Молитвы грешников

Утренний воздух, напоённый горной свежестью, бодрил каждую клеточку тела. Солнечные лучи в этот день пробивались сквозь облака с необычайной интенсивностью, прогревая землю. Кастиэль неторопливо брёл по едва заметной тропе, огибающей дремучий лес. Закончив вакцинацию новорождённых телят и подробно проинструктировав старого фермера Бобби, он с удивлением узнал, что тот в былые годы тесно сотрудничал со Стефаном, вместе занимаясь сельскохозяйственными делами. Выслушав несколько забавных баек о своём отце, Новак оставил старику номер телефона и решил возвращаться через лесную чащу — очистить разум, вдохнуть смолистый аромат сосен и насладиться многоголосием птичьего хора, чьи сложные трели оставались загадкой для человеческого уха. Среди переплетения стволов мелькнула покосившаяся от времени скамья, вросшая между двумя многовековыми исполинами. Свернув с пути, Кастиэль стал пробираться сквозь подлесок, где каждый шаг сопровождался хрустом сучьев и шуршанием опавшей листвы. Устроившись на сиденье и прислонившись к грубой коре, он запрокинул голову. Закрыв веки, он полностью отдался гармонии окружающего мира. Неожиданный треск сухих стеблей и радостный визг прервали его уединение. Приоткрыв глаза, Кастиэль увидел мчащегося к нему Сердечка. В груди сильно ёкнуло, когда вслед за питомцем показался знакомый силуэт. Священник на мгновение замер, растерянно озираясь — явно не рассчитывал здесь никого встретить. Почти сразу взяв себя в руки, он направился к скамье; верный пёс вовсю тёрся о ноги Новака, блаженствуя от каждого прикосновения и ласковых слов. — Здравствуй, Кастиэль, — произнёс Дин, с улыбкой наблюдая за своим радостным щенком. Новак машинально привстал, на миг отвлекаясь от ласкающегося животного. — Здравствуйте, пастор. Не ожидал вас здесь встретить. — Мы с Сердечком часто здесь гуляем. Ему нравится это место. Уголки губ Кастиэля дрогнули в лёгкой улыбке. Опустившись обратно на скамью, он жестом пригласил пастора присоединиться. Тот кивнул и устроился рядом. Сердечко тут же юркнул между ними, тычась мокрым носом в ладони. Неловкая пауза повисла в воздухе, нарушаемая лишь хрустом веток под лапами щенка. Кастиэль не находил слов — в памяти всплывал его последний визит в церковь, тот неловкий момент несдержанности, и неуверенная клятва самому себе никогда больше не переступать порог храма. — Ты больше не приходишь на мессу, — в голосе пастора не было вопроса. Он смотрел куда-то вдаль, перебирая в пальцах поводок Сердечка. — Да. Давно не был. — Почему? — шёпотом спросил священник. Кастиэль взглянул на него, на мгновение задержавшись на чётком профиле. — Не знаю, пастор Дин… — Новак беспомощно развёл руками. — У тебя появились друзья здесь, это хорошо. Но не стоит снова отдаляться от храма… — мягко добавил Дин, и Новаку потребовалась секунда, чтобы понять: речь о Джеке, который уже дважды заходил на кофе — и каждый раз эти визиты совпадали с процедурами для Сердечка. — Хм, дело совсем не в нём… — Кастиэль потупил взгляд. — В душе стало… слишком сложно. — Ты потерян. Мне жаль. Сердце Новака болезненно сжалось. В этих словах звучала горькая правда — в своих запретных чувствах он оставался совершенно одинок. — Жаль? Разве не ваша прямая обязанность — спасать заблудшие души, святой отец? — в голосе Кастиэля прозвучал упрёк, хотя в глубине он понимал: никто, кроме него самого, не виноват в этой ситуации. Но страх сковывал, и, оставшись один на один с причиной своих душевных терзаний, Новак вспыхнул от одного лишь равнодушного «мне жаль». — Разве спасение — это долг, Кастиэль? — тихо спросил Дин. — Или милость, которую нельзя требовать? — Я уже ничего не понимаю… Даже себя. — Я могу помочь, если твоя душа ищет помощи. Каждый человек может заблудиться в себе, но важно верить, что Господь непременно укажет путь. Главное — обратиться к Нему напрямую или через проводника… Новак иронично улыбнулся, качая головой. Он отчётливо осознавал, что его ситуация кардинально отличалась от того, как её понимал священник. Вряд ли он сможет открыться пастору в том, что действительно терзало его душу. — Вы не сможете помочь мне, пастор. По крайней мере — не так, как мне хотелось бы. — Возможно, Кастиэль. Но иногда, выговорившись, становится легче. А искренняя молитва может даровать покой даже самой мятежной душе. Пастор поднялся со скамьи — словно спеша уйти от этого странного разговора, выходящего за рамки церковных стен, теряющего духовность и становящегося чем-то слишком… мирским. Отчего хотелось бежать, чтобы не погрязнуть ещё глубже в запретных мыслях. — Пастор Дин… — Кастиэль произнёс обречённо, глядя на священника снизу вверх, вкладывая в этот вопрос последние силы. — Почему вы ушли в церковь? — Это было моё желание. Я люблю свою жизнь в таком русле и нашёл предназначение только в рясе. — Скажите честно… вы никогда не жалели об этом? Пастор слегка улыбнулся, взглядом выискивая Сердечко или просто избегая смотреть Новаку в глаза. — Почему я должен был жалеть? — Например, потому что… вы несвободны… — Кастиэль встал, шагнул ближе к пастору, заглядывая в его беспокойные глаза, которые метались по его лицу, то встречаясь с его взглядом, то нарочито избегая. — Вы не можете любить, чувствовать то, что может другой… А что если… в вашей жизни появится человек, который… — Кастиэль! — чуть строго прервал Дин, и Новак лишь сглотнул. — Если на мне ряса, это не значит, что я лишён чувств и ощущений. Я могу чувствовать то же — и даже больше, чем кто-то «другой»! И всё это — вопрос выбора! Я выбрал этот путь, но не лишил себя способности ощущать! — Вы хотите сказать, что чувства и любовь — это право выбора? — Нет. Право выбора — поддаться этим чувствам или остаться смиренным, искоренив в себе то, чему никогда не быть. — Дин впервые посмотрел прямо в глаза Кастиэлю и, понизив голос, продолжил: — Есть чувства, которые нужно вырывать с корнем ещё в самом начале, не позволяя им управлять собой и уводить всё дальше. И в этом помогает молитва. Больше ничего. — Неужели, святой отец… — почти лукаво бросил Новак, чувствуя, как глаза предательски щиплет от нарастающей обиды. — Чувства невозможно контролировать! Они сами прорастают в сердце — по крайней мере, в сердце обычного человека — и никакая молитва не поможет, когда… когда душа сжимается от одной мысли о нём, когда его глаза — как свет в конце туннеля! Когда сны наполнены только его присутствием… И ты тонешь с каждым днём всё глубже, понимая умом, что, чёрт возьми, это ему не нужно! И остаёшься в этом болоте совсем один… Пастор, этому нет спасения! Дин смотрел на него, не моргая, лишь иногда проводя языком по пересохшим губам. — Есть. Спасение — в том, чтобы перестать тонуть. Даже если для этого придётся… силой вырвать это из себя с корнем, мучаясь какое-то время. Он ещё несколько секунд не отводил взгляда от Новака, и казалось, в этих зелёных глазах скрыто куда больше, чем в его словах. Затем, крепче сжав поводок, Дин добавил уже профессионально, почти отстранённо: — Кастиэль, я искренне хочу помочь тебе справиться с нахлынувшим отчаянием. Здесь не место для подобных разговоров, но я понимаю, что тебя мучают чувства… Приходи на исповедь сегодня вечером. Господь милостив, и, я уверен, тебе хоть немного станет легче. — Нет, пастор… Мне станет только хуже… — прошептал Новак, стискивая кулаки. — Как знаешь, — коротко бросил Дин, подзывая Сердечко. Он развернулся и пошёл вдоль тропинки, его фигура медленно растворялась между деревьями, словно лёгкая тень. Каждый шаг отзывался в груди Кастиэля тупой, ноющей болью — такой неотвратимой, такой окончательной. Скамья скрипнула, когда Новак вновь опустился на неё, не в силах отвести взгляд от удаляющегося священника в чёрной рясе. Сердечко задержался лишь на мгновение, оглянувшись на него, но затем рванул следом за хозяином, оставив доктора наедине с сгущающимся лесным сумраком и несказанными словами, что навсегда остались в горле колючим комом.

***

Всю последующую неделю, Кастиэль тщательно анализировал свою жизнь. Что у него, в сущности, было? Почти отремонтированный дом, в котором наконец-то можно было жить комфортно. Подработка ветеринаром — неофициальная, зато стабильная, оставляющая надежду на собственную клинику в будущем. Неплохое укрытие от старых грехов, место, где его было непросто найти. И… он сам. Взрослый мужчина, опутанный чувствами к священнику, чьи шансы на взаимность равнялись примерно вероятности конца света. Вдоволь настрадавшись из-за своих нелепых чувств, Новак решил вести себя как взрослый. Он отдавал себе отчёт: не может выбросить зеленоглазого пастора из головы, даже если будет стараться изо всех сил. Даже чтение книг не становилось спасением — сюжеты упрямо ускользали, потому что мысли снова и снова возвращались к Дину. По вечерам он подолгу стоял у окна, разглядывая церковь и представляя, чем занят священник в своей комнате: читает ли Библию, а может, любовный роман, или что-то мастерит? Кастиэль с горечью понимал, что почти ничего не знает об этом человеке — его увлечениях, характере, привычках. Кроме любви к определённым шоколадным конфетам и животным, он не знал о пасторе ничего. И тогда Новак осознал, что примитивно «повёлся» на идеальную внешность, даже не пытаясь узнать человека под рясой. Его новым, почти болезненным желанием стало другое… познакомиться с Дином по-настоящему. Подружиться без скрытых мотивов. Ведь до недавнего времени их общение складывалось хорошо, пока он сам не начал вести себя как обиженный ребёнок. Даже при последней встрече пастор любезно пригласил его на мессу. И поскольку Кастиэль не собирался уезжать из деревни, он решил перестать мучить себя и стать для Дина просто… приятелем, другом, тем самым оставаться рядом, снова видеть эту улыбку, слышать каждый день чарующий голос, читающий писания, снова и снова втягивать ноздрями аромат запрета, исходящий от Дина. Хотя внутренний голос твердил, что это не лучшая идея, другого выхода он не видел отчаянно нуждаясь быть рядом с пастором. Дождавшись Винчестеров, которые должны были приехать к семи утра, Новак уже был одет и лишь накидывал кожаную куртку, когда услышал подъезжающую машину. Вскоре дверь распахнулась, впуская холодный утренний воздух. — Привет, Кастиэль! — почти хором поздоровались братья, быстро закрывая дверь. — Привет. Сэм бросил на пол сумку с инструментами. — Сегодня заканчиваем крышу, погода начинает подводить. Капитальный ремонт, к сожалению, переносится до весны. Адам, не стоявший без дела, молча кивнул и направился на второй этаж. — Хорошо, Сэм. Вы отлично справились! Весной буду рад продолжить. — Обязательно. Пойдём, покажу, что сделали вчера на крыше, — Сэм поднял сумку, готовясь подняться. Новак замешкался, взглянув на часы. — Я сейчас спешу. Вернусь позже, хорошо? Сэм странно посмотрел на него, глаза внезапно загорелись интересом: — В город едешь? — Нет… я… — В церковь? — Да, — коротко ответил Кастиэль, почувствовав себя ничтожным. После случая с испачканной щекой пастора Сэм явно отдалился, общаясь теперь только деловым тоном. — Кастиэль, ты вообще верующий? — Сэм, что тебя удивляет? Да, посещаю службы. — Ты только здесь начал ходить в церковь? Кастиэль уважительно относился к Сэму — Винчестеры были хорошими парнями, к тому же он был братом Дина. Но этот разговор явно переходил границы. Сделав шаг к Сэму, Кас тихо, но твёрдо ответил: — Я никогда не называл себя истинно верующим. Но это не значит, что мне не место в церкви. Пока душа тянется к храму — буду ходить. — Конечно, просто спросил. И чтобы ты не путал веру… с чем-то ещё! — Не понимаю, о чём ты. И не хочу обсуждать, — отрезал Кастиэль, уже открывая дверь. — Кастиэль! — Остановил его Сэм.— Ты мирской человек. Сегодня ты здесь, а завтра тебе надоест деревня и её обитатели. Но есть люди, связанные не только с этим местом, но и обязательствами, нарушив которые они навлекут на себя серьёзные последствия. Подумай об этом. Не будь эгоистом. Новак сжал дверную ручку до побеления пальцев.. Он понимал намёки, готов был кричать, что Сэм всё неправильно трактовал… Кас лишь молча посмотрел на него и вышел, чувствуя, как сердце готово вырваться из груди.

***

Кастиэль почти на автомате дошёл до церкви и на секунду замер у дверей, словно не решаясь войти. В тишине улицы, нарушаемой лишь лёгким ветерком, игравшим с пожелтевшими листьями у его ног, он различил едва слышный, такой знакомый голос Дина — и неосознанно улыбнулся. По коже пробежали мурашки, будто насмехаясь над тем, как сильно и безнадёжно он соскучился по нему. Тихо приоткрыв тяжёлую дубовую дверь, он проскользнул внутрь, намереваясь занять место на задней скамье. Но взгляд невольно притянул Дина, стоявшего у алтаря в луче бледного утреннего света, пробивавшегося сквозь витраж. Тот на мгновение замолчал, прервав проповедь, и их взгляды встретились. Кастиэль застыл, забыв обо всём на свете, ощущая, как воздух остановился в лёгких. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула губы пастора, прежде чем он, словно опомнившись, продолжил службу, больше не привлекая внимания прихожан. Новак наслаждался мессой, наблюдая, как Дин живо отвечает на вопросы с присущей ему мягкой, но отстранённой улыбкой. Он был уверен — внешняя, почти неземная красота пастора лишь отражала красоту его души, так манившую и пугающую одновременно. Когда последний прихожанин покинул церковь, Кастиэль поднялся. Сегодня в храме горело больше свечей, чем обычно, и густой, почти удушливый аромат воска окутывал помещение, словно сама атмосфера сгустилась. Дин стоял у алтаря, его пальцы медленно перебирали страницы молитвенника, и лишь когда Новак приблизился, он поднял на него взгляд — тёплый, добрый, благодарный, но с какой-то новой, скрытой глубиной. Они замерли в молчании, не в силах оторваться друг от друга, и в тишине пустеющего храма это молчание было громче любых слов. — Здравствуйте, пастор, — едва слышно прошептал Кастиэль. — Кастиэль. Я рад тебя видеть! — голос Дина дрогнул, выдав волнение. — Тебе стало легче? Или ты пришёл излить душу? — Профессионализм взял верх, и в его нервных пальцах появились чётки, заставляя их мелко постукивать. — Пастор… Просто хотел услышать вашу проповедь, вашу молитву. И извиниться за прошлую импульсивность. Простите меня! Как говорится, бес попутал. — Хочешь исповедаться? — спросил Дин, и в его вопросе прозвучала не только обязанность, но и смутная, невысказанная надежда. Новак задумался. А что если… сделать этот шаг? Стать ещё ближе, даже через решётку исповедальни. — Да, пастор. Хочу. Священник молча кивнул, взял молитвенник и указал на исповедальню. Заняв свои места по разные стороны, Кастиэль прикрыл дверцу, не смея смотреть в окошко. Он знал: один взгляд разрушит всю его решимость, растворит в той боли и нежности, которые он читал в глазах Дина. — Святой отец… Мои мысли и чувства — грешны. Очень. — Что тревожит тебя, Кастиэль? — голос за решёткой прозвучал мягко, но напряжённо. — Говори и не бойся: твои слова останутся между нами. — Меня терзают чувства к человеку… И чем дальше, тем хуже становится. После нашего прошлого общения в лесу, послушав вас, я старался не думать о нём, всячески загружал себя делами, даже книги читать начал… Но не помогло. Тишину нарушал лишь ровный стук чёток. Затем — едва слышный, прерывистый вздох. Молчание затянулось нестерпимо долго, и Кастиэлю почудилось, что он слышит за деревянной перегородкой сдавленное дыхание. Когда он уже готов был поднять голову, Дин наконец заговорил глухим, непривычным голосом, в котором боролись пастор и человек: — Этот человек… отвергает тебя? — Он… не знает о моих чувствах, — прошептал Новак. — Ты говоришь о любви, но боишься признаться. Ответь мне: он хороший человек? На губах Кастиэля расцвела мечтательная, горькая улыбка, невидимая в полумраке: — Да, пастор. Самый лучший. Но… он никогда не примет моих чувств. Никогда… — Это тот мужчина, с которым ты жил раньше? — вдруг спросил Дин, отчеканивая каждое слово, и Кастиэль уловил, как чётки в его руках загремели чуть громче, резче. — Нет! Это в прошлом… Пастор, простите, вам наверняка неприятен подобный разговор… учитывая мои… нестандартные предпочтения. — Совсем нет, Кастиэль. Я не вправе судить никого, тем более в стенах исповедальни. Только Бог нам судья! Пауза затянулась, наполняясь густым ароматом воска. Кастиэль уже решил, что исповедь окончена, но вдруг Дин заговорил вновь — и в его голосе, прорвавшем профессиональную выдержку, ясно звучало неподдельное, жгучее любопытство: — Так кто же он? Обычно ровный голос пастора дрогнул, обнажив едва уловимую хрипотцу. Кастиэль почувствовал, как по спине пробежали мурашки, предвещая нечто необратимое. — Он… — Новак сжал пальцы, впиваясь ногтями в ладони, — …тот, кого мне желать не положено. Тишина в исповедальне сгустилась, как церковный ладан, став почти осязаемой. Чётки в руках Дина перебирались медленно — слишком медленно; каждая бусина отсчитывала секунды перед чем-то неизбежным, перед той пропастью, что зияла между ними. — Почему «не положено»? — голос пастора звучал спокойно, почти искусственно ровно, но в этой натянутой нити слышалось напряжение, готовое лопнуть. — Потому что… общество не одобрит… он сам не одобрит… нам нельзя… И вдруг — резкий, сухой звук, похожий на щелчок. Натянутые чётки лопнули, рассыпаясь по полу исповедальни громким, бесконечным стуком, словно град, бьющий по каменным плитам. Кастиэль вздрогнул, сердце замерло. За деревянной перегородкой — ни движения, ни дыхания. Только бусины, катящиеся в разные стороны, будто пытаясь убежать от невысказанной правды, разбегаясь по углам. Потом — прерывистый, глухой вдох, вырвавшийся из самой груди. Дин не наклонился их подбирать. Не пошевелился. Застыл на грани между священным долгом и чем-то куда более земным, человеческим, пугающим своей силой… — Страх — плохой советчик, — наконец произнёс священник, и его голос приобрёл лёгкую хрипотцу, словно он говорил через силу. — Особенно когда дело касается… таких чувств. Я должен бы сказать тебе: выбрось из головы греховную любовь. Но позволю себе быть снисходительным. Зная, что от моих слов ничего не изменится. И ты останешься тем, кто ты есть. Ты свободен в своём выборе и решении, Кастиэль. И тот человек — тоже. И если он разделяет твои взгляды на подобную любовь, то окружение не сможет стать помехой. Уточни главное — какой он? — Какой он? Вы имеете в виду… ориентацию? — Да. Новак впервые посмотрел через решётку. Дин сидел, опустив голову, перебирая в руках вместо чёток уже подол своей рясы. — Вы удивили меня, святой отец, своими ответами. Другой на вашем месте как минимум шестьдесят шесть псалмов бы вычитал возле моей головы, в надежде выбить греховные чувства… — И тебе это бы помогло? — непривычно равнодушно ответил Дин. — Нет… — Видишь… Значит, я не такой уж плохой, — кротко улыбнулся пастор, всё так же не поднимая взгляда с пола. — Вы хороший. Очень добрый и понимающий… спасибо, пастор… — голос Кастиэля дрогнул. — Знаю, это глупо, но… почему-то вы вселили в меня надежду. Дин лишь сглотнул, натянуто улыбнулся. Горло сжало так, что слова давились комом. — Да благословит тебя Господь, Кастиэль! Новак наклонился за бусинками. Его движения были медленными и осторожными — он поднимал их одну за другой, будто это хрупкие осколки. Даже выйдя из исповедальни, он не прекращал собирать оставшиеся шарики. — Это были… ваши любимые? — спросил он, задерживаясь у выхода. — Да… — Дин вздохнул, и в его голосе вдруг появилось что-то тёплое, почти нежное. — Мои первые чётки. Подарок от человека, с которым мы вместе учились в семинарии… Новак на мгновение замер. Что-то в тоне пастора заставило его сердце сжаться. — Мне очень жаль… Вы были друзьями? — будто невзначай бросил он, чувствуя, как предательски учащается пульс. — Мы и сейчас друзья. Когда последняя бусина оказалась в ладони, Кастиэль поднял взгляд. Дин стоял, сжимая в кулаке то, что успел собрать сам. — Куда мне их положить? — тихо спросил Новак, протягивая свою горсть. Пастор, не глядя, сунул собранное в карман рясы, затем осторожно раскрыл ладонь перед ним. Его пальцы слегка дрожали, но тщательно избегали прикосновений. — Он тоже священник? — Кас изо всех сил старался казаться равнодушным. — Да. Служит в городе. Видимся редко — только на общих собраниях. Но… этого хватает, чтобы не терять связь, — по губам Дина скользнула лёгкая улыбка. — В таком случае эти чётки были для вас очень ценны… И я чувствую себя виноватым… — Они всего лишь вещь. Их всегда можно собрать заново, — Дин покачал головой. — Не вижу здесь трагедии, Кастиэль. И тебе не стоит винить себя. — Вы… будете их собирать обратно? — неприятный холодок пробежал по коже Новака. — Честно? Они уже достаточно потрёпаны. — Пастор вдруг весело улыбнулся, явно не воспринимая потерю близко к сердцу. — У меня в запасе есть ещё. Неизвестно почему, но тревога отступила. Кастиэлю вдруг захотелось загладить свою вину — и, странным образом, он даже обрадовался, что теперь эта памятная вещь от «друга» больше не будет так часто оказываться в руках священника. — Пастор, спасибо вам. После нашей беседы мне… действительно стало легче. И в душе появилась искорка надежды. Пусть и маленькая, но она есть. Дин натянуто улыбнулся: — Да благословит тебя Бог, Кастиэль. Иди с миром… Новак слегка склонил голову, будто невзначай спрашивая: — Можно… я завтра приду на мессу? — Двери храма всегда открыты для всех! Развернувшись, Кастиэль быстро вышел из церкви, в душе уже вынашивая новый план. Для его осуществления нужно было срочно попасть в город.