Молитвы грешников

Дин проснулся на рассвете. Инстинктивно, ещё не до конца вынырнув из сна, он повернулся к окну, где ночь отчаянно боролась за своё право, цепляясь синеватой дымкой за крыши и ветви деревьев. С тумбочки он взял старый, потрёпанный мобильник и с тихим отчаянием отметил, что проспал утреннюю молитву — ту самую, что была незыблемым камнем в распорядке его жизни вот уже более трёх лет. Поднявшись, он замер. Его взгляд зацепился за щенка, мирно покоившегося у его ног в клубке рыжего меха. Улыбка сама собой, безо всякой воли, тронула его уста, и рука потянулась погладить это безобразие. Щенок, почуяв ласку, мягко заскулил во сне, перевернулся и выпятил розоватый, беззащитный живот. — Что, Сердечко? Пора завтракать? — прошептал Дин; голос прозвучал хрипловато от сна. Пёсик, будто и вправду поняв вопрос, мгновенно встряхнулся, спрыгнул с кровати и, отчаянно виляя хвостом, помчался в сторону кухни, постукивая коготками по деревянному полу. Закончив утренние дела и накормив вечно голодного щенка, Дин облачился в привычную одежду. Механически, отработанными до автоматизма движениями, он поправил колоратку и крепче затянул кожаный пояс рясы. Войдя в маленькую комнату, отведённую для молитв, он остановился у окна, где ранний свет уже разгорался в полную силу. Именно здесь, из той самой коричневой коробки, он извлёк новые чётки — подарок Кастиэля. Некоторое время он просто бесцельно перебирал в пальцах гладкие, ещё пахнущие свежей обработкой деревянные бусины. Мысли, словно стая встревоженных воронов, кружили в голове, принося то острое, щемящее волнение, то забытую годами тихую теплоту. Почти автоматически он поднёс чётки к лицу, прикрыл глаза и вдохнул. Лёгкий, стойкий аромат кедра, смолы и чего-то неуловимо чистого наполнил его. Губы сами собой растянулись в едва заметной, сокровенной улыбке. И в этот миг память услужливо подбросила образ: смущённое в тот момент лицо Кастиэля, опущенные глаза и тихий, искренний голос: «я не силён в выборе чёток, мне помогали...…» Сердце предательски и ощутимо ускорило свой бег. Дин сглотнул, резко открыл глаза, сжав бусины до боли в пальцах. Тело мгновенно ответило привычным напряжением — будто снова вступало в бой с самим собой, со своим «я», которое начинало неправильно, греховно трактовать простые жесты и моменты последнего времени. Чётки, словно обжигая ладонь, были отброшены на подоконник. Вместо них в руках оказался знакомый до каждой потёртости молитвенник. Пальцы по слепой памяти нашли нужные страницы. Веки прикрылись, и губы, едва шевелясь, зашептали святые слова — те самые, что всегда помогали в подобные моменты. Должны были помочь… вытравить. Укоренить. Напомнить о том, чему никогда не быть. Чему никогда не статься. Когда утренняя молитва наконец была закончена, оставив после себя лишь горьковатый привкус формальности, Дин накинул кожаную куртку поверх рясы и направился в церковь. Тяжёлая дубовая дверь, ведущая из притвора, со скрипом отворилась, впуская его в прохладную полутень нефа. Воздух здесь был иным — густым, настоянным на запахе старого дерева, воска и камня, вобравшим в себя безмолвный гул молитв десятилетий. Лучи утреннего солнца пробивались сквозь высокие витражи, медленно отвоёвывая пространство у ночи. Они ложились на полированные скамьи и каменные плиты пола длинными, пыльными, разноцветными коврами. Сначала его шаги гулко отдавались в пустоте, но постепенно потонули в нарастающем гуле. Церковь наполнялась. Первыми, как всегда, пришли самые старые и усердные прихожане. Седая миссис Эллис, сгорбленная годами, но с неизменной тёплой улыбкой, уже сидела на своём месте у статуи Девы Марии, беззвучно шевеля губами. За ней шумной и суетливой гурьбой вкатилась семья Карверов с тремя детьми. Малыши, едва переступив порог, мгновенно притихли, подавленные гнетущей высотой сводов и таинственным полумраком. Дин медленно прошёл по центральному проходу к алтарю. Его взгляд скользил по знакомым лицам; на тихие приветствия он отвечал кивком или короткой, профессиональной улыбкой. Они приходили сюда со своим грузом — горем, радостью, страхами и смутной надеждой. Искали утешения, ответов, благословения. Пастор достиг алтаря. Привычными, отточенными движениями он поправил белоснежное покрывало и раскрыл массивное Евангелие в потёртом кожаном переплёте. Каждое действие было частью священного ритуала — якорем, возвращавшим его из бушующего моря мыслей в спокойную гавань настоящего. В роль, которую он был обязан исполнять безупречно. Здесь, перед этими людьми, он должен был быть не Дином Винчестером, разрывающимся между долгом и крамольным теплом в груди, а просто пастором. Скалой. Проводником. Человеком без сомнений и бездны внутри. Когда колокол на башне возвестил о начале службы медным ударом, разлившимся по деревне, Дин обвёл взглядом заполненный зал. Сделал глубокий, чуть дрожащий вдох — и начал: — Да будет услышан каждый голос. Да будет понято каждое слово. В ответ над залом пронёсся тихий, согласный гул. Месса началась. Служба текла своим неспешным, вечным чередом. Голос Дина — низкий, уверенный, поставленный — заполнял высокое пространство, ведя за собой прихожан сквозь слова молитв и песнопений, знакомые, как собственное дыхание. Он старался не задерживать взгляд подолгу, переводя его с одного лица на другое, но, сам того не замечая, всё чаще возвращался к пустовавшей скамье у колонны напротив алтаря. Внутри тихо, но навязчиво стучал вопрос: почему Кастиэль ещё не пришёл? И в тот самый миг, когда он в очередной раз поднял глаза после чтения псалма, дверь в дальнем конце нефа приоткрылась. В проёме, внезапно залитом снопом солнечного света, пробившегося сквозь рвущиеся облака, замер Кастиэль. Он стоял на пороге, словно не решаясь нарушить хрупкую ткань происходящего, — чужеродный и неуклюжий в своём простом пальто, с тёмными волосами, взъерошенными утренним ветром. Взгляд Дина, сам того не желая, намертво зацепился за эту знакомую, такую желанную и такую запретную фигуру. И весь тщательно выстроенный с утра мир рухнул в одно мгновение. Ровный, наработанный годами голос священника дрогнул на самом простом слове. — Благодать… Оно повисло во внезапно наступившей оглушительной тишине — неоконченное, обрывающееся. Дин видел, как Кастиэль, поймав его взгляд, смущённо потупился и, стараясь быть незаметным, проскользнул к своему привычному месту. Кастиэль услышал за спиной женский шёпот. Слегка обернувшись, он встретился взглядом с той самой девушкой в тёмном платке, которую не раз видел на мессе. Её улыбка была тонкой и натянутой, а хитрые, оценивающие искорки в карих глазах словно впились в его сознание. — Старайтесь не опаздывать, — тихо, но внятно произнесла она, — вы прерываете мессу. И, еле слышно добавила, будто делясь великой тайной: — Пастор теряется. Винчестер не слышал их разговора. Мысли в его голове всего за несколько секунд превратились в хаотичный вихрь. Привычная мантра о том, что «этому не бывать», треснула с тихим звоном, как тонкий лёд под ногой, обнажив тёмную, бурлящую воду. — Прошу прощения, — наконец выдавил он из себя, хрипло прочищая горло. Он пытался вернуть самообладание, поймать ускользающую нить службы. Судорожно перевёл взгляд на молитвенник, но буквы плясали и расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленные чёрные закорючки. Он физически ощущал на себе десятки удивлённых, вопрошающих взглядов, но единственное, что имело значение в эту секунду, — фигура, опустившаяся на скамью напротив. Фигура, которая снова, уже в который раз, заставила пастора забыть священные слова и потерять дар речи посреди собственной церкви. Дин сжал край аналоя так, что дерево болезненно вдавилось в ладонь, пытаясь через боль ухватиться за хрупкую реальность. Он заставил себя продолжить, выдавливая каждое слово, будто высекая его из гранита собственной воли: — Свет сияет во тьме, и тьма не объяла его. Голос прозвучал твёрже и глубже, чем он сам ожидал. Дин почувствовал, как под ногами вновь появляется опора. Он не смотрел на Каса — лишь ощущал его жгучее присутствие в зале, словно тот человек и был источником того самого света и той самой тьмы, о которых только что шла речь. Но теперь он читал уже не для прихожан. Он читал для одного-единственного человека, пытаясь этими древними, священными словами возвести между ними высокую, непреодолимую стену — ту самую, которую только что сам же разрушил одним-единственным, потерянным взглядом.

***

Как только церковь окончательно опустела, Дин с облегчением выдохнул. Странно, но на этот раз Кастиэль не остался, бесследно растворившись в толпе прихожан. «И к лучшему», — мелькнуло у него в голове, но тяжёлые мысли всё равно не давали покоя. Внутренний покой был нарушен, хотя самому себе Дин в этом не признавался. Он заканчивал уборку, вытирал пыль с церковных лавок, когда дверь со скрипом отворилась. Сердце привычно застучало — ещё до того, как он увидел вошедшего. В голове сам собой возник образ Каса. Сглотнув ком, Дин с невозмутимым лицом обернулся на звук шагов. Лёгкая, наигранная улыбка сменилась серьёзным выражением, когда он увидел мистера Кроули, местного шерифа. — Пастор, здравствуйте. Не успел на утреннюю мессу, а хотелось бы услышать ваши золотые проповеди. Отложив тряпку, Дин по привычке потянулся к карману за чётками. Их там не было. Сжав от волнения подол рясы, он медленно подошёл к шерифу. — Приветствую, мистер Кроули. С чем пожаловали? Всё в порядке? Шериф на секунду потупил взгляд, оценивающе оглядывая церковь. — Всё слава Богу, пастор Дин. Давно не бывал в ваших краях — тем более не навещал церковь и вас лично. — Что есть, то есть. Раз ваш штаб перевели из нашего захолустья, вы, можно сказать, забыли о нашем маленьком местечке, — Дин невольно улыбнулся, хотя в глубине души понимал: шериф пришёл не просто так. Этот человек никогда ничего не делал без причины. — Дела, дела! — с показной лёгкостью произнёс шериф, усаживаясь на первую скамью и жестом подзывая пастора. Тот лишь кивнул и сел рядом. — Пастор Дин, у меня к вам есть некоторые вопросы. Надеюсь, вы уделите мне время. — Я вас слушаю, мистер Кроули. — Вы прекрасно понимаете, что для нашей местности вы не просто священник. Вы и наставник, и своего рода мой коллега. Их взгляды встретились, и почему-то в сердце Дина стало неспокойно. Он ничего не ответил, ожидая продолжения. — Не буду вас долго отвлекать. Дело вот в чём: в нашу местность переехали новые люди, и вы, как пастор, должны быть в курсе. Шериф замолчал, давая словам просочиться в тишину церкви, внезапно ставшую гулкой и неуютной. Дин почувствовал, как ладони стали влажными. Он кивнул, сохраняя на лице спокойное, внимательное выражение пастыря. — Вы знакомы с ними, верно? — Мистер Кроули, — сухо произнёс пастор. — В нашу местность многие приезжают и уезжают так же быстро. О ком именно вы сейчас спрашиваете? — Конкретный разговор у меня о мистере Новаке. Кастиэле Новаке, — с улыбкой закончил шериф, не сводя изучающего взгляда с церковнослужителя. — Да, я с ним знаком. Он ходит в церковь, он вернулся в свой отчий дом, — стараясь звучать нейтрально, произнёс Дин, в то время как его собственное сердце было готово выпрыгнуть из груди при упоминании Кастиэля. — Да-да-да, всё это понятно. Зов крови, земли и всё такое. Но хочу вас уверить: он вернулся сюда не просто так. — Я не понимаю вас, — голос Дина резко стал отчуждённым. Рой мыслей, как пчёлы, налетел на сознание, не давая мыслить логически. — Я не могу вам всего рассказать. Но мне нужна от вас услуга. — Услуга? От меня? И в чём же я могу вам помочь? — Дин. В прошлом мы с пастором Алианом прекрасно следили за деревней. А сейчас на его месте вы. Нам стоит наладить сотрудничество ради общих целей — чтобы в деревне сохранялся непоколебимый порядок. — Мистер Кроули, давайте конкретно. В чём я могу вам помочь? — Дина начало не на шутку напрягать. Обтекаемые слова и недосказанность шерифа будили в нём глухую тревогу. Он прекрасно знал, что во многом Кроули прав: в маленькой деревне пастор и шериф были неотъемлемой частью порядка и соблюдения законов — как государственных, так и морально-этических. — Вы должны подружиться с мистером Новаком. Стать ближе к нему — настолько ближе, чтобы он начал вам доверять как другу, наставнику, человеку, которому сможет доверить все свои сердечные проблемы. Пастор застыл на несколько мгновений, пытаясь осмыслить услышанное. Первый удар пришёлся на новость о том, что Кас попал в поле зрения шерифа. Вторым стало это отвратительное предложение от самого мистера Кроули, который сидел с таким самодовольным выражением лица, будто уже нашёл себе идеального помощника для столь деликатного дела. — И дальше что? — сухо спросил Дин, ощущая, как в горле пересохло. — Дальше ваша задача — рассказывать мне всё, что касается мистера Новака. На губах пастора появилась натянутая улыбка, прежде чем он с плохо скрытой обидой произнёс: — Мистер Кроули, я, разумеется, с уважением отношусь к вашему статусу. Но я — пастор, и люди доверяют мне свои душевные проблемы не для того, чтобы я выносил их на публику. Я не собираюсь… — Пастор! — чуть грубее перебил мистер Кроули, мгновенно сменив тон на язвительный. — Позвольте вам напомнить: прежде чем отказывать мне в благом деле, вспомните пастора Алиана и почтите его память. Ваша обязанность — не только молитвы читать по утрам, но и сохранять этику и праведность нашей местности. Вы не просто священник! Вы человек, который обязан сотрудничать с шерифом. Он сделал паузу, позволяя словам осесть, и продолжил уже холоднее: — Я не прошу вас выносить на сельский суд чужие тайны. Но кое-что вы всё же обязаны узнать и помочь правосудию. Повторяю: я не прошу раскрывать секреты обычных прихожан. Новак — подозреваемый. И мне необходимо знать истинную причину, по которой он вернулся в это богом забытое село и вдруг, спустя многие годы, вспомнил, что у него здесь есть дом. Дин слушал, не проронив ни слова. Шериф, как ни прискорбно, был прав: испокон веков тесная связь пастора и закона помогала сохранять в деревне покой и особый уклад. Проведя ладонью по лицу и сделав короткую паузу, чтобы собраться с мыслями, он наконец задал вопрос, который жёг его изнутри: — Шериф, я не понимаю, в чём именно вы подозреваете мистера Новака. И почему вы не поговорите с ним напрямую, если он, по-вашему, замешан в каких-то преступлениях? — С этого и нужно было начинать, — улыбнулся шериф, не сводя с Дина пристального взгляда. — Прямых доказательств у меня пока нет, но… этот человек достаточно хитёр и, возможно, опасен. Я не хочу, чтобы наша маленькая деревня подверглась чему-то дурному. Поймите меня, пастор: мой отдел теперь в городе, пастора Алиана вы заменили, и вся надежда сейчас — на вас, Дин. Люди, ищущие пристанище, всегда доверяют духовным лицам больше, чем даже самим себе. И я уверен, что вы в силах помочь расследованию. В силах узнать всё то, что Новак пытается скрыть. Священник не мог ничего ответить. Его сковало глухое непонимание, граничащее с паникой. В голове один за другим всплывали вопросы: «Как Кас может быть преступником?» Сердце выстукивало в груди сбивчивую, тревожную дробь, сжимая тело и лишая дара речи. И когда в мыслях мелькнула обрывчатая, почти детская фраза: «такой милый — и вдруг…» — Дина бросило в дрожь. Он резко вскочил, будто стремясь прежде всего убежать от самого себя, от собственных мыслей, а уже потом — прервать этот разговор. — Я вас понял, шериф. Если что-то узнаю — обязательно сообщу, — сухо произнёс он, глядя куда-то в мутное окно, за которым клубился серый день. Мистер Кроули медленно поднялся и негромко добавил: — Пастор, не ждите от него откровений. Ваша задача — подружиться с ним. Тем более я узнал, что ваши братья помогали ему с ремонтом. Да и, насколько мне известно, у вас с Новаком уже была дружба… в детстве. И чем раньше вы узнаете правду, тем лучше. Я очень надеюсь, что в скором времени получу от вас известие. Дин ничего не ответил — лишь склонил голову. Тишина сомкнулась вокруг них, и тогда шериф приблизился. Его холодные пальцы легко коснулись руки пастора. Кроули наклонил голову и с подчеркнутой, почти театральной смирённостью поцеловал тыльную сторону ладони — жест, полный двойного смысла: дань уважения и одновременно знак владения. — До встречи, Дин. Я зайду к вам на следующей неделе. Очень хочу послушать вашу проповедь, — он сделал короткую паузу, прежде чем с игривым, но леденящим тоном добавить: — У вас невероятный голос. Он улыбнулся. Дин в ответ лишь сильнее сжал челюсти, провожая взглядом уходящего мужчину. Сердце в груди продолжало отчаянно колотиться, отказываясь успокаиваться. Реальность будто раскололась надвое. В одной он просто общался с Кастиэлем — с человеком, к которому его необъяснимо и неудержимо влекло. В другой же эта самая «дружба» оборачивалась расчётом, настолько неэтичным и бесчестным, что от одной мысли об этом перехватывало дыхание.

***

День для Каса тянулся тускло и томно. В воздухе витало спокойствие, но всё его сознание занимала вчерашняя встреча. Вечер с Дином казался почти волшебным — настолько, что он не сомкнул глаз почти всю ночь, блуждая в грёзах, с губ не сходила глупая, счастливая улыбка. С восхищением Кас перебирал в памяти каждую деталь: рассказы пастора, его мягкий голос, мимолётное прикосновение пальцев к своей ладони в момент передачи подарка. Это тактильное воспоминание согревало его — ровно до того мгновения, когда тело отозвалось предательским напряжением. Низ живота сжала знакомая тяга, и рука сама потянулась вниз. Мысли настойчиво подсовывали образ Дина, а разгорячённое воображение дополняло его теми деталями, которых не было в реальности. Они были так необходимы, так сладостно обволакивали всё его естество, что Кас даже не пытался сопротивляться. Напротив — закрыв глаза, он с наслаждением предался греху. В воображении он ласкал Дина, раздевал его, с мучительной медлительностью освобождал от сутаны, не оставляя ни миллиметра тела без внимания. Он видел то, чего не мог достичь наяву, касался и вдыхал то, чего не смел желать в реальности: тело под строгой тканью, кожу, к которой жаждал прижаться губами и зубами, спину, которую готов был исцарапать в страсти. И когда его плоть, измученная фантазиями, исторгла последние соки, он впервые — отчётливо и вслух — простонал то самое имя. Имя, призванное исцелять души, а не ввергать его в смертный грех. Проснувшись на рассвете, Каса накрыла волна стыда — жгучего, липкого, за ночные грёзы. Он не знал, как теперь смотреть Дину в глаза, не вспоминая его стоны из собственного воображения. И потому, едва дослушав проповедь, бесшумно растворился в толпе прихожан, позволяя себе время остыть и привыкнуть к новому, обжигающему грузу вины. Весь день он провёл в тягостном одиночестве. Лишь к вечеру, когда сумерки накрыли деревню, Кас наконец поднялся с дивана. В доме было невыносимо холодно, а с улицы доносился завывающий ветер, предательски пробиравшийся сквозь щели в старых рамах. Достав старые, давно ненужные одеяла, он плотно обложил ими подоконники в своей комнате, в который раз напомнив себе, что нужно съездить в город за монтажной пеной. Формально ремонт считался законченным ещё до наступления холодов, но заменить окна он так и не успел — хотя практика упорно подсказывала, что начинать следовало именно с этого. Камин он растопил на полную. Сделав себе чашку горячего кофе, Кас плотно укутался в плед и устроился на диване напротив огня. Он сделал первый глоток и уже собирался откинуться на спинку, как вдруг услышал тихий стук в дверь Кас вскочил, и по пути в прихожую его лицо озарила улыбка — ему даже послышался тонкий, взволнованный лай щенка. Он распахнул дверь. На пороге, под холодным ветром, стоял Дин. Он прижимал к груди Сердечко, закутанного в его куртку, надетую поверх рясы; наружу выглядывал лишь взъерошенный рыжий комок шерсти и пара блестящих глаз-бусинок. Сам пастор переминался с ноги на ногу, а на его лице застыла смущённая улыбка. — Добрый вечер. Прости, что без предупреждения, — проговорил он, ёжась от порыва ветра. — Мы… э-э… гуляли неподалёку, и я… решил заглянуть. Конечно, если ты не занят… Новак, не ожидавший гостей — тем более таких, — на мгновение застыл, но тут же отступил в сторону, жестом приглашая войти. Его ответная улыбка вышла такой же немного смущённой, но по-настоящему тёплой. — Проходи, конечно, — поспешно сказал он, бросив взгляд на дрожащую собачонку. Тот, едва оказавшись на свободе, устремился к Кастиэлю, восторженно виляя хвостом и подпрыгивая на коротких лапках. Закрыв дверь, Кастиэль тут же наклонился и принялся гладить щенка. — Пастор, я рад, что вы… что ты пришёл, — поправился Кас, не отрывая рук от мягкой шёрстки и не решаясь поднять взгляд. Он старался унять разбушевавшееся сердце и спутанные мысли. — Он рад тебя видеть, — подытожил Дин, всё ещё не решаясь сделать шаг вглубь комнаты. — Это у нас взаимно, — тихо ответил Кас и, набравшись смелости, добавил: — Проходи, пастор, согрейся. — У тебя так вкусно пахнет, — заметил Винчестер, наконец приняв приглашение и сделав несколько шагов вперёд. — Я только что сварил кофе по своему рецепту. Могу угостить. — Я был бы не против, — с облегчением произнёс Дин, опускаясь на край дивана ближе к камину и стягивая куртку, оставаясь в привычном одеянии. Кастиэль кивнул и направился на кухню. Вскоре оттуда донёсся звон посуды, а в воздухе повис густой аромат свежемолотых зёрен. Он вернулся с большой чашкой, от которой поднимался душистый пар, и протянул её Дину. Тот принял напиток с благодарностью; его пальцы слегка дрожали от резкой смены уличного холода на тепло кружки. Новак устроился рядом на диване, уставившись в танцующие языки пламени. Собачонка, наконец утихомирившись, свернулась у его ног, положив мордочку на лапы. Тишину нарушали лишь потрескивание поленьев да редкие глотки обжигающего, согревающего напитка. Кастиэль отпил кофе, и его взгляд невольно зацепился за чёткий профиль Дина. Это было невероятно красиво: отблески огня мягко играли на его лице. — Честно, я не ожидал, что ты придёшь, — задумчиво произнёс он, не отводя взгляда. — Решил заглянуть в гости. Кофе очень вкусный, спасибо. — У меня появилась традиция с тех пор, как я вернулся сюда, — начал Кас, ставя недопитую чашку на маленький журнальный столик. — Каждый вечер балую себя порцией свежезаваренного кофе. Дин медленно повернулся к нему, и в этот миг отблеск пламени будто позолотил его глаза изнутри. — Отличная традиция в такую холодную погоду, — тихо сказал он, и в голосе звучала лёгкая неуверенность, словно он боялся открыть что-то важное. — Да… — Кас сделал паузу, сглотнув. — Но… эта традиция могла бы стать лучше. — И как же? — пастор приподнял бровь; уголки его губ тронула полуулыбка. — С компанией, — прошептал Кас, осмелившись снова залюбоваться глазами напротив. — Особенно если эта компания… с собачкой, как сегодня. Дин замолчал. Кас, хоть и знал его ещё плохо, не мог не заметить, как по лицу пастора пробежали тени и как от него повеяло зыбкой тревогой. — Пастор? Всё точно хорошо? Некоторое время Винчестер молчал, крепко сжимая чашку с горячим напитком, прежде чем с задумчивой нерешительностью начать: — Знаешь, Кастиэль, когда я окончательно переехал сюда несколько лет назад, мне потребовалось много времени, чтобы меня приняли и чтобы я сам привык. Чтобы оставить городскую суету позади, — он говорил тихо, глядя на огонь. — В таких местах люди держатся за привычное. Новичок — всегда загадка. И некоторые прихожане… спрашивали меня о тебе. А я, честно говоря, не знал, что им ответить. Кроме того, что ты вежлив, что твой дом здесь… и что, наконец, в нашей местности появился ветеринарный врач. Многие тебя не помнят, ты здесь пока чужой, хоть эти места и твоя родина. Он повернулся к Касу, и его улыбка стала лёгкой, почти извиняющейся. — Мне бы хотелось, чтобы ты чувствовал себя здесь по-настоящему как дома. Поэтому я и пришёл. Не как пастор, а как… человек, который понимает, каково это — быть новичком. — Ты пришёл, чтобы скоротать со мной вечер, Дин? — И это тоже. А ещё — чтобы пригласить тебя. В воскресенье наше скромное местечко отмечает День села. По традиции праздник начинается в церкви с общей молитвы, а после — лёгкие угощения и гриль на территории. У тебя будет возможность поближе познакомиться с соседями, — ответил пастор; его пальцы слегка повертели кружку, прежде чем он отставил её в сторону. — И ещё одна причина моего прихода — твой вкусный кофе, — добавил он с мягкой улыбкой, не отводя взгляда. Новак почувствовал, как по венам ускоряется кровь — будто от глотка креплёного напитка, только слаще и тревожнее. Адреналин заставлял сердце биться быстрее, а разум — пронзительно ясно осознавать каждый миг: сам Дин сидит здесь, в его доме, и говорит такие простые и такие невозможные слова. — Я благодарен тебе, и я с удовольствием буду, — прошептал Кас, и голос его снова предательски охрип. — На самом деле я уже привык здесь. Даже успел познакомиться с некоторыми людьми, услышал разные мнения о своей семье. И да, то, что меня никто не помнит, — факт. Но я уже не чувствую себя одиноким, и огромный вклад в это сделал как раз ты. Больше никто. Пастор слушал задумчиво, глядя на огонь в камине, и с его лица не сходила тень тревоги, хоть он и старался её скрыть. — Кастиэль. Можно спросить? — Конечно. — Какая была причина того, что ты бросил всё в городе и вернулся сюда? Помимо того, что ты рассказал на нашей первой встрече. Понимаешь, в подобные места не возвращаются просто так. Новак задумался. Он искренне доверял Дину — сам не зная почему, — но этот человек располагал к себе. С ним Кас ощущал странное спокойствие, какого не испытывал ни с кем прежде. И всё же он боялся той правды, что скрывалась в истинной причине его приезда. Боялся не за себя, а за то, что у пастора может измениться мнение, что служитель церкви не сможет понять его мотивов и перестанет видеть в нём честного и достойного человека. Он боялся разочаровать Дина, потерять его уважение. И недоговорённость в его случае была спасением — маской, позволявшей казаться тем, кем его уже успел узнать и зауважать священник. — Когда я расстался со своим парнем, я вернулся в дом, где вырос, к своей приёмной маме. Скажу сразу — она не сторонник… подобной жизни и таких отношений, какие веду я. И у нас много лет общение не складывалось. Я не смог ужиться с ней. Я всегда знал, что у меня есть дом здесь. Когда мне исполнилось восемнадцать, мне передали ключи и все документы на это жильё. Но я не хотел возвращаться сюда — никогда, решив забыть об этом месте. А потом… пришлось, — Кас немного запнулся, разглядывая собственные пальцы. — Пришлось, чтобы изменить свою жизнь. Найти себя, начать всё заново. Забыть прежнюю жизнь и людей, которые в ней были. Поменять всё. Наконец перестать бежать от памяти о своих покойных родителях и обо всём, что с ними связано. Кас замолчал, а затем поднял голову и посмотрел Дину прямо в глаза. — Пастор, я хочу найти себя. Вернуть то, что принадлежало мне всегда. И тем самым изменить свою жизнь. — Я очень надеюсь, что у тебя получится. В любом случае, пока ты здесь, ты смог показать себя с хорошей стороны. И я уверен, тобой и твоей помощью многие довольны. Сделав последний глоток кофе, Дин поставил чашку на столик. Им овладело странное чувство — смесь вины и неудовлетворённости этими ответами. Кастиэль не доверял ему? Или же шерифа ввели в заблуждение? Сознание пастора отказывалось мириться с мыслью, что столь приятный собеседник может быть связан с какими-то преступлениями или ложью. Внутренний хаос лишь нарастал с каждой секундой, и Дин уже пожалел о своей несдержанности и об этом позднем, неожиданном визите. Переведя взгляд с мирно спящей собачки на Новака, он замер. Притягательные синие глаза приковали его к себе на несколько долгих секунд. Дин сглотнул, чувствуя, как пересыхает горло, и медленно поднялся, не в силах оторвать взгляд от собеседника. Тот, словно отражение, тоже встал. — Мне пора, — негромко произнёс пастор. — Я очень рад, что ты зашёл. Ты и Сердечко скрасили мой одинокий вечер. Дин зашагал к двери, подзывая собачку следовать за ним. Уже на пороге он обернулся с улыбкой, добавив: — Спасибо за кофе. Он был невероятно вкусным. Новак расплылся в улыбке, смущённо отмечая, как горят щёки. — Каждый вечер в одно и то же время я устраиваю кофе-вечер. Будет время — присоединяйся. Пастор снова задумчиво взглянул на него. В его глазах не было ни гнева, ни осуждения — лишь что-то иное, от чего по коже бежали мурашки. — Не опоздай на мессу, Кастиэль. До завтра, — без тени улыбки произнёс пастор и скрылся в полумраке ночи. Кас ещё некоторое время смотрел на удаляющуюся фигуру, а его душа всё больше наполнялась теплом. Закрыв дверь, он просто стоял, глядя в окно. Затем, зайдя в свою комнату, он достал чемодан и, оторвав на самом дне самовольно пришитую подкладку, извлёк небольшой свёрток. Перекатывая его в руках, он вдруг вспомнил тот самый день — последний скандал с Артуром. «— Эта вещь тебе не принадлежит, Арт! Верни мне её! Артур самодовольно улыбнулся, подходя почти вплотную. — Тебе ли решать, что кому принадлежит? Не ной, любимый. Придёт время — мы найдём главное, и тогда ты получишь свою долю. Если будешь вести себя хорошо. — Это не «доля»! Это принадлежит мне! Я не понимаю, ты здесь каким боком?! — голос Каса дрожал от ярости. — Не надо истерить! — Артур махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Вспомни, дорогой, я многое вложил в тебя. Если бы не я, Кастиэль, ты бы сейчас не работал в лучшей клинике города! А подрабатывал бы где-нибудь в селе. Это всё — мои связи и финансы. — Какого чёрта, Артур! — Кас шагнул к нему, сжимая кулаки. — Я тебе верну всё, что ты потратил на меня! А эта вещь мне просто дорога как память! — Память? Да ты ненавидел своего отца! Ты даже никогда не ездил в тот дом или на его могилу! Что ты мне здесь чешешь? — Это не так… Дай сюда, — надломленно произнёс Кастиэль, опуская глаза. — Даже не мечтай!» Видение испарилось. Новак выдохнул, разворачивая свёрток и доставая из него объёмный старый ключ. Кто бы мог подумать, какую огромную историю он в себе хранит — историю, неразрывно связанную с фамилией Новаков. Кас ещё раз напомнил себе истинную причину возвращения в этот старый, заброшенный дом. Наконец настало время взять себя в руки, изгнать детские страхи, подняться в доселе закрытую комнату родителей и найти то, что могло навсегда изменить его жизнь. Избавиться от всего, что невыносимо терзало его, и наконец стать свободным — оплатить долг Артуру, забыть его навсегда и перестать бояться, что тот всё-таки найдёт его.