелись с моими, пригвождая руку к стене, а другая ладонь скользнула ниже, между ягодиц. Когда он коснулся входа, я вздрогнул всем телом. Бёдра сами подались назад, навстречу его руке, а гортанный рык Ганнибала заставил мою эрекцию болезненно толкнуться в живот. Он действовал медленно, изводяще: один палец, второй, третий… круговые движения, растягивающие, властные. Я задыхался в этом влажном, горячем мареве, кусал губы, хватая ртом пар. Внутри всё полыхало. Тело с готовностью раскрывалось, принимая его, а мои стоны тонули в плеске воды и его тяжёлом, рваном дыхании. Ганнибал знал каждую точку, каждое нервное окончание; он касался простаты методично, размеренно, заставляя пульсацию между ног стать невыносимой. Предэякулят смывался водой, и с каждым его укусом, с каждым вдохом на моей коже я всё ближе подходил к черте. — Ещё… — я впился ногтями в швы между плиткой, настойчиво толкаясь назад, требуя большего. — Я хочу тебя. Ты мне нужен, Ганнибал. Я чувствовал, как его твёрдый член упирается мне в зад. Он прижался грудью к моей спине, полностью обволакивая меня своим жаром, и прошептал прямо в ухо, голосом, полным первобытного желания: — Ты будешь моим, Уилл. Ты нужен мне так же сильно. До безумия. Его пальцы резко выскользнули, оставив после себя невыносимую, звенящую пустоту. Я рвано выдохнул, едва удерживаясь на ногах. Мой член дёрнулся. Это короткое, до скрежета зубов мгновение, пока он снова оказался внутри, показалось мне вечностью — потерянной, одинокой. Я простонал почти как в молитве, прошептал его имя, когда он вошёл. Моё тело распахнулось легко, жадно, и он заполнил меня так, как было нужно нам обоим. — Ох, да… М-м-м, — выдохнул я, наслаждаясь, как его рука снова легла на мою, прижимаясь к кафелю. Наши тела соприкасались, сплетаясь в единое, желанное целое. Он начал двигаться. Жёстко, грубо, но с неистовой страстью — именно этого мы оба жаждали до самых костей. Свободная рука обхватила мою грудь, притягивая всё ближе, чтобы он мог вбиваться в меня короткими, быстрыми толчками, снова и снова целясь в простату. Мои стоны срывались, смешиваясь со всхлипами и хриплыми криками. Его имя вырывалось изо рта на всех октавах моего существа, а каждый вздох Ганнибала звучал так глубоко, так первобытно, так греховно, что перед глазами плясали искры. Шум воды заглушал всё, пульс стучал в ушах в такт его движению, в такт биению его сердца. Его пальцы впились в мою грудь, притягивая ещё теснее. Другая рука до боли сжимала мою ладонь. Образы той ночи — слова, эмоции, ненависть — проносились перед глазами, пожирая меня, терзая. Но их снова и снова затмевал образ мужчины, который любил меня, боготворил, готовый бросить к моим ногам свою проклятую жизнь, лишь бы на секунду увидеть меня таким. Свободным. Собой. Чёрт возьми, живым. И с глубоким, рваным выдохом, с именем Ганнибала на губах и жгучими слезами, что смывались водой, я кончил. Без его прикосновений. Прижался к стене душевой, тело выгнулось от пронизывающих вибраций, я распадался, растворялся под ним — сквозь него — и ещё мгновение наслаждался этим горячим, всеобъемлющим ощущением, пока Ганнибал не последовал за мной. Он снова и снова шептал моё имя в ухо, тяжело дышал, и мы просто стояли так. Обнявшись. Исцеляясь. Надеясь слиться воедино. Навсегда. Чтобы всё плохое вокруг просто исчезло. Так легко, без усилий, без боли. Но мы оба знали — так просто не будет.

***

Мы не произнесли ни слова. Просто смыли с себя остатки ночи, остатки страсти, остатки боли. Легли в постель, и я уснул в его объятиях. Ровное, медленное сердцебиение Ганнибала стало моей колыбельной — такой, какую мне никогда не дарили родители, какой я никогда не услышу от них. Его ритм окутывал меня, знакомый, безоговорочный. Через несколько минут веки сами собой сомкнулись. Мысли крутились в темноте снов, но я не мог их ухватить, назвать. Они были слишком далеки, слишком оторваны от этого момента. Хотелось лишь спать, видеть сны и просыпаться в его объятиях. Но стоило разомкнуть веки — реальность обдала сквозняком. Его не было рядом. Вторая половина постели остыла, сохранив лишь сиротливый контур тела. Спальня казалась необозримой, удушающе пустой. Разум твердил: он не мог просто испариться, но это знание не приносило спасения. В груди ворочался колючий ком тревоги, старый знакомый, поднимающийся со дна души. Тише, Грэм. Только не вздумай снова реветь, как побитый щенок. Без паники. Не загоняй себя в угол. Дыши. Сосредоточься на себе. На Ганнибале. На том, что между вами. Я молча кивнул собственному отражению в пустоте комнаты. Спустил ноги на холодный пол, натянул через голову его свитер — тяжёлый, пахнущий им: дорогим табаком, хвойным мылом и едва уловимым мускусом. Замер на секунду, жадно втягивая этот аромат, как чистый кислород. Затем натянул тёмно-серые домашние брюки. Те самые, для одиноких вечеров. Дома. Хрипло вздохнув, я машинально застелил кровать — привычка, помогающая удержать контроль. Спустился по лестнице босиком, и каждый шаг отдавался глухим стуком в груди. Внизу ждала оглушительная тишина. Ни шороха, ни тихой классики из колонок, ни терпкого запаха свежего кофе. Дом замер, превратившись в огромный склеп. Но я оборвал панические мысли на корню. Вспомнил вчерашний душ: горячие струи, тяжелые, собственнические ладони на моих плечах, его губы, любовь, которая окутывала меня, точно броня. Ганнибал не стал бы прощаться так. Это не его стиль. И я решительно шагнул на кухню. Солнечные лучи прошивали полумрак, мягко ложась на полированную сталь столешниц. В их косых потоках лениво кружили пылинки. Я заставил себя дышать ровно, унимая чечетку пульса. И тут увидел её — белоснежный прямоугольник плотной бумаги на кухонном острове. Сердце пропустило удар. Ну конечно. Чего еще я ожидал? И разве мог я его винить после всего? Я подошел ближе, вглядываясь в безупречную каллиграфию. Острые, изящные буквы, выведенные его твердой рукой, отозвались в душе щемящей тоской. На бумаге красовались строки, написанные знакомым летящим почерком: Доброе утро, Уилл, К сожалению, сегодня утром у меня назначена встреча, поэтому я вернусь только после обеда. Я доступен по телефону в любое время и, несмотря на обстоятельства, с нетерпением жду нашей встречи. Люблю тебя, Ганнибал. Внутри все скрутило тугим узлом. Я стиснул зубы до скрипа, загоняя обратно в горло горький ком несостоявшихся слёз, и положил листок обратно на столешницу. Воскресенье. Какая, к чёрту, встреча в воскресенье утром, когда его расписание всегда было выверено до секунды? Я стоял на краю пропасти. Один шаг — и я бы сорвался: закричал, разнёс бы эту стерильную кухню в щепки, порвал бы чертову записку в клочья. Но я сдержался. Сделал медленный, ледяной вдох, заставляя себя остыть. Ганнибал ждал от меня не этого. Ему нужен был равный — со светлым разумом, способный принимать решения, вести диалог. Никаких дешёвых истерик. Никаких попыток сбежать. Только прямой ответ. Чтобы унять дрожь в пальцах, я обратился к спасительным ритуалам. Сварил кофе, обжигающе горячим залил его в дорожный термос. Быстро переоделся: потёртые синие джинсы, тёмно-зелёная водолазка цвета лесной чащи. В ванной наскоро почистил зубы, пятерней пригладил непослушные кудри. Накинул старую кожаную куртку, перехватил связку ключей и вышел на улицу, навстречу холодному утру. На подъездной дорожке мой «Порше» жался к «Бентли» Ганнибала. Его машина застыла тяжёлым, холодным изваянием — брошенная, неуместная в это серое утро. Я замер, разглядывая пустые окна автомобиля. Почему он здесь? Ушёл пешком? Поймал такси? На Ганнибала это было непохоже до зубовного скрежета. Рука сама дернулась к карману за телефоном, но я вовремя одернул себя. Нет, Грэм. Даже не вздумай. У него были свои причины исчезнуть именно так, не тронув ключей. И причина эта — я. Это всегда, в конечном счете, возвращалось ко мне, как бы я ни зажмуривался. Просто дыши. Вдох. Выдох. Сначала под ложечкой засосало от желания прыгнуть в салон, утопить педаль в пол и нестись по шоссе, пока рев мотора и тяжелый рок не выжгут к чертям все мысли. Но я остался на месте. Мне не нужна была скорость. Мне нужен был Балтимор. Солнце едва пробивалось сквозь свинцовую толщу туч, и я чувствовал, что моему телу необходим этот монотонный, серый ритм города. Время, чтобы собрать свои разбросанные куски в некое подобие человека. Прихлёбывая остывающий кофе, я шёл по тротуарам под приглушённый гул просыпающихся улиц. Возле дома Ганнибала — нашего дома — стояла благородная, почти кладбищенская тишина. Ноги сами чеканили шаг, глаза безучастно скользили по фасадам, а в голове мысли неслись со скоростью пианиста-виртуоза, в экстазе бьющего по клавишам. Первый порыв казался самым логичным, почти спасительным. Смириться. Поставить жирную точку. Да брось, Грэм, будто это так просто. А почему нет? Я мог бы заявить ему прямо в лицо, что всё это было лишь вспышкой безумия. Сказать: «Ганнибал, я просто перегорел. Стресс, Дракон, то чёртово видео, ужин с родителями… я был не в себе». Сказать, что пелена спала, я прозрел и готов калёным железом выжечь из памяти последние дни. И ты всерьёз веришь, что он купится? Он же видел, как ты встрепенулся, стоило ему лишь коснуться твоего телефона. Он слышал, как ты выплевывал родителям: «У меня есть работа, я сам себя содержу». И финальный аккорд, Грэм, ты же гений: «Я работаю перед веб-камерой». Он бы поверил, будь я искренен… Присутствие. Чёртово присутствие. Неужели ты, идиот, полагаешь, что психиатр калибра Лектера не заметит, как ты дрожишь рядом с ним? Если бы я только мог выкинуть из головы всё то дерьмецо, что притащил в мою жизнь этот сайт. Дракон, похотливые рожи в чате, родители… У меня были все основания сжечь мосты. Он убил человека ради меня. Ради моей никчемной, запутанной жизни. И это тогда, когда мы еще толком не понимали, кто мы друг другу. Чёрт, я тогда даже не знал, люблю ли я его. Этому нет оправданий — только мое эгоистичное, извращённое желание выставлять свое беззащитное тело на обозрение анонимной толпе. Внимание. Дешёвый суррогат славы. Иллюзия контроля: ты кажешься себе богом, когда на самом деле просто послушно исполняешь приказы задротов. Ганнибал справляется с управлением куда изящнее, не так ли? Но те, по ту сторону экрана, меня не любят. С ними безопасно, потому что там нечего разрушать. Они не знают меня и не узнают никогда. Никаких чувств, никакой ответственности, никакой привязанности. Путь чист и понятен, потому что он вымощен чужими деньгами. А деньги никогда не были для меня эквивалентом любви. Ладно, Грэм. Если ты слишком трус, чтобы выбрать первый вариант, что дальше? Второй путь: признаться, что я запутался. Сказать: «Мне нужно всё обсудить, давай разберемся». Что, Уилл, у твоего партнёра новый сложный пациент? Запишешься на приём в восемь утра? Или лучше вечерний сеанс? И чем расплатишься — минетом под столом прямо в кабинете? Чёрт возьми, я сам понимал, насколько это жалко. Даже если Ганнибал примет этот сценарий… что дальше? Вариант номер три? Ад? Окончательный крах, после которого от нас обоих останется только жирный слой пепла? Прежде чем сделать следующий шаг, я несколько раз моргнул, силясь сообразить, где нахожусь. Шумно выдохнул сквозь зубы, внезапно осознав, что понятия не имею, куда меня занесли ноги и каким маршрутом я шёл. В кармане, конечно, лежал телефон, так что по-настоящему я не заблудился, но возвращаться назад пока не хотелось. Эти мысли кололи, тянули на дно, заставляли смотреть в глаза правде, от которой я так долго прятался, — но я больше не побегу. Хватит трусливо забиваться в щели. Мне нужно принять решение. Здесь и сейчас. Я шагал дальше. Гул автострады становился всё настойчивее, впереди выросли теснящие друг друга коробки многоэтажек. Каким-то образом я умудрился добрести до самого центра. Горло пересохло, а термос безнадежно опустел. Нужно найти кофейню, перевести дух, а потом двинуться обратно — как раз к возвращению Ганнибала. Домой. Ладно, Грэм. Найди угол потише и шевели мозгами. На чём мы остановились? Ах да, вариант номер три. Снова усесться перед объективом веб-камеры. Восстановить аккаунт, грести деньги лопатой и спустить в унитаз всё, что Ганнибал терпеливо собирал по крупицам последние месяцы. Гениально. Это значило бы пойти на поводу у собственной похоти, поставить эгоизм выше всего, что мы успели построить. Такое решение запустило бы цепную реакцию, которая в одночасье выжгла бы наше хрупкое «мы». Ганнибал не остался бы со мной. Нечего себя обманывать. Даже если из вежливости он когда-нибудь бы сказал, что принимает мой выбор, это не значит, что он захотел бы продолжать эту игру. Когда всё только начиналось, мы были другими. Мы не делили один быт, наша физическая близость не граничила с безумием, мы не знали изнанку друг друга так пугающе близко. Имею ли я право требовать от него верности былым обещаниям? Ганнибал волен менять решения. И вообще, принять — не значит поддержать. Это не преданность и уж точно не любовь. Мы ведь принимаем тот факт, что каждый день в мире умирают миллионы людей. Нам это неприятно, но мы спокойно живём с этим дальше. Я не хочу, чтобы Ганнибал просто терпел меня. Я хочу, чтобы он жаждал этой жизни так же яростно, как я. Но нужно смотреть правде в глаза: что начнётся, стоит мне запустить стрим? Я снова стану марионеткой, ублажающей чужие фантазии. Буду потакать прихотям, которые мне самому противны и которые Ганнибалу уж точно встанут поперёк горла. О, он будет в бешенстве — если только это шоу не устроено лично для него. Значит, придется установить жёсткие правила. Установить их вместе с ним. Чёткие границы, которые никто не посмеет переступить. Правила? Для стада возбуждённых анонимов, которые платят за то, чтобы увидеть твою кровь? Грэм, это самая феерическая чушь, которую ты когда-либо изрыгал. Но ведь не все они монстры вроде Дракона. Полно обычных, адекватных людей. Та девчонка в супермаркете, она ведь была такой милой… О нет, Уилл. Только не это дерьмо. Очнись! Она платит за то, чтобы пялиться на тебя голышом. Вживую любой ублюдок может казаться очаровательным, особенно если хочет понравиться. Но ты понятия не имеешь, какая тварь скрывается за её ником в сети. Вдруг она — следующий Дракон? Очередной кукловод, мечтающий, чтобы ты унижался и подчинялся? И ради чего? Ради пары минут долгожданной пустоты в голове? Но ведь Ганнибал доводил меня до этой пустоты сотни раз. Без всяких камер, без пошлого антуража — одним лишь весом своего тела, хриплым шепотом и удушающим обожанием. Стоит ли вообще продолжать этот спор? Ответ очевиден. Нет. И чем яростнее грызлись во мне эти голоса, чем дольше я взвешивал все варианты, тем отчетливее понимал: ни один из путей сейчас не ведёт к спасению. Я снова топтался у той черты, с которой начал. Почти у черты. Ведь теперь за каждым моим сомнением, за каждым страхом и вздохом стоял один-единственный человек. Одно имя, выжженное на подкорке. Ганнибал. Острая, до хруста в ребрах, тоска по тому, кто принял бы меня целиком. Со всеми моими срывами, изъянами и постыдными тайнами — просто потому, что любит. Безоговорочно. И, зная об этой любви, я бы сам нашёл в себе силы остановиться. Я бы дал ему понять: Всё, Ганнибал. С этим покончено. Больше никаких стримов. И, может быть — только может быть — мы бы отыскали иной способ усмирить мой голод. Другой путь утолить эту жажду внимания, не выставляя себя на обозрение толпе под мигающее око камеры. Разве я единственный, кто так отчаянно жаждет признания? Неужели это преступление — хотеть быть свободным и независимым, оставаясь при этом рядом с ним? Я не герой и не холодный расчетливый разум. Я всего лишь глупый живой человек, который спотыкается и падает, совершая ошибки, как и любой другой. — Просто человек, — прошептал я, глядя под ноги. Именно так. Из плоти, крови и сомнений. Я несколько раз моргнул, смахивая соленую влагу, и зло вытер щеки тыльной стороной ладони. Рой мыслей в голове наконец-то начал укладываться в некое подобие трезвого расчета. Каким бы болезненным ни казалось любое решение, оно не шло ни в какое сравнение с той разверзшейся бездной, которую я ощущал при одной мысли о потере Ганнибала. Я сглотнул подступившие слёзы, расправил плечи и шагнул на проезжую часть. На той стороне улицы заманчиво светилось огнями кафе. Я уже собирался нацепить на лицо бодрую маску, чтобы хоть как-то прийти в себя, но замер на месте, едва подошва коснулась бордюра. Зрачки расширились, а мир вокруг на мгновение схлопнулся: за огромной стеклянной витриной я увидел человека, чей силуэт знал лучше собственного. Ганнибал. Я резко замер, едва не угодив под колеса велосипедиста. Тот что-то злобно прокричал мне вслед, но я лишь машинально выдавил извинение, даже не взглянув на него. Мой взгляд был прикован к столику у окна. Ганнибал был не один. Сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Ладони мгновенно вспотели, дыхание стало рваным и колючим. Зачем, к черту, были все эти глубокие раздумья, все эти терзания, если прямо сейчас Ганнибал сидит в кофейне с другим мужчиной, и они поглощены беседой настолько, что мир вокруг для них перестал существовать? Мужчина. Чертовски, вызывающе красивый мужчина. Ему было около сорока пяти — ровесник Ганнибала. Седеющие каштановые волосы мягкими волнами падали на плечи, аккуратно подстриженная борода обрамляла волевое лицо. Он не сводил глаз с моего психиатра. Его наряд был выдержан в том же безупречном стиле, что и у Лектера: лавандовая рубашка, пиджак в тон, на шее — изысканный шарф с едва заметным узором. На спинке стула висело тяжёлое шерстяное пальто. Чем дольше я всматривался в него, тем явственнее чувствовал, как по спине пробегает холодок узнавания. Он был похож на меня — только старше, серьёзнее, отшлифованнее. Спокойная, взрослая версия Уилла Грэма. К горлу подкатила тошнота. Почувствовав себя вором, пойманным с поличным, я поспешно отступил в тень, скрываясь из их поля зрения. Я почти бегом перешёл на другую сторону, пытаясь унять жар, охвативший лицо, но глаза против воли возвращались к витрине. Мужчина достал какие-то бумаги и разложил их на столе. Документы? Почему документы? Почему тайная встреча в воскресенье, о которой я не знал ни слова? Секрет на секрете. Он что-то скрывает. Потому что я поступаю так же? Нет, Ганнибал не такой. Он выше этого. На всё должна быть причина. Чёртова логическая цепочка, оправдывающая этот спектакль. Ты уверен в этом, Грэм? Не похоже, чтобы они друг друга недолюбливали. Может, Ганнибал просто нашел себе кого-то… попроще? Кого-то, кто не ломается при каждом вдохе? Нет. Хватит. Чёрт возьми, нет! Ганнибал никогда бы не опустился до банальной интрижки. Я даже не позволю себе об этом думать. Я спрошу его. Прямо сейчас. Ворвусь туда и потребую ответов. Я уже сделал шаг к дверям кафе, но мышцы словно налились свинцом. Какая-то невидимая сила удерживала меня на тротуаре. Что я скажу? Что сделаю, когда окажусь перед ними? Как Ганнибал посмотрит на меня, если я прерву его встречу — чем бы она ни была? Это было бы жалко. Незрело. По-детски неуважительно и по отношению к нему, и к тому незнакомцу, который выглядел как человек, знающий себе цену. Нет, я не стану этим истеричным ребёнком. Я поступлю правильно. Я дождусь его дома. Мы поговорим спокойно. Наедине. Без лишних свидетелей, честно и открыто. Глаза в глаза. Как двое взрослых людей, которым больше нечего скрывать. Я моргнул несколько раз, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, и попытался привести мысли в порядок — их было слишком много, но пора было думать трезво. Любое решение казалось болезненным, но оно меркло рядом с той пустотой, что раздирала сердце при мысли о потере Ганнибала. Я проглотил слёзы, расправил плечи и перешёл дорогу. — Хватит прятаться, — прохрипел себе я. — Хватит хранить секреты, Грэм. Телефон в телефоне не давал права заблудиться, но возвращаться пока я не хотел. Секреты — это жестоко, и я ненавидел себя за то, что так долго хранил их от него.

***

Из стереосистемы в гостиной Ганнибала долетали громкие басы и смешанные голоса, и всё это сливалось с моими эмоциями. Я смеялся, плакал и кружился в большой толстовке и боксёрах. Рядом на полу — две пустые бутылки от вина, в руке стакан с виски, и на мгновение мир внутри меня стал ровным и тёплым. Голоса то всплывали, то затихали, перед глазами возникал образ того мужчины напротив Ганнибала, и я прибавил громкость, чувствуя, как пол под босыми ногами вибрирует от музыки. Образ растаял, я улыбнулся, одним глотком осушил бокал и поставил его на столик рядом с открытой бутылкой. Алкоголь растёкся по венам, мир поплыл, и мне было слишком хорошо, чтобы вдаваться в сомнения. Песни сменяли друг друга, я подпевал, выкрикивал слова, давая выход всему — гневу на родителей, ненависти к себе, тоске по Ганнибалу, желанию быть с ним навсегда и страху провалиться снова и снова. Всё это вырывалось наружу — пот, слёзы, крик, молитва — и я ловил кайф от каждой секунды. Это было глупо и наивно — вакуум, который существовал только тогда, когда я был один, пьяный и шатался по этим четырём стенам. Я рухнул на диван и уставился в потолок, слушая, как музыка стихает. В груди было так тесно, что казалось — задохнусь. Кто меня остановит? Кто удержит? Я был один, чёртовски один, а Ганнибал, наверное, всё ещё пил кофе с тем незнакомцем у витрины. — Да пошёл он к черту, этот парень, — пробормотал я сам себе и захихикал, представляя, каково было бы лицо Ганнибала, услышь он меня. — Он, наверное, даже сосать не умеет... Я сделал большой глоток прямо из бутылки. Закрыл глаза. Пальцы ощутили холод кожи кожаного ошейника, который я по рассеянности прихватил из спальни. Этот ошейник был не просто атрибутом; он хранил историю — череду моментов, что привели нас сюда. За секунды, минуты — я не мог сказать точно — вся эта история пронеслась перед глазами: первый стрим с Ганнибалом, наш первый разговор, посылка с мясом, его первое «дорогой» на клочке бумаги, кулинарный стрим, первый звонок, когда я впервые услышал его голос и своё имя в его устах. Всё это врезалось в меня одновременно, пугало и восхищало, и я снова чувствовал, как сердце бьётся так громко, что заслоняет музыку. Появление Дракона. Моя пугающая покорность, его безумный взгляд, его одинокое падение в бездну — и моя собственная, разрывающая изнутри боль. Это было началом моего краха, тектоническим сдвигом в душе, который я тогда еще не до конца осознавал. Я был слишком одинок, слишком слеп, слишком ведом собственными бушующими эмоциями. А потом — встреча с Ганнибалом в опере, прямо на глазах у моих родителей, и мой мир сошел с орбиты. Наш первый поцелуй, первое, обжигающее прикосновение перед тем, как разверзся ад. Ганнибал, связанный, с кляпом во рту в моей гостиной — чертовски одинокий, как и я, но ставший моим спасителем. Он вырвал меня из когтей смерти и убил Дракона. Ради меня. Всё и всегда было только ради меня. Он латал мои раны — и рваную плоть, и истерзанный разум, — давая шанс сжечь прошлое дотла. Шанс переродиться рядом с ним. Ночи, проведённые в его объятиях, его губы на моей коже, его сильные ладони, заново переписывающие контуры моего тела. Снова и снова — божественно, порочно, до крика идеально. Тот наш ужин, когда я подарил ему этот кожаный ошейник… Он должен был скрепить нас, стать клятвой нового начала, неважно, застегнут ли он на моей шее прямо сейчас или нет. Новое начало, которое я умудрялся саботировать раз за разом. А после потянулись месяцы. Месяцы, когда мы притирались друг к другу, учились любить, мириться с чужими демонами и странностями, какими бы безумными они ни казались со стороны. Поездка в тот секс-бункер, очередная черта, которую мы переступили, видео, наркотический дурман… И, наконец, ужин с родителями, обернувшийся настоящим землетрясением. И теперь — этот мучительный выбор: совместная жизнь или крах всего, что мы так долго возводили. Маятник безумия. Туда-сюда. Победа и сокрушительное поражение. Снова и снова. Я открыл глаза, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы, и наткнулся на чужой, застывший взгляд янтарных глаз. Сердце испуганно пропустило удар. Сон? Бредовое видение? Он ведь не мог вернуться так рано. Я поперхнулся слюной, заходясь в хриплом кашле, и на секунду забыл, как дышать. У дверей действительно стоял он. Живой. Настоящий. Чёрт. Его взгляд, холодный и непроницаемый, медленно окинул разгромленную комнату. Ганнибал прошел мимо, даже не посмотрев мне в глаза, и выключил стереосистему. В гостиной повисла давящая, звенящая тишина. И я отчетливо понял: это совсем не та сцена, которую он ожидал застать по возвращении. Идиот. Какой же ты жалкий, глупый идиот, Грэм. — Здравствуй, Уилл, — негромко произнёс он. Ганнибал остановился в самом центре комнаты, возвышаясь надо мной, точно строгий учитель над провинившимся учеником. Я кое-как приподнялся на диване, подобрал ноги и ладонями потер воспаленное лицо. — Здравствуй, Ганнибал, — сипло выдавил я, с трудом сглотнув, и проследил за его взглядом, застывшим на пустых бутылках из-под вина и початом виски. — Не хочешь мне это объяснить? — его голос звучал пугающе спокойно, тем самым ровным, профессиональным тоном, которым он препарировал души своих пациентов. Я лишь плебейски пожал плечами. В моей крови бурлил гремучий коктейль из алкоголя, ревности к тому лощеному незнакомцу и скопившейся за месяцы обиды. Слова сорвались с губ прежде, чем я успел их взвесить — слегка невнятные, пропитанные ядом: — А ты не хочешь объяснить, какого чёрта ты встречаешься в кафе с посторонними мужчинами? Ганнибал замер. В его глазах промелькнуло задумчивое, вопросительное выражение. Но мгновение спустя он тихо вздохнул, упёр руки в бока, и его напряжённая осанка едва заметно смягчилась, хотя во взгляде по-прежнему сквозила ледяная дистанция. — Я объясню тебе всё, Уилл. Как только ты расскажешь, откуда тебе это известно и зачем ты в одиночку опустошил мой погреб. Не думаю, что сейчас мы способны на конструктивный диалог. Хмель приятно кружил голову, стирая остатки страха, и я подался вперед, впиваясь в него упрямым взглядом: — Я хотел прочистить мозги. Подумать. Пошел бродить по Балтимору и наткнулся на тебя с этим типом. И, как всегда, стоит мне попытаться принять решение или просто прийти в себя, всё летит к чертям. Я неопределенно махнул рукой в сторону пустых бутылок. На лице Ганнибала отразилось глубокое, усталое разочарование, и он медленно покачал головой. — И в этом, Уилл, вся суть, — отчеканил он, чей голос прозвучал пугающе трезво. Он убрал руки с бёдер и сделал решительный шаг к двери. Я едва не взлетел с дивана, вперившись в него ошалелым взглядом. Не знаю, что именно заставило гнев внутри меня вспыхнуть с новой силой — этот его ледяной тон или само намерение уйти, бросить меня здесь. — Что? — выплюнул я, чувствуя, как слова горчат на языке. — Что я не в силах видеть тебя с другим мужчиной? О, тысяча извинений, доктор, но ваш партнёр тоже имеет право на банальную ревность! Ганнибал замер и медленно обернулся ко мне. Его взгляд, холодный и острый, полоснул меня по лицу, точно скальпель. Ты ведь прекрасно знаешь, Грэм, что дело не в этом. Давай, сочиняй новые оправдания, громозди ложь на ложь, лишь бы не смотреть правде в глаза. Может, еще виски? Пей, пока не вырубишься прямо здесь, пока тьма не зальёт сознание и не избавит от необходимости думать. Ты ведь именно этого хочешь, верно? Ганнибал прервал мой внутренний вопль. Его взгляд стал стеклянным, прошивающим меня насквозь, точно я был не более чем наглядным пособием по анатомии. — Нет, Уилл. Дело в том, что ты позволяешь внешним ветрам диктовать тебе курс. Ты используешь обстоятельства как щит, за которым прячешь собственную нерешительность, и в конечном итоге предаешь самого себя. Ты до хрипоты твердишь о своей независимости, но стоит на пути возникнуть малейшей тени, как ты готов бросить всё, ставя под сомнение каждый сделанный шаг. Ты просто не умеешь доверять себе. Вот в чем корень проблемы, Уилл, а вовсе не в твоей нелепой ревности или моей встрече. О, Грэм, вот оно. То, что ты так долго знал, но боялся вытащить на свет. Ганнибал наконец облёк это в слова. Но признать его правоту было выше моих сил — или, скорее, выше моего уязвленного самолюбия. Я просто отмахнулся от него, чувствуя, как внутри всё клокочет. — Всё не так, Ганнибал! Я принимаю решения. И я уже выбрал… ради тебя. Но теперь это, кажется, уже не имеет значения, верно? — я почти сорвался на крик, делая шаг к нему. Тело била мелкая дрожь. В голове творился хаос, перед глазами всё плыло в мутном мареве. Зачем я так нализался, чёрт возьми, зачем? Ганнибал лишь коротко, уничтожающе рассмеялся — смех, предназначенный только мне, — и недоверчиво качнул головой. — Твои слова звучат слишком противоречиво, когда ты произносишь их здесь: пьяный, полураздетый, посреди разгромленной гостиной. Ты явно не в себе, и с каждым словом твой голос становится всё громче, — в его голосе сквозил холодный упрёк. Он снова отвернулся, намереваясь уйти в коридор. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Я не понимал, почему во мне столько ярости, почему мне так больно, ведь я любил его до безумия. Но буря внутри требовала выхода, и слова сорвались с моих губ — едкие, злые, бьющие наотмашь: — О, это кажется тебе противоречием? А не было ли противоречием то, когда великий доктор Лектер, изнывая от праведного гнева на мое поведение, трахал меня в душе? Ганнибал замер. Каждый мускул в его спине натянулся, точно струна перед разрывом. Я кожей чувствовал, каких титанических усилий ему стоит сейчас не взорваться, не разнести меня в щепки здесь же, на месте. То, чего ты более чем заслуживаешь, Грэм. О чём ты вообще думаешь? А я хотел именно этого. Я хотел, чтобы он сломался. Чтобы хотя бы раз потерял этот свой безупречный контроль. Чтобы он почувствовал, каково это — каждый божий день жить со мной. Терпеть меня. Выносить это безумие. Чтобы он наконец увидел свое отражение в моих разбитых глазах и проснулся. — Значит, ты решил лишить меня права на человечность? — начал он, медленно сокращая расстояние между нами. В комнате словно сгустились сумерки. Каждое его слово обжигало, впивалось в сердце, но именно эта боль была мне сейчас необходима как воздух. — Ты считаешь, что я не имею права на иррациональность, хотя сам только из неё и состоишь? — он подошел вплотную. — Знаешь, даже мне порой становится невыносимо трудно всегда оставаться сильным, сдержанным и рассудительным. Особенно после такого вечера с твоими родителями и твоей… тайной. Я смотрел на него стеклянным взглядом, видя в окне заходящее солнце. Солнце, которое сегодня могло закатиться навсегда. — Но именно этого я и хочу, Ганнибал! — выкрикнул я, и гнев внезапно сменился отчаянной мольбой. — Именно такого мужчину я хочу видеть рядом. Того, кому позволено срываться, как и мне. Кто может плакать, кричать и совершать глупости. Я принимаю эту твою сторону, как ты принимаешь мою. Я люблю тебя со всеми твоими безднами и вершинами, сильным и слабым, рассудительным и безумным… Я рванулся к нему, вцепился в лацканы его куртки, пытаясь притянуть к себе, но он холодно, почти брезгливо отстранился. Нет. Нет. Нет. Сколько бы боли я ни причинял ему раньше, он никогда не отвергал меня физически. Никогда. Он сделал шаг назад, его челюсти были плотно сжаты. В глубине его глаз я увидел ту же бурю, что терзала меня, но усмиренную железной волей. — Я не могу позволить себе обнажить эту сторону, Уилл, — отрезал он. — Не тогда, когда мой партнёр не даёт мне той опоры, в которой я нуждаюсь. В такие моменты, Уилл, мне нужна та же опора, тот же спасательный круг и якорь, какими я всегда был для тебя, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Именно это я пытался объяснить тебе в наших бесконечных разговорах. Ты нужен мне целиком — такой, какой ты есть. Без этого вечного страха, что ты вот-вот сломаешься… в то время как ты уже сам ломаешь себя изнутри. Эти слова, этот жест, его глухой, сорвавшийся на пороге отчаяния голос и лавина наших общих воспоминаний — вся наша изломанная история — обрушились на меня колоссальным цунами. Меня увлекло течением, затянуло на самое дно, сминая и круша. Сердце разлетелось на тысячи острых осколков, а лёгкие словно заполнились тяжёлой, тёплой кровью. Я тонул. Снова и снова. Голова шла кругом, в пересохшем горле застрял крик, дыхание давалось с хрипом, и в этот миг меня накрыло окончательно. В наступившей мысленной пустоте вспыхнул образ. Картина, в которой он — Ганнибал — проживал всё это: будучи молодым, отвергал весь мир, манипулировал событиями, саботировал собственное спасение и всё глубже увязал в топкой трясине жалости к себе, эгоизма и слепой наивности. А я в этом видении был на его месте, отчаянно пытался встряхнуть его, заставить открыть глаза, отпустить прошлое. Но что бы я ни делал, всё было впустую — он не желал ни слушать, ни видеть. Сквозь пелену слез я взглянул на него. В его глазах я на долю секунды прочитал всю разрушительную глубину своих поступков. Возразить было нечего. Он был прав — в каждом слове, в каждом выдохе. — Ты… ты прав, — выдавил я, запуская пальцы в волосы и нещадно взъерошивая их. — Это жестоко. Это непосильная ноша, требующая от тебя слишком многого, а я… я ничего не понимал. Господи, какой же я кретин. Я отвернулся, принимаясь мерить комнату быстрыми шагами, словно загнанный в клетку зверь, тщетно пытаясь остановить бегущие по щекам слёзы. Слепота. Чертова, непроглядная слепота. Ты ведь сам не хотел ничего замечать, Грэм. Всё это время истина лежала прямо перед тобой. Ганнибал шумно выдохнул. Сделав шаг навстречу, он мягко положил ладонь мне на щеку. От этого прикосновения, от этой осязаемой связи я судорожно вздохнул, чувствуя: еще не всё потеряно. Ведь так? — Я не считаю тебя жестоким, Уилл, и ты никогда не будешь для меня обузой, — тихо произнёс он. — Но чтобы вернуть равновесие и достичь того равенства, к которому мы оба стремимся, мы должны говорить. Всегда. Честно, без утайки. Эти отношения обязаны быть здоровыми, их не должны отравлять ни твои родители, ни призраки прошлого, ни работа. «Или моя собственная истерзанная натура», — мысленно добавил я. Это был вечный, порочный круг, из которого так трудно вырваться, ведь он пророс глубоко в мои кости. Но этот круг можно разорвать. Если захотеть. С ним. Я сильнее прижался щекой к его тёплой ладони, отчаянно нуждаясь в близости человека, который продолжал верить мне вопреки всякому здравому смыслу. Я заглянул в его глаза — те самые, что всегда безмолвно предлагали мне весь мир. — Я хочу, чтобы у нас всё получилось. Правда хочу, Ганнибал, — прошептал я, неохотно отстраняясь и бросая взгляд на сиротливые бутылки за нашей спиной. Я облизал пересохшие губы. — Всё это… лишь глупая попытка заглушить то, что внутри. Это неправильно. Мне так чертовски жаль. Я изменюсь, обещаю… даже если мои обещания уже не имеют прежнего веса. Доверие было подорвано, но я должен попытаться склеить его. Попробовать вернуть утерянное. А если я провалюсь… что ж, значит, я действительно недостоин любви и приношу лишь разрушение. Ганнибал вновь поймал мой блуждающий взгляд. Он бережно взял мою ладонь и поднёс к своему лицу, медленно, почти благоговейно целуя каждый палец, вдыхая мой запах. Его ресницы дрогнули, заблестев от непролитой влаги. — Мой дорогой, я не требую, чтобы ты полностью перекроил себя, — тихо проговорил он, опуская мою руку, но не выпуская ладони. — Вовсе нет. Но я умоляю тебя отказаться от этих варварских способов защиты. Никаких импульсивных жестов, никаких решений в одиночку — особенно тех, что касаются нас двоих. Мы способны пережить любую бурю вместе, без помощи алкоголя, транквилизаторов или безрассудного секса. И это правило вступает в силу прямо сейчас, Уилл. Иначе я просто не знаю, как еще доказать тебе, что ты нужен мне так же сильно, как и я тебе. Потому что ты нужен мне столь же отчаянно, как я нужен тебе. Каждый божий день, каждый час, каждую ускользающую минуту. Без лишних слов я бросился в его объятия, утыкаясь лицом в грудь и наконец-то отпуская себя. Слёзы безудержно хлынули, мгновенно пропитывая дорогую ткань его рубашки, а его сильные руки крепко замкнулись у меня на спине. Я прижимался к нему всё исступлённее, словно пытаясь скрыться, раствориться в этой клетке, которую он выстроил для нас двоих. И я кожей чувствовал, как глубоко внутри него ворочается подспудный страх: мысль о том, что эти объятия могут стать последними или оказаться лишь иллюзией, медленно его отравляла. Но я всё понял. Теперь я видел суть вещей во всей их пугающей, обнаженной остроте. Одно последнее, чертовски новое начало. Один отчаянный, финальный шанс переписать нашу судьбу и дать нам обоим право на жизнь. — Ты единственный, кто способен упорядочить хаос в моей голове, — прошептал я ему в грудь. — Единственный, кому я когда-либо по-настоящему доверял. Я уже отдал тебе свою жизнь, Ганнибал. Положил её к твоим ногам. Я слегка отстранился и заглянул ему в лицо, тоня в этой тихой, сокрушительной любви в его глазах, в этой робкой надежде и безоговорочной вере в нас. — Прошу, дай мне всего один шанс. Один-единственный, чтобы я доказал, что это не пустые слова. Никаких тайн, никаких глупых оправданий. Прошлое не переписать, но мы можем начать заново. Здесь и сейчас. И в этот миг каждое моё слово звенело той кристальной искренностью, какой я не знал за всю свою жизнь. Здесь и сейчас. Ганнибал на мгновение опешил, но мимолетная растерянность тут же стерлась с его лица. Он едва заметно кивнул, уголки его губ дрогнули в слабом намеке на улыбку. Мягко высвободившись из моих объятий, он взял меня за руку и безмолвно повёл за собой на кухню. С каждым шагом моё недоумение росло, но я верил ему. Верил, что мои слова достигли цели, а его молчаливый кивок был залогом веры, а не просто жестом снисхождения. Но стоило мне заметить на кухонном острове плотный коричневый конверт, как все догадки окончательно рассыпались. — Хорошо, — негромко произнёс он. Ганнибал отпустил мою ладонь и потянулся к конверту, который теперь гипнотизировал меня, точно лезвие остро заточенного скальпеля. Что бы там ни лежало — это мой единственный билет в будущее. Шанс доказать, что я не бросаю слов на ветер. Раз и навсегда. — Я даю тебе этот шанс, Уилл. И искренне надеюсь, что не совершаю ошибку. Я хочу исцелить наши жизни, оставить пепелище прошлого позади и начать всё с чистого листа. По нашим правилам, согласно нашим идеалам и желаниям, — его голос звучал твёрдо, наполненный робкой, но упрямой надеждой. В животе мгновенно завязался тугой узел, колени сделались ватными. Ганнибал аккуратно вскрыл конверт, извлек из него стопку плотных, хрустящих белоснежных листов и положил их на столешницу перед собой. Моё сердце замерло. Первая страница была сплошь покрыта убористым печатным текстом. Иссиня-черные буквы буквально въедались в бумагу, давя своей неподъемной тяжестью. Они словно пульсировали на белом фоне. Сглотнув, я сделал шаг ближе к столу, не в силах отвести взгляд от ровных строчек. Губы невольно приоткрылись, дыхание стало рваным и поверхностным. Мне потребовалось несколько томительных секунд, чтобы сфокусировать зрение и прочесть то единственное роковое слово, венчавшее верх страницы: Контракт.