Молитвы грешников

Утром Кастиэль не пошёл в церковь, позволив мессе пройти без своего участия. Время было ранним, и сквозь плотные шторы всё ещё пробивалась ночь — густая, синяя. Вместо службы он занялся лёгкой уборкой в доме, пытаясь успокоить мысли и придать им хоть какую-то ясность и последовательность. Когда часы показали десять, он наспех оделся. План сложился в голове сам собой: первым делом — извиниться перед Дином за вчерашний неловкий разговор насчёт Элджея, а уже потом — узнать дальнейшие указания пастора. Новак всем существом желал, чтобы организация праздника в этом году не рухнула, помня опасения Дина и его почти суеверную боязнь неудачи. Подойдя к церкви, он даже испытал облегчение, заметив, что людей уже нет. В последнее время ему стало странно ощущать столь явный интерес к собственной персоне, особенно в церковных стенах. Как городской житель, привыкший к всеобщему безразличию, он старался не заострять на этом внимание, но внутреннее напряжение от этого не исчезало. Войдя внутрь, Кастиэль сразу заметил Дина, который любезно беседовал с мистером Стёрном у одной из скамей. Кас сразу вспомнил этого мужчину: мистер Стёрн очень переживал, когда его кошка, накушавшись неизвестно чего на улице, два дня не могла нормально функционировать. Кастиэлю пришлось изрядно повозиться с её пищеварением, прежде чем в крошечных глазах животного снова появилась жизнь, и мистер Стёрн остался более чем доволен новым ветеринаром. Дин стоял, слегка наклонившись к пожилому прихожанину, и в его позе читалась привычная, деловая собранность. Кас задержался у входа, не решаясь прервать разговор. В голове вновь закрутились обрывки вчерашнего диалога — вернее, того молчаливого напряжения, что возникло между ними. Желание что-то сказать, сгладить неловкость, стало острым и неудобным комом в горле. Он сделал шаг вперёд и сел на скамью неподалёку от алтаря, делая вид, будто поглощён созерцанием витража. Краем глаза Кастиэль наблюдал, как старик, закончив говорить, почтительно и со смирением наклонился и коснулся губами тыльной стороны руки пастора. Затем, не проронив больше ни слова, гость медленно направился к выходу. Когда дверь закрылась за последним прихожанином, Кастиэль поднялся и подошёл к Дину. — Привет, пастор. — Привет, Кастиэль. Ты пропустил мессу, — прозвучало это утвердительно, но без тени упрёка. Новак улыбнулся в ответ, слегка склонив голову. — Я хотел бы извиниться, Дин, за вчерашние вопросы. Это было бестактно с моей стороны. Винчестер чуть замялся, по привычке сцепив руки за спиной. — На самом деле всё в порядке. Тебе не стоит беспокоиться, — твёрдо произнёс он, и Кастиэль сразу понял: пастор не намерен развивать эту тему дальше. — Ладно, — выдавил Новак, негромко прокашлявшись. — Тогда какие у нас дальнейшие указания? Что нужно успеть до воскресенья? — До субботы, — поправил Дин, подходя к алтарю и выуживая из-под стопки книг листок, испещрённый аккуратными записями. — В воскресенье утром всё должно быть готово. Он на несколько секунд углубился в список, и стало ясно: у пастора всё расписано до мелочей. — Так… сегодня я хотел бы, чтобы ты помог мне прибраться на территории церкви, — Дин посмотрел на него чуть виновато и добавил: — Конечно, если ты не против. — Дин, всё что угодно. — Тогда пойдём, покажу. Они вышли через центральные двери, и, следуя за пастором, Кастиэль впервые увидел, насколько обширной оказалась территория за церковью. Она была усеяна аккуратными декоративными кустарниками, припорошёнными первым серебристым инеем. Несколько старых, но старательно подкрашенных лавочек — попытка скрыть подгнившую древесину — стояли вдоль ровных, хоть и потрескавшихся асфальтовых дорожек. Чистота и порядок ощущались в каждом сантиметре, будто сама земля здесь молилась вместе со своим хранителем. Пройдя чуть дальше, Кастиэль заметил небольшой, аккуратно огороженный уголок. Там, у самой стены церкви, под защитой от северного ветра, росли кусты, чьи нижние ветви были бережно обмотаны мешковиной — трогательная забота, призванная уберечь их от зимней стужи. — Дин, а это что? — с тихим интересом спросил Кастиэль, кивнув в сторону растений, оплетённых сухими плетьми и грубой тканью. — Канадская роза. Дождись весны — увидишь, как пышно она цветёт… — голос Дина смягчился, в нём прозвучала та самая сокровенная нежность, которую он обычно приберегал для тишины исповедальни. Кастиэль слушал, заворожённый. Дин с каждым днём открывался ему с новой стороны: то хрупкой и прозрачной, словно первый лёд на луже, то дерзкой и непокорной, как горный ветер. В нём угадывалась стальная, несгибаемая воля — и именно это невероятно влекло и манило. Но под ней всегда сквозила эта странная, пронзительная нежность. И тогда сознание услужливо подбросило воспоминание о том самом чёрном шоколаде, который так любил пастор, — горьком, терпком, но с тающей сердцевиной из взбитых сливок. Горечь сменялась бархатной сладостью, вытесняя всё остальное. Так и Дин: его низкий голос с лёгкой хрипотцой был похож на эту сердцевину — он лишал рассудка, выбивал почву из-под ног. Его хотелось слушать бесконечно. Не просто слышать — впитывать, впускать так глубоко, насколько одна душа вообще способна проникнуть в другую. Кастиэль вынырнул из мысленного водоворота, когда холодные пальцы Дина осторожно коснулись его кисти. — Всё хорошо? — голос пастора прозвучал тише, заботливее. — Да, — сглотнув, произнёс Кас. Прикосновение исчезло так же быстро, как и возникло, оставив на коже лёгкое, навязчивое жжение. — Так эти розы и появились здесь, — докончил он мысль, переводя взгляд на позеленевшие у корней кусты. — Значит, ты любишь розы? — Я бы сказал, что больше люблю ухаживать за ними, — поправил Дин. Его взгляд стал отстранённым, будто он видел не голые, обмотанные ветви, а будущее буйство цвета. — Видеть, как после кропотливого ухода — полива, обрезки — они с каждым днём становятся лучше. Расцветают. Тем самым я дарю им внимание. И жизнь. Он говорил о розах, но Кастиэлю вдруг показалось, что речь идёт о чём-то куда более интимном. О вере, требующей ежедневного, терпеливого труда. О душах прихожан, которые тоже нужно «поливать» словом и «обрезать» от дурного. А может, даже… о них самих. О том хрупком, невысказанном, что начало прорастать между ними и тоже нуждалось в уходе, смелости и терпении, чтобы однажды расцвести во что-то прекрасное и, казалось бы, невозможное. — Ты разносторонний, — с лёгкой улыбкой заметил Кас, уловив, как губы Дина сами собой расплываются в ответной, чуть смущённой улыбке. Дин ничего не ответил — лишь кивнул, переводя взгляд на предстоящую работу. Вместо слов он указал рукой на беспорядочную груду длинных деревянных скамеек, сваленных в углу участка. — Как закончим здесь, эти скамьи нужно будет как следует протереть, — начал он, выстраивая план действий. — Потом расставить красиво, по периметру. Плюс помыть мангал и наколоть дров. В принципе, и всё. Он на секунду замолчал, внимательно изучая лицо Кастиэля, словно оценивая его готовность к физическому труду. — Я могу заняться всем остальным, если ты возьмёшься за уборку территории. Подходит? — Я готов, Дин, — без малейших колебаний, даже с лёгким энтузиазмом отозвался Кас. — Только вот… мне бы инвентарь. — Пошли, — коротко бросил Дин, делая шаг в сторону сарая. — Всё выдам.

***

Уборка продвигалась в хорошем, почти слаженном темпе. Подмести церковную территорию, собрать немногочисленные опавшие листья и аккуратно расставить скамьи у Кастиэля заняло всего пару часов. Дин за это время успел отдраить до блеска мангал, повозиться с кустами и подровнять декоративные деревья. Он работал с полной отдачей, срезая замёрзшие ветки и убирая накопившийся хлам. Когда дело дошло до тех самых роз, он, казалось, полностью ушёл в это занятие. Специальными ножницами Дин аккуратно, почти с нежностью, срезал пожухлые листья и отцветшие бутоны, то и дело прикусывая губу и что-то шепча себе под нос, когда что-то шло не так, как он задумал. Порой Кастиэль и сам выпадал из работы, наблюдая за ним, и невольно его губы растягивались в тёплой, лёгкой полуулыбке. На занятого любимым делом Дина было невероятно приятно смотреть. Всё было уже практически готово, когда небо начало менять цвет, а вечер тихо вступал в свои права. Погода, однако, решила ускорить смену декораций. Ветер, спускавшийся с гор, усиливался, тёмные тучи сгущались, придавая происходящему мрачный, напряжённый оттенок. И вот первые крупные капли, подхваченные порывом, резко забарабанили по земле. — Кастиэль, пошли! — прокричал Дин, наспех закидывая садовый инвентарь в холщовый мешок. Новак тут же отреагировал, схватив веник и большой пакет с собранным мусором. Они затащили всё в подсобку за церковью, куда указал пастор, и едва выскочили оттуда, как дождь набрал обороты, окончательно превратившись в настоящий ливень. Огромные, тяжёлые капли хлестали по земле и крышам, а вдалеке уже глухо прокатился первый раскат грома. — Побежали! — прокричал Дин, разворачиваясь в сторону церкви. Они почти влетели в притвор, и тяжёлая дубовая дверь с гулким стуком захлопнулась за их спинами, отрезав разгулявшуюся стихию. На мгновение воцарилась давящая тишина, оглушившая после рёва бури. Яростный шум ливня превратился в глухой, отдалённый гул за толстыми стенами. С них обоих на прохладный каменный пол стекали ручьи воды, образуя тёмные лужицы. Первым пришёл в себя Дин. Он отряхнулся, с силой проведя ладонями по волосам и разбрасывая брызги, а затем поднял взгляд. Кастиэль стоял напротив — весь промокший и слегка растерянный. В его обычно безупречной позе читалась комичная нелепость: одна упрямая капля повисла на кончике носа, готовая вот-вот сорваться. Пастор оглядел его с ног до головы, и дыхание на миг перехватило. Мокрая тёмная кофта прилипла к плечам и груди. Тёмные волосы падали на лоб беспорядочными прядями. А в больших, всегда таких внимательных глазах застыло смешанное выражение — облегчение от того, что они успели, и лёгкий, почти детский испуг перед разбушевавшейся природой. В этой своей растрёпанной, абсолютно земной реальности он был… невероятно прекрасен. Кастиэль почувствовал на себе этот пристальный взгляд и медленно поднял глаза. Перед ним стоял уже не безупречный пастор. Обычно идеально уложенные волосы Дина торчали в разные стороны, как у испуганного ёжика, мокрый воротник рубашки прилип к шее. А на складке плеча, прямо на ткани священнического облачения, болталась одна маленькая, но очень упрямая травинка — немое свидетельство недавней борьбы с садовым мешком. Уголки губ Кастиэля дрогнули. Сначала это было лишь непроизвольное движение мышц — попытка сдержать нахлынувшую волну. Но сдержаться не получилось. Из его груди вырвался короткий, сдавленный звук — не то всхлип, не то смешок, прорвавшийся сквозь тщетную попытку сохранить серьёзность. — Т-травинка, — с трудом выдавил он, указывая слегка дрожащим пальцем на плечо Дина. Голос предательски задрожал от накатившего веселья. — У тебя… кажется, и в волосах… целый луг поселился. Дин смахнул травинку с плеча — и нелепость всего происходящего наконец накрыла его с головой. Это бегство под гром, спасение в притворе и их комичный вид… Винчестер шагнул ближе, переводя взгляд с мокрых волос Кастиэля на его улыбающееся, освещённое мягким светом лицо. — Это не луг, — подытожил Дин, и в его собственном голосе заплясали смешливые нотки. — Это… награда. Знак отличия. За храбрость в бою с садовым инвентарём и… непредвиденными осадками. И этого оказалось достаточно. Тихий смешок Кастиэля, словно прорвав плотину, превратился в открытый, звонкий смех, наполнивший торжественную тишину притвора. И Дин не выдержал. Он прислонился к прохладной каменной стене, позволив долгожданному веселью сотрясать тело, откинул голову назад — и его смех, низкий, хрипловатый, слился со смехом Кастиэля в один тёплый, живой и абсолютно земной хор. Этот смех был громче, чем гул дождя за толстыми стенами, и смывал остатки напряжения, неурядиц и всей сегодняшней суеты. — Боже, пастор, — выдохнул Кас, уже придерживая живот, с которого буквально стекали капли, и машинально вытирая ладонью мокрое лицо. — Я, кажется, столько не смеялся уже полжизни. — Я тоже… — подтвердил Дин, делая глубокий, успокаивающий вздох и на секунду прикрывая глаза, чтобы перевести дыхание. Но тело всё ещё вздрагивало от смеха. — Нам надо переодеться, — более хрипло выпалил он, явно борясь с собой и новым приступом, который снова пытался вырваться наружу. — Да, — согласился Кастиэль, и его взгляд стал серьёзнее. — Иначе точно простудимся. — он повернулся к узкому оконцу в двери. Ливень за стеклом не только не думал прекращаться, но, казалось, набирал новую силу: ветер выл, хлеща струями воды по камням. — Как ты попадёшь домой, Дин? — Я? — пастор махнул рукой, будто это была сущая ерунда. — Здесь больше другой вопрос — как ты попадёшь домой. Я могу через ту дверь, — он кивнул вглубь церкви, в сторону небольшой, неприметной двери возле алтаря, — выйти прямо к себе во двор. Новак проследил за его жестом, с лёгким удивлением вскинув бровь. — Ничего себе, — пробормотал он. — У вас тут целые лабиринты. Дин некоторое время молчал. Его взгляд метался между оконным проёмом, за которым бушевала непогода, и Кастиэлем, который всё сильнее съёживался от холода. Он видел, как Кас пытается спрятать дрожащие пальцы в карманы худи, и это зрелище вызвало в нём знакомое чувство — смесь ответственности, вины и какой-то глубокой, необъяснимой нежности. Чувство долга — и не только пасторского — перевесило все сомнения. — Пошли. Переоденешься у меня и согреешься, — сказал он наконец. — Дождь может лить часами. Мы не можем стоять здесь промокшие. Кастиэль почувствовал, как лицо обдало жаром — смесь стыда и странного смущения. Но сквозь эту внезапную теплоту пробивалась дрожь, ледяная и всепроникающая. — Я… я лучше побегу домой, — промолвил он, пытаясь отстраниться, но ноги, казалось, вросли в мокрый пол. — Здесь ведь недалеко… — Недалеко? — пастор фыркнул, и в его голосе появился оттенок отеческой строгости. — Тебе минут пять, не меньше, даже если побежишь под таким ливнем. Ты простудишься. Пошли. Он сделал несколько шагов к алтарю и услышал за собой хлюпающие, неуверенные шаги. Уголки его губ дрогнули в короткой улыбке. Но сердце, вопреки этой маленькой победе, неспокойно и гулко застучало в груди, когда его пальцы коснулись холодной железной ручки неприметной двери. Правила он помнил прекрасно — чёткие, выученные наизусть ещё в семинарии. Эта дверь вела в личные покои священника, в пространство, отделённое от мирской суеты. Сюда нельзя было заводить мирян. Это было запрещено уставом. Это была черта, которую не пересекали. Он вздохнул и на секунду замер на пороге. Обернулся, посмотрел на стоящего позади, ничего не подозревающего Каса. Тот уже вовсю подрагивал от холода мелкой, неуправляемой дрожью. Мокрые волосы липкими прядями падали на лоб, губы чуть посинели. В больших глазах читались усталость и простое, человеческое желание согреться. В этот миг что-то внутри Дина надломилось. Годы учёбы, правила, запреты — всё это вдруг стало тонкой паутиной, разорванной одним взглядом замерзающего парня. Человечность взяла верх. Медленно, почти торжественно, он толкнул тяжёлую дверь. Та со скрипом поддалась, открыв узкий проход в темноту. Дин отступил в сторону и жестом пригласил Кастиэля войти.

***

Как только они, проскочив со двора, оказались в скромном домике пастора, Кастиэль замер в прихожей, не смея пройти дальше, и лишь машинально гладил щеночка, тыкавшегося носом в его мокрые штанины. В это время Дин остервенело подбрасывал дрова в тлеющий камин, раздувая жаркие языки пламени. Дом быстро наполнялся теплом, и Кас даже перестал дрожать, а прилипшая к телу одежда уже не казалась такой ледяной. Вскоре пастор вышел в прихожую, держа в руках аккуратную стопку одежды и большое мягкое банное полотенце. — Вот ванная, — кивнул он в сторону узкой двери. — Вода в бойлере есть. Немного, но должно хватить. Иди, прими душ и переоденься. — Я… — начал было Кастиэль. — Кастиэль, пожалуйста, — перебил его Дин, и в его голосе прозвучала не просьба, а тихая, твёрдая настойчивость. — Я себе не прощу, если ты из-за этого простынешь. Это, по сути, по моей вине. Новак хотел возразить, что вины тут никакой нет, но встретил взгляд пастора — строгий, твёрдый, не терпящий возражений. Слова застряли в горле. Он молча взял приготовленную одежду из рук Дина и без лишних слов направился в ванную, тихо прикрыв за собой дверь. Оставшись один в тёплой прихожей, Дин провёл рукой по всё ещё влажным волосам. Мокрая ряса неприятно липла к ногам и спине. Он зашёл в свою спальню, бросив взгляд на настенные часы. Вечерней мессы сегодня не было, а значит, можно было позволить себе переодеться во что-то мирское. Скинув с себя тяжёлую, промокшую до нитки одежду и оставшись в одних мокрых боксерках, он порылся в комоде, выуживая оттуда заношенные джинсы и такую же старую, мягкую кофту с длинными рукавами. Этот гардероб был куплен ещё до семинарии, и странным образом он до сих пор прекрасно на него садился. Разве что джинсы, с годами ставшие теснее, теперь плотнее облегали бёдра, непривычно подчёркивая фигуру, которую ряса обычно скрывала. Наскоро вытерев волосы полотенцем, он уловил, как с кухни донёсся шипящий звук закипающего чайника. Гул нарастал, переходя в пронзительный свист. Дин снял чайник с огня, и в наступившей тишине сразу же потянулся к стене у окна, где висели пучки сухих трав, перевязанные бечёвкой. Не раздумывая, почти машинально, он снял один — с мелкими листьями мяты и цветками липы — и отщипнул пальцами щепоть прямо в небольшой глиняный чайник. Туда же полетела щепотка чего-то тёмного, горьковатого, с соседнего пучка. Залив всё кипятком, он накрыл чайник крышкой и поставил на стол, чтобы напиток настоялся. Пока заварка доходила, он отмерил щенку порцию корма в миску. Сердечко, радостно виляя хвостом, ел, громко чавкая, а Дин какое-то время наблюдал, как тот уплетает еду, забавно поджимая лапкой край миски. На губах пастора мелькнула едва заметная улыбка. Насытившись, малыш довольным комочком свернулся в своей лежанке у камина и почти мгновенно уснул. Затем взгляд Дина упал на полоску света под дверью в ванную, и в этот момент та отворилась, выпуская в кухню согретого паром и переодетого в сухую одежду Кастиэля. Дин окинул его быстрым, оценивающим взглядом. Его старая одежда была парню немного великовата: рукава кофты закрывали кисти, а джинсы пришлось подвернуть у щиколоток. Но это не выглядело критично. Дин заметил, что Кастиэль тоже пристально его разглядывает, сжимая в руках свёрток своей мокрой, испачканной одежды. — Кас… Кастиэль, я приготовил травяной напиток, — произнёс Дин, замечая, что голос его охрип от пережитого холода и смеха. Он сделал шаг навстречу гостю, который всё так же молча смотрел на него. — Дай свою одежду, я сейчас закину её в стиральную машину. К утру высохнет, и ты сможешь забрать. Новак сглотнул, сжимая мокрую кучку ещё сильнее, словно это была его последняя защита. — Я… лучше не надо, Дин. Я всё сам дома сделаю, — пробормотал он, отводя взгляд. Пастор на секунду заколебался. Он видел в этой осторожности не просто стеснение, а нечто более глубокое — возможно, нежелание обременять или привычку всё держать при себе. Борьба между желанием помочь и уважением к личным границам мелькнула в его глазах. В конце концов он просто сдался, мягко пожав плечами. — Садись здесь. Дин краем глаза заметил, как Кас осторожно кладёт мокрую одежду на пол у двери и присаживается на стул. Взгляд гостя оставался всё таким же обжигающе внимательным, изучающим, и пастор не мог не ощущать его на себе, пока расставлял на столе разогретую кастрюлю с овощным супом и разливал его по мискам. По всем правилам такой взгляд должен был настораживать, даже напрягать. Но всё было ровно наоборот. Странное тепло разливалось по его телу — приятная нега, охватывающая всё существо. Эти ощущения были до жути неправильными, запретными: для человека, давшего обет, подобное влечение являлось табу. Но противиться ему сейчас, в уюте собственной кухни, под аккомпанемент затихающего за окном дождя, он не мог. Да и не хотел. Поставив миску с дымящимся супом напротив Кастиэля, Дин на мгновение поднял глаза. Их взгляды встретились, и ему, как никогда прежде, захотелось прочесть все мысли, скрытые в этих синих глазах. В них царил хаос — смущение, благодарность, усталость и ещё что-то… неизведанное, но невероятно манящее. Пастор промолчал, лишь слегка кивнул и, переставив свою тарелку, достал нарезанный ржаной хлеб, после чего сел напротив. — Кушай, пожалуйста. Горячее сейчас необходимо, — тихо сказал он. Кас сделал глоток настоя, прикрыв глаза. Вкус был непохож ни на что городское, ни на то, к чему он привык. Это было нечто новое — тёплое, глубокое, слегка терпкое, с нотами леса и луга. — Дин, что это за чай? — спросил он, открывая глаза. — Тебе нравится? — Очень… — Это смесь. Мята, липа, немного чабреца и зверобоя — для тепла. Чтобы не простыть, — объяснил Винчестер, делая вид, что полностью поглощён своей тарелкой. — И поешь суп. Я вчера варил, не такой уж и свежий, но… — Дин, всё очень вкусно, — мягко, но твёрдо перебил его Кастиэль. — Спасибо тебе. И это была чистая правда. В этой атмосфере, рядом с этим человеком, даже самый простой овощной суп с лесными грибами казался вкуснее и насыщеннее любых блюд в мире. А такой Дин — домашний, без рясы, в заношенной кофте, с чуть взъерошенными после полотенца волосами — рождал опасную, сладкую иллюзию. Иллюзию того, что не всё потеряно. Что простые вещи — ужин, тепло, тишина — могут быть доступны и им. Что ответные чувства, тихие и тёплые, могут когда-нибудь настигнуть и Дина. Но всё это, как он тут же с горечью напомнил себе, было лишь ложной фантазией, созданной самым обычным вечером, бытовой одеждой пастора и его человеческой, слишком человеческой добротой. — Ты сам собираешь? — спросил Кастиэль, чтобы разбить тягостную тишину, в которую погрузились оба. — Что? — пастор вздрогнул, будто вынырнув из глубины собственных мыслей. Он выглядел таким же уставшим и отрешённым. — А, травы. — Да. Или покупаешь? — уточнил Кастиэль, доедая суп и придвигая к себе стакан с горячим чаем. — Сам, — Дин отодвинул пустую тарелку и прислонился к спинке стула. — Здесь недалеко есть подъём в горы, на южные склоны. Там много всего растёт. Но каждую траву нужно собирать в своё время: одни — весной, другие — в полдень, третьи — только после росы… Потом перебирать, конечно. Ну и сушить. Это, пожалуй, самое сложное. — Сложное? Почему? — интерес Кастиэля был неподдельным. Он отставил ложку, полностью сосредоточившись на словах пастора. — Тебе правда интересно? — без доли сарказма спросил пастор, поднимаясь и собирая пустые тарелки. Его движения были медленными, утомлёнными. Он отнёс посуду в раковину, а затем неспешно переложил в скромную глиняную вазу те самые шоколадные конфеты, когда-то подаренные Кастиэлем. — Да. По сути, мне тоже нужны травы, — признался Новак. — Для лечения животных. Раньше я мог брать что-то в аптеке, но сейчас… сейчас с этим стало сложнее. Пастор несколько секунд молчал, стоя у раковины и глядя в тёмное окно, за которым теперь лишь изредка поблёскивали далёкие зарницы. Он словно обдумывал не только предложение, но и все возможные последствия. — Я могу поделиться с тобой, — наконец тихо произнёс он, поворачиваясь к гостю. — У меня в хижине их достаточно. — В хижине? — Кастиэль удивлённо сдвинул брови; его интерес сменился лёгким недоумением. — Да. Выше, ближе к предгорьям, есть небольшая хижина. Она принадлежит церкви. Раньше, во времена войн и лихолетий, там хранились запасы — зерно, солонина, медикаменты. — Дин вернулся к столу, сел и обхватил ладонями тёплый стакан. — Как я тебе говорил, здесь зимой заметает так сильно, что въезд в город становится невозможным на недели. И церковь веками заботилась об общине в такие моменты. Это была своего рода кладовая выживания. — Ого… — протянул Кастиэль, впечатлённый. Его взгляд стал более оживлённым. — А сейчас там что? — Сейчас там хранятся некоторые припасы, — продолжил Дин; его голос стал тише, задумчивее. — Но, честно говоря, за все годы моего служения нам это ни разу не понадобилось всерьёз. В основном я использую хижину как мастерскую и кладовую для трав. Собираю, сушу, храню их там. Пришлось многое переделать: построил печь попрочнее, подлатал крышу, кое-какую мебель смастерил. Не один, конечно, — братья помогали, когда находили время. — Я заметил, ты даже в свечи добавляешь травы, — Кастиэль качнул головой; в его голосе звучало неподдельное восхищение. — Откуда столько знаний? Он всё больше удивлялся многогранности пастора. За один этот день Дин открылся с совершенно новой стороны — не как священник с кафедры, а как человек: тёплый, умелый, погружённый в тихие, почти мирские заботы. И эта открытость была настолько интимной, что сердце Каса сжималось и билось чаще, наполняясь чем-то сладким и тревожным одновременно. Дин опустил взгляд на свои руки, лежавшие на столе, будто разглядывая невидимые следы труда. — Всему этому меня учил пастор Алиан, мой предшественник и наставник. Он всю жизнь занимался травами — был и священником, и учителем, и лекарем в одном лице. Особенно раньше, когда с врачами было очень туго, люди доверяли своё здоровье духовному лицу, особенно если тот умел обращаться с дарами природы. А изготовление свечей… — он слегка пожал плечами, — это уже скорее хобби. Но и у них есть применение — не только символическое. — В каком? — тихо спросил Кастиэль, когда Дин замолчал. — Например, свеча с хмелем помогает расслабиться и уснуть. С пассифлорой — успокаивает нервы, снимает тревогу, — на губах Дина мелькнула лёгкая, почти неуловимая улыбка. — В этом есть своё… удовольствие. — Вау, — выдохнул Кас, и это было искренне. — Это невероятно интересно. — Подожди меня тут, — внезапно сказал пастор и поднялся. Он вышел из кухни в смежную комнату. Оттуда донёсся звук открывающейся двери, а затем — тихий шелест, похожий на бумагу, возможно, пергамент. Через несколько минут он вернулся, держа в руках небольшой аккуратный свёрток. Сев на своё место, Дин бережно развернул его и положил на стол. Перед Кастиэлем лежала удлинённая свеча красивого, глубокого коричневого оттенка. Внутри восковой массы были заметны вкрапления сухих трав и даже лёгкие красноватые лепестки каких-то цветов. Поверхность свечи украшали тонкие, изящные узоры, выведенные вручную — было видно, что это не фабричное изделие, а работа внимательных и терпеливых пальцев. — Эту свечу я сделал в тот день, когда мы пили кофе в церкви, — тихо произнёс Дин. В его голосе звучала сдержанная гордость мастера и оттенок чего-то более сокровенного. — В ней смесь нескольких трав и цветов. Она помогает… обрести душевное равновесие. Успокаивает ум, настраивает на молитву. Дарит внутренний покой. Дин поднял глаза, и их взгляды встретились. Кастиэль слушал, полностью поглощённый его словами. — Я хочу, чтобы она была у тебя, — голос пастора дрогнул, выдавая тщательно скрываемое волнение. Он протянул свечу. Кастиэль, не отводя взгляда, поднял руку навстречу. В миг, когда его пальцы должны были сомкнуться вокруг воска, подушечки Дина едва коснулись его костяшек — мимолётно, будто невзначай. А затем… палец пастора, уже намеренно, с робкой осторожностью, медленно провёл вдоль его пальца. Они застыли, скованные этим мгновением. Дин вглядывался в синеву глаз перед собой и видел в них уже не просто вежливый интерес, а глубокую, полную вовлечённость. По его собственной коже пробежал электрический разряд, сфокусированный в точке этого едва уловимого касания. Он сглотнул, пальцы дрогнули — и резко отдернул руку, вскакивая со стула и отворачиваясь к окну. — Дин… — выдохнул Кас. Его собственный голос прозвучал чужим — сорванным, хриплым от комка, подступившего к горлу. Сердце колотилось так яростно, что в ушах стоял звон. — Дождь… кончился, — глухо, почти вымученно перебил Дин, не отрываясь от созерцания тёмного стекла. — Уже поздно. — Да, — коротко отозвался Новак, поднимаясь. Он сжимал свечу так крепко, что воск чуть подался под теплом ладони. Этот простой предмет вдруг обрёл вес самого дорогого сокровища. — Спасибо тебе… за всё. Пастор не ответил и не двинулся с места. Он застыл у окна, отгородившись от гостя спиной, подавленный внутренним штормом. В сознании метались обрывочные мысли: запретное влечение, удушающий стыд, леденящий страх — и та же нежность, которую уже не удавалось игнорировать. Тишина в кухне стала плотной, звенящей, будто струна, натянутая до предела. Кастиэль безошибочно ощутил это напряжение. Любое слово грозило стать ошибкой, последним толчком в пропасть. Не решившись ничего добавить, он бесшумно вышел, бережно прикрыв за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал для пастора оглушительнее грома. Он сильнее сжал кулак, фантомно ощущая под пальцами мягкость кожи Каса. Внутри всё горело. Впервые за столько лет желание к конкретному человеку обрушилось на него лавиной, сметая все преграды. Плоть утяжелилась под грубой тканью джинс, истома растекалась по телу, выжимая из лёгких глубокий, прерывистый вздох. Он вошёл в спальню и рухнул на кровать, плотно прикрыв глаза. Дин не назвал бы себя примерным служителем, но предаваться фантазиям о Кастиэле означало признать в себе зарождающиеся чувства. А это пугало сильнее, чем любое нарушение обета. Но мысли не отпускали. Уже перед закрытыми веками всплывала иная картина: как он касается чуть влажных губ, пробует их на вкус; как сжимает хрупкое тело в своих руках, плавно спускаясь поцелуями по шее, ощущая лёгкую небритость; как язык обрисовывает каждый дюйм тонкой кожи, а, прикусив мочку уха, он слышит первый блаженный вздох и сладковый шепот своего имени… Дин сглотнул, не отлепляя век. Рука сама легла на вздымающуюся под тканью плоть. Одним резким движением джинсы сползли до колен. Пальцы, с предварительным стоном, сжали горячее, чуть влажное от предсемени тело. Голова откинулась на подушку. Нет, он не хотел этого. Но его тело жило своей собственной, животной жизнью, а разум утонул в густой, липкой лаве фантазий. Он окончательно сдался. Мысленный взгляд скользнул ниже: к хрупким ключицам, к плоской плоскости груди, где сердце билось бы, как пойманная птица, под его ладонью. К тонкой талии, которую он мог бы охватить, притягивая к себе так близко, что уже не разобрать, чье сердце колотится о ребра. Дин застонал, его рука задвигалась быстрее, грубее, следуя за картинами, которые он больше не пытался изгнать. Он представлял, как его ладони скользят по узким бедрам, как пальцы впиваются в неожиданно упругие мышцы, приподнимая, помогая Касу найти опору. Как слепящее тепло и теснота обволакивают его, принимают, и они становятся одним целым — грешным, потным, задыхающимся. Дыхание стало прерывистым, рваным. В ушах запульсировал собственный стук крови, смешиваясь с воображаемыми звуками: сдавленный вздох, шепот его имени, скрип пружин. Он чувствовал призрачный аромат Каса — запах дождя, кожи и одеколона, солёный вкус его кожи на своих губах. — Кас… — имя сорвалось с губ хриплым, не своим голосом, признанием и проклятием в одном выдохе. — Кастиэль… Его тело напряглось в струну, выгнулось, замерло на самом краю, где стыд и наслаждение сливались в неразрывное целое, а затем рухнуло в бездну. Тишина. Тяжёлая, липкая, пахнущая виной и семенем. Он лежал, не открывая глаз, чувствуя, как реальность — холодная, жёсткая, одинокая — медленно и неумолимо возвращается, сдавливая грудь тяжелее любого камня. Фантомное тепло растаяло, оставив после себя лишь холодный пот и ледяное, обжигающее пятно стыда прямо в душе. Он сделал это. Признал. Предал. Пал. И теперь ему предстояло жить с этим знанием. И с этим огнём, который, однажды разгоревшись, уже не собирался угасать.