Молитвы грешников

Кастиэль стоял неподалёку от церкви, облокотившись на старый дуб, и наблюдал, как прихожане покидают мессу. После вчерашнего он так и не решился зайти внутрь. Эти насыщенные дни, проведённые с пастором, давали ясное понимание: между ними происходит что-то, не имеющее имени, но ощутимое, как электричество в воздухе перед грозой. Практически не выспавшись и этой ночью, Кас чувствовал, как его мысли всё сильнее захватывает образ священника. Вчерашний вечер… ведь это не было случайностью. Дин действительно потерял контроль — всего на доли секунды, а когда опомнился, резко отпрянул, даже не взглянув на него. От этих мыслей внутри Кастиэля разгоралось нечто сильное и тревожное; по всему телу пробегали мурашки — приятные и пугающие одновременно. И то самое чувство — «Что делать дальше? Как вести себя с пастором?» — не давало покоя. Утром, на рассвете, стоя у окна с чашкой остывающего кофе, невыспавшийся и бледный, он неотрывно смотрел на церковный шпиль и греховно размышлял: а что, если пастор ждёт от него каких-то действий? Например, как он сожмёт его руку, припечатав к ближайшей стене, как дрожащие уста накроют покусанные губы Дина, жадно вгоняя в этот жар свой язык, вырывая первый пробный стон и ощущая ответные, порхающие движения его губ… Каков он будет на вкус? Мягкий, с лёгкой горечью утреннего кофе, с привкусом любимого шоколада, а затем — такой же сладкий, как пена какао… И как пастор сдался бы его рукам, позволив выцеловывать свои губы, кусать их в порыве несдержанности. И тогда бы сила Дина вырвалась наружу — та самая, скрытая под рясой, под озорными зелёными глазами, в которых можно было утонуть, и, даже не прикасаясь к себе, достичь края, лишь находясь под властью этого взгляда. И Новак всем своим существом жаждал ощутить всю стихию характера Дина — всю его сдержанную силу и мужскую мощь… Подобные мысли вызвали тихий, почти истерический хохот и ощущение, будто свело живот, будто всё тело напряглось под наплывом фантазий. Он отчаянно ударил кулаком о недавно покрашенный плинтус. Картины в его голове уже переходили в область абсурда. Правы те, кто говорит: дьявол толкает на необдуманные поступки, на шаги, которым не будет прощения в глазах священнослужителя. Кастиэль видел, чувствовал — Дин тоже тянется к нему. Каждое мимолётное прикосновение, каждый задержавшийся взгляд шептали о взаимности. Но последние остатки рассудка кричали в ответ, что нельзя губить хрупкую близость с пастырем призрачным желанием. Что всё это — лишь плод воспалённого воображения, ночные грёзы, не имеющие ничего общего с действительностью. И с утра Кастиэль вновь подчинился голосу разума. Реальность стала беспощадной и простой: Дин — священник, связанный обетом. Видеть в нём просто мужчину, пусть невероятно притягательного, было безумием и глубочайшей бестактностью. К церкви его сегодня привела лишь обязанность — данное пастору слово помочь с подготовкой праздника. «Всё кончится после праздника, — думал он, — и тогда я займусь тем, зачем приехал». Мысль была ясной и твёрдой — до тех пор, пока сзади не раздался тот самый голос, звучавший в его снах. — Кастиэль? Новак резко обернулся. Пастор стоял прямо перед ним, и Кас почувствовал, как его лицо выдаёт всё разом — и смятение, и бессонную ночь, и внезапный испуг. — Пастор. Простите, я хотел зайти на мессу… но… — Но? — тихий, чуть хрипловатый вопрос заставил его поднять глаза. Взгляд Дина был пристальным, почти изучающим. Краткое молчание между ними не было неловким — оно было густым, насыщенным невысказанным. Оно пугало. Дин сглотнул и отвёл глаза куда-то за спину Каса. — Ладно. Сегодня мне нужно только забрать одноразовую посуду у Стеллы и… Кастиэль выпрямился во весь рост, перебивая: — Я помогу. — Я хотел сказать, что основное мы вчера сделали, — поспешно продолжил Дин, словно эта помощь была лишней. — Остались мелочи: та же посуда, дрова… А завтра с утра приедет пастор Элджей, и мы с ним вдвоём… Новак сделал шаг вперёд, и его брови сошлись в обиженной гримасе. — Дин, я могу помочь до самого конца. Мы начали вместе — так давай всё и завершим сообща. Я хочу быть полезным. Реакция пастора оказалась мгновенной. — Ладно. Если человек стремится сделать что-то во имя благого дела — грех отказывать. Тогда пойдём, заберём посуду. От церкви до бара было всего несколько улиц. Некоторое время они шли в молчании; лишь Сердечко то и дело отвлекался, убегая далеко вперёд, так что пастору приходилось его окликать. После очередной паузы Дин вдруг остановился, оглянулся и заметил, как щенок свернул с дороги и побежал к знакомому пруду. — Подожди, — сказал он и направился к небольшому, заросшему камышом водоёму за оградой кладбища. Кастиэль, недоумевая, пошёл следом. — Ты куда, Дин? — Щенок, — коротко бросил пастор, указывая на Сердечко, который весело мчался к берегу. — Я приучаю его к порядку, к прогулкам без ошейника, но пока плохо получается. Он не слушается и всё время убегает в любимые места. Дойдя до берега и убедившись, что пёс остаётся в поле зрения, они остановились у воды, всматриваясь в уже оттаявшую гладь. — Ещё вчера здесь всё было покрыто льдом, — нарушил молчание Дин, подбирая плоский камень и небрежно запуская его по воде. Камень отскочил три раза, прежде чем утонуть. — В детстве я мог сделать семь «блинчиков», — рассмеялся он. Кастиэль молча поднял камень. Резкий замах, бросок — и тот чиркнул по воде лишь раз, издав глухой всплеск, после чего мгновенно исчез в темноте. — Не вышло, — констатировал Кас, и слова повисли в холодном воздухе. — Нужно под другим углом, — сказал Дин и машинально сделал шаг ближе. Его плечо почти коснулось плеча Кастиэля, когда он показывал движение. — Вот так. Они оба замерли, глядя, как камень, не сумев отпрыгнуть, сразу пошёл ко дну. Для Кастиэля эта внезапная близость обрушилась всей своей тяжестью. Запах Дина — шампуня, воска и чего-то сокровенно тёплого — ударил в ноздри, заставив кожу спины покрыться мурашками и пробудив воспоминания, которые он тщетно пытался забыть. — Снова не вышло, — тише проговорил пастор, уже отступив на безопасное расстояние и глядя вдаль, где резвилась собака. Он помолчал, словно собираясь с мыслями, а затем осторожно спросил: — Кастиэль… я давно хотел спросить. Ты рассказывал о человеке, к которому испытываешь чувства. Надеюсь, ты смог справиться с этим и овладеть собой. Новак сглотнул, устремив взгляд куда-то вдаль, не зная, что ответить. Солгать не хотелось. Сказать правду — сейчас не могло быть ничего хуже. — Можно сказать, что смог, — наконец выдавил он. — В крайнем случае… я свыкся со своей слабостью. Дин молчал. Лишь сердце ускорило ритм, и неприятное, тянущее чувство сжало грудь. — То, что тебя это не гложет, — хорошо, — произнёс он с отстранённой, почти формальной мягкостью. — Ты человек сильный. Ты способен многое выдержать. Молчание снова начало сгущаться, и Кастиэль, не в силах больше его выносить, сделал робкую попытку его разорвать. — Дин, вчера… — начал он, но слова застряли в пересохшем горле. Он не успел договорить, как его прервали. — Ладно, пора идти, — резко оборвал его Дин. Кас посмотрел на него, сглотнул и, чтобы разрядить неловкость, выпалил не то, что собирался, измученным голосом: — Я постирал твою одежду. Высушу — отдам. Пастор ничего не ответил. Выйдя на дорогу, он строгим взглядом следил за псом, который уже устало плёлся позади. Единственное, чего он сейчас не хотел — а точнее, боялся, — это обсуждать вчерашнее. Давление невысказанного тяготило его. Лишь когда они миновали уже половину пути и неловкость начала понемногу отступать, он набрался духу и негромко спросил: — Дин, ты говорил, что нужно развесить что-то на территории… Что именно ты имел в виду? Винчестер быстро оживился и, не останавливаясь, ответил: — Да, нужно развесить гирлянды на территории церкви. Детям очень нравится праздничная атмосфера. Да и темнеет теперь быстро. — Всё это можно сделать сегодня. — Нет, лучше завтра. Неизвестно, какая погода будет ночью. — Ах да… — Новак ненадолго замолчал, а затем, внезапно вспомнив о другом пасторе, неуверенно произнёс: — А пастор Элджей приедет утром? — Да. Должен быть здесь уже к семи. — Он на машине? — с интересом спросил Новак, старательно выравнивая тон, который почему-то становился тревожным, когда речь заходила об этом человеке. — Нет, — коротко ответил Дин и, немного подумав, добавил: — Я должен встретить его на въезде в коммуну. Сюда автобусы не заезжают. — Как?.. То есть как ты туда доберёшься? Насколько мне известно, Сэм и Адам ещё в городе, и машина у них. — Да. К сожалению, моя машина всё ещё неисправна. Я хотел попросить у мистера… — Так я же могу, Дин? — перебил Кастиэль, резко остановившись. Он и сам не заметил, как они уже подошли ко входу в бар. Дин на несколько секунд задумчиво осмотрел его. Подобные взгляды, участившиеся в последнее время, каждый раз сладко отзывались по всему телу. — Тогда… завтра в шесть утра жду тебя у церкви, — чуть тише произнёс Дин, не отрывая пристального взгляда. Затем будто опомнился и резко обернулся к двери заведения: — Мы пришли. Он потянул за ручку, пропуская Кастиэля вперёд. Внутри пахло крепким кофе с едва уловимым шлейфом дешёвого виски и старого дерева. В баре сидело несколько человек; увидев пастора, они почтительно кивнули, а один из самых услужливых и набожных прихожан даже снял шапку. За стойкой, неторопливо протирая бокалы, стояла сама хозяйка. Её лицо озарилось широкой, искренней улыбкой при виде гостей. — Пастор Дин! Как я рада тебя видеть! И тебя, Кастиэль! — Она живо вышла из-за стойки и по-свойски, тепло обняла сначала священника, а затем слегка смущённого таким вниманием Новака. — Присаживайтесь, пожалуйста! Сейчас угощу вас особым кофе — только вчера сын прислал свежие зёрна из города! Женщина засуетилась возле кофемашины, которая с привычным шипением начала свою работу. Кастиэль и Дин устроились на барных стульях. — Рассказывай, пастор, что нового? И прости, я в последнее время стала пропускать твои мессы, — щебетала Стелла на ходу, ловко управляя чашками. — Всё по милости Господа, Стелла. А что до месс — двери церкви всегда открыты для тех, кто желает, — мягко ответил Дин. Женщина расплылась в ещё более широкой улыбке, ставя перед ними две дымящиеся чашки. — Ты невероятный пастор! — с почти материнской нежностью произнесла она, а затем её внимание резко переключилось на Кастиэля. — А ты? Слышала, с ремонтом уладил? И даже начал помогать здесь с животными? — Да, — кивнул Кас. — Во многом благодаря вам — вы подсказали, к кому обратиться. — Ох, брось! — махнула она рукой. — Твоё возвращение, дорогой, уже праздник! Видела бы тебя твоя мама, каким ты стал… — голос Стеллы вдруг дрогнул. Она прикрыла губы ладонью, а глаза наполнились влажным блеском. Кастиэль не нашёлся, что ответить. Он лишь молча опустил взгляд в чашку с тёмным, горьковатым напитком. — Ладно, что-то я лишнего наговорила, — поспешно перебила себя Стелла. — Угощайтесь кофейком. Сейчас вынесу посуду. Когда она скрылась в подсобке, Дин заметил застывшее, поникшее выражение на лице Каса. Сделав глоток, он тихо спросил: — Всё хорошо? — Да, пастор. — Тебе, наверное, больно, когда вспоминают о родителях? Кастиэль не поднимал глаз. Он и сам не знал, что ответить. По идее, он должен был с теплом вспоминать отчий дом, своё детство… Но таких воспоминаний почти не было. Упоминания о родителях отзывались лишь смутной, глухой болью в душе и чувством обречённости. — Не знаю, Дин. Я был слишком маленьким. И я… наверное, почти их не помню… — Понимаю, — с тихим сочувствием произнёс Дин, наблюдая, как лицо Новака меняется, как в его чертах сгущаются невысказанные страх и боль. В Дине возникло почти непреодолимое желание — коснуться его руки. Не как священник, а просто как человек. Как тот, у кого за плечами тоже хватало тяжёлых воспоминаний. Его пальцы на мгновение легли на холодную кожу Каса, обхватывавшую стакан. В этот момент со стороны бара послышался шорох, и из-за синей шторки показалась рыжеватая голова Стеллы. Дин резко отдёрнул руку, машинально поправив белый воротничок. — Вот, пастор Дин, всё, что собрала. Винчестер поднялся со стула, избегая встречаться взглядом с Кастиэлем. Тот неотрывно смотрел на него, явно ошеломлённый этим мимолётным, но красноречивым прикосновением. — Благодарю тебя, Стелла! Надеюсь, ты будешь присутствовать на празднике, — произнёс Дин, и в его улыбке мелькнула лёгкая, почти незаметная нервозность. — Да, естественно! Я ещё испеку вишнёвый пирог! Твой любимый! Пастор вдруг смутился и, сам того не замечая, провёл языком по нижней губе. — Ты меня балуешь! Дальнейший разговор Кастиэль уже не слышал. В его голове навязчивым гулом отдавалось лишь то, что произошло минуту назад. Дин снова прикоснулся. Намеренно. По собственному желанию. И Новаку уже было не понять, что именно пастор вкладывал в эти мимолётные жесты, но в одном он не сомневался ни на миг: это были самые сладкие и самые значимые мгновения за последнее время…

***

Вечер неуклонно сгущался над городом. Мороз крепчал, а ветер, завывая в щелях старой церкви, выл глухим, неумолимым голосом. Дин стоял на коленях перед статуей Девы Марии: веки сомкнуты, руки сложены в молитвенном жесте. Мысленно он отсутствовал — его сознание даже при всём желании не могло очиститься. Оно по-прежнему было переполнено грехами — земными, будничными, но оттого не менее тяжкими, временами лишавшими покоя. Губы беззвучно шевелились, повторяя слова молитвы, нужной сейчас как никогда. Но память, словно предатель, подкидывала события последних дней — отчего сердце начинало биться чаще, а губы непроизвольно растягивались в невольной, почти блаженной улыбке. Лишь одно слово, вынырнувшее из глубин разума и сорвавшееся с мысленного языка, выбило молитву из ритма. Влюблённость. Дин резко открыл глаза. Пальцы впились в новые чётки, подаренные Кастиэлем. Сердце колотилось уже не от сладкого волнения, а от страха. Он поднялся с колен, медленно поклонившись перед святым изваянием. Мысль не ушла — напротив, лишь сильнее сковала тревогой. Этого не может быть… В сознании пронеслось отчаянное отрицание, а следом — понимание: это чувство было давно забыто и телом, и душой. Он так долго перестраивал себя, учился не думать, не привязываться ни к кому живому. И теперь эти внутренние укрепления грозили рухнуть, обвалившись на него страшным грузом чувств. «Любовь — это благодать», — твердила Библия. А настоящая, земная, оказалась совсем другой — тяжёлой, отчаянной, болезненной, до порезов и шрамов, навсегда скрытых рукавами рясы. И Дин был почти доволен тем, что та боль изжила себя годами назад, переплавившись в ненависть — к другим, к себе. А потом и эта неприязнь испарилась, оставив после себя пустоту, выжженное поле. Просто ничего. Порой — лишь плотские желания, не имевшие ничего общего с чувствами. И так было легче. Неизмеримо легче. Он бы так и стоял ещё долго, уставившись застывшим взглядом в святой лик, но лёгкое прикосновение к плечу резко выдернуло его из раздумий. Дин вздрогнул, обернулся и, увидев Сэма, с натяжкой выдохнул. — Ты меня напугал! — вырвалось у Дина, когда он отступил от статуи. — И тебе привет. Я звал тебя, но ты, видать, сильно задумался, — хмыкнул брат, усаживаясь на первую скамью рядом. — Я молился, — коротко ответил пастор, по старой привычке перебирая в пальцах чётки. — Когда ты приехал? Сэм уставился вперёд, и его голос прозвучал устало: — Полчаса назад. Адам поехал к своей Мишель, а я — сюда, повидаться с тобой. Смотрю, к празднику всё уже готово? — Да. Завтра утром развесим гирлянды — и всё. Вы с Адамом будете? — с затаённой надеждой спросил Винчестер, хотя внутренняя скованность рядом с братом никуда не делась. — Да, наверно. — Сэм несколько секунд молчал, прежде чем спросить: — А пастор Элджей? Он, наверно, у тебя дома? — Нет. Он приедет только завтра утром. — Почему так? Вы же всегда вместе готовитесь к празднику? Дин замолчал. Его взгляд был устремлён на собственные пальцы, будто он отвечал на вопросы машинально. — Он не смог приехать. — Вот как. Почему же ты тогда не позвонил нам? Мы бы раньше отпросились с работы, помогли бы. Самому не тяжело было всё организовывать? — К счастью, я нашёл себе помощника. Кастиэль помогал мне во всём. Резкая тишина воцарилась вокруг — густая и тяжёлая, как туман, пропитанный невысказанным и неприятным прошлым, которое до сих пор держало их обоих. Сэм задумчиво разглядывал профиль брата. Перед ним сидел пастор, опора всей деревни — пусть и маленькой. Ему доверяли сокровенное, видели в нём не только священника, читающего мессы, но и наставника, человека, знающего и понимающего больше обычного прихожанина. Но в глазах Сэма это был всё тот же маленький мальчик — ранимый по натуре, но невероятно сильный духом. Человек, которому не чужды земные чувства и который способен очень легко потерять себя… ради собственных иллюзий. — Кастиэль, значит, — наконец проговорил Сэм, и в его голосе прозвучала едкая, знакомая ирония. — А ему, видать, и в радость прислуживать тебе. — О чём ты, Сэмуэль? — тише, почти шёпотом, отозвался Дин, устало закатывая глаза. — Дин. Пожалуйста, не потеряй хотя бы сейчас то, что имеешь. — Я… — Пастор… ТЫ пастор. И у тебя уже есть ответственность. — Не понимаю тебя. Если человек мне помог — это что-то значит для тебя? Или я произвожу впечатление маленького мальчика?.. — Нет, ты уже достаточно взрослый. Но я знаю тебя, Дин. Я вижу, как ты смотришь на него. — Сэм, не надо… — надломленно прошептал пастор, до боли сжимая деревянные кругляшки в пальцах, пытаясь заглушить жжение в душе и в глазах, которое усиливалось с каждым словом брата. — Дин! — резко, жёстко перебил Сэм. — Пожалуйста. Я не хочу снова стать свидетелем твоего персонального ада… Дин резко поднялся с места и направился к выходу. — Мне пора закрывать церковь. Приходи утром на мессу, если хочешь. Сэм молча последовал за ним. Пока брат возился с массивной дубовой дверью, он просто смотрел: на движения, сбившиеся с привычного, размеренного ритма; на лёгкую дрожь в пальцах, обхватывавших большой холодный замок; на то, как он избегал смотреть в глаза. И Сэм окончательно убедился в своей правоте. Он уже видел брата в подобном состоянии. Он знал Дина лучше, чем кто-либо другой, и это осознание лезвием прошлось по сердцу, напоминая о событиях, произошедших годами назад. — Ладно, — закатив глаза и сдаваясь, протянул Сэм. — Тебе завтра понадобится машина? Или моя помощь? — Нет, — коротко ответил Дин, нарочито медленно возясь с тяжёлым полотном двери и замком. — Хорошо, — отступая на шаг, бросил Сэм. — Тогда я пошёл. Пока. Не став продолжать диалог, который неизменно заходил в тяжёлые тупики, он накинул капюшон и быстро зашагал прочь с церковного двора, стараясь уйти не только от собственного груза, тяготевшего над ними долгие годы, но и от чужой боли, отдававшейся в душе сильнее собственной. Пастор на секунду прикрыл глаза. Когда шаги брата окончательно затихли, он опустил массивный ключ в карман рясы и устало уставился на дорогу, окутанную холодным туманом. Он прекрасно осознавал, о чём говорил Сэм, понимал и разделял все его опасения. Но не знал одного — что делать с собой. Не знал ни тогда, ни сейчас, когда сердце глухо колотилось при одном лишь виде Каса, когда от звука его голоса сладко сжимались внутренности. Все эти чувства тревожно напоминали о прошлом — как о чём-то параллельном, чужом, будто случившемся не с ним, а с другим Дином. Разумом он понимал, что нельзя, что так не должно быть и что всё это может привести к последствиям. И до вчерашней ночи он продолжал бороться с собой — даже когда бессонница неотступно вгоняла его в запретные мысли и рисовала опасные фантазии. Тогда он просто вставал с постели и молился, зная: стоит лишь однажды поддаться фантазиям о нём — обратной дороги уже не будет.

***

Новак нехотя доел ужин — простой овощной салат. Поставив тарелку в раковину, он направился в гостиную и добавил в камин несколько толстых поленьев, чтобы они тлели до утра, сохраняя тепло. Диван уже был расстелен. Переодевшись в тёмно-синюю пижаму, Кас опустился на край дивана и уставился на огонь. Мысль, которую давно пора было осуществить, наконец подступила вплотную, и по телу пробежала тревожная дрожь. Он поднял взгляд к потолку. Комната родителей… Несколько минут он просто сидел, возвращаясь мыслями к планам, построенным с утра. «Сначала праздник». Кастиэль усмехнулся про себя, осознав, что эти размышления снова заставляют его медлить — ровно так же, как он медлил все эти годы с момента совершеннолетия и вступления в права наследства, с той самой секунды, когда нотариус передал ему ключ от дома вместе с документами и письмом, перевернувшим его внутренний мир. Поднявшись с дивана, он достал из чемодана свёрток с ключом и, не глядя, сунул его в карман пижамы. Затем, резко дёрнув за подкладку, услышал сухой звук рвущейся ткани. Рука скользнула в образовавшуюся прореху, нащупала сложенный вдвое конверт и извлекла его. Несколько секунд он просто сжимал его в пальцах, словно пытаясь отсрочить неизбежное, не желая вновь ощутить ту смутную, давящую тяжесть, что охватила его при первом прочтении. Преодолев сопротивление, он всё же развернул пожелтевший лист, игнорируя предательскую дрожь в кистях. «Кастиэль, если ты читаешь эти строки, значит, ты уже достаточно взрослый и, по какой-то причине, мне не удалось рассказать тебе всё самому». Ком подступил к горлу. Письмо будило в душе давно знакомый, леденящий страх. Он вспомнил последние годы жизни с отцом после смерти матери. Респектабельный, состоятельный мужчина на людях, дома превращался в настоящего тирана. Мальчик, ещё совсем ребёнок, не раз бежал из дома глубокой ночью, спасаясь от пьяного родительского гнева. Он молчал, как велел отец: не позорить семью, не выдавать тайн этих стен, не говорить о побоях, которые обрушивались на него без причины — просто потому, что у Стефана было дурное настроение. Эта мысль пронзила его острой, застарелой болью. Он ненавидел это место. Ненавидел сам дом. И именно эта ненависть стала одной из главных причин его возвращения — чтобы навсегда порвать с прошлым, жившим в этих стенах. Кастиэль попытался вновь вникнуть в отцовские строки, но взгляд скользил по строчкам, цепляясь лишь за обрывки фраз — всё, что не касалось сути. Сознание отказывалось воспринимать смысл. От нервного напряжения пальцы дрожали так сильно, что едва не рвали хрупкую бумагу. »…Ключ ты получил, но это не главное, сын! Пройди в нашу с мамой комнату. Там, на стене, висит её большая картина — та, на которую ты всегда любил смотреть. Сними её. За холстом найдёшь тайник. Прости, но вскрывать его придётся силой: я потерял ключи ещё до того, как сел за это письмо. Там лежит карта. Я отметил то самое место. Всё это сделано ради тебя. Всё, что спрятано там, всегда должно было принадлежать только тебе…» Взгляд сам собой устремился к темнеющему проёму лестницы. Не раздумывая больше ни секунды, он сунул письмо в сумку и решительно двинулся на второй этаж — туда, куда не поднимался много лет. Лестница скрипела под ногами, словно нехотя нарушая многолетнее молчание. Воздух наверху был неподвижен, густой и пыльный, с привкусом забвения. Он толкнул дверь в родительскую спальню. Комната застыла во времени, как капля в янтаре. Всё было бережно укрыто от света и лет: громоздкая кровать, туалетный столик с призрачным овалом зеркала, даже высокий шкаф — всё утопало в белых саванах покрывал. Льняная ткань, некогда белоснежная, посерела от пыли и лежала мягкими, неподвижными сугробами, отбрасывая в полумгле причудливые тени. И лишь одна стена оставалась открытой. Там, в тонкой резной раме, жила картина — большая, почти во весь рост. Кастиэль замер на пороге: дыхание застряло в груди. На холсте была изображена женщина с нежным, усталым лицом. Она сидела на лужайке, а у её колен, смеясь, возился маленький мальчик — его собственные детские черты узнавались с первого взгляда. А вокруг них, оставляя на траве рыжие всполохи, носилась собака. Не просто пёс — клубок счастья, солнечный комочек с безудержно виляющим хвостом. И в этот миг Кастиэль заметил: собачка была вылитой копией Сердечка. Немая улыбка тронула его губы, и где-то в глубине души, сквозь толщу многолетнего одиночества, дрогнул первый за этот вечер тёплый огонёк. Он подошёл вплотную, обхватил массивную раму и осторожно снял картину со стены, прислонив её к задрапированной кровати. Там, где секунду назад сияло солнце детства, обнажилась грубая штукатурка. И в самом её центре — аккуратное тёмное отверстие для ключа. — Чёрт, — выдохнул Кастиэль. — Чем же тебя открыть? Задача казалась простой — с ней должен был справиться обычный кухонный нож. Кас без раздумий спустился вниз, схватил на кухне самый большой нож и один поменьше — на всякий случай — и так же быстро вернулся. Раз уж он начал, отступать не было смысла. Пришлось повозиться дольше, чем он предполагал. Сначала незаметная дверца в стене лишь слегка поддалась. Тогда Кас взял нож поменьше, вставил лезвие в скважину и с усилием попытался провернуть механизм. Не вышло. Он сменил тактику — взял большой нож и начал грубо, но методично выковыривать защёлку. Металл скрипел по камню. Наконец раздался сухой, приглушённый щелчок. Штукатурка осыпалась на пол тонкой пылью, и маленькая дверца отворилась. Кастиэль не смотрел на осыпавшуюся стену. Его взгляд притянула маленькая железная шкатулка, скрывавшаяся в нише. Он вынул её, не раздумывая, и поднял крышку. Внутри лежал плотный лист пергамента, сложенный в несколько раз. Всё, о чём писал отец, оказалось правдой — это была карта их села. Красным были отмечены два места. Первое — этот дом. Второе… Кастиэль его не узнавал. По иронии судьбы именно этот участок карты выцвел, оказавшись на сгибе, где бумага годами лежала сложенной. Он медленно выдохнул. Основа была найдена. Теперь оставалось лишь изучить карту и понять, куда она ведёт, а главное — что именно скрывает.