Молитвы грешников

Автомобиль медленно двигался по заснеженной дороге. С утра стояла холодная погода, но красота этих мест завораживала. Горы, покрытые белым инеем, напоминали сахарную глазурь, а их острые пики, словно клыки каменных великанов, пронзали низкое свинцовое небо. Путь вился змеёй по склону — узкий и коварный. Об асфальте здесь никогда не слышали: лишь утоптанная глина да грубо набросанный щебень, теперь полностью скрытые под снежным покровом. Колёса то и дело проваливались в невидимые колеи, машину бросало из стороны в сторону, а снизу глухо скрежетало днище о торчащие камни. По краю зияли обрывы, прикрытые лишь хрупкими шапками снега на одиноких кустах шиповника. Но стоило оторвать взгляд от опасной стези — и дух захватывало. Долина внизу расстилалась волшебным ковром: замёрзшая река блестела на солнце стеклянной лентой, а ели, утяжелённые снегом, стояли, словно молчаливая стража, в белых мантиях. Они с Дином ехали почти без слов, изредка обмениваясь замечаниями о дороге и мелькавшей за окном красоте. Кас, не спавший всю ночь, чувствовал опустошение, и единственным спасением был горячий кофе. Он непрерывно делал глотки из термокружки, надеясь, что это хоть немного утихомирит бурю, бушевавшую у него внутри. Причины были ясны. Вчерашний вечер всколыхнул воспоминания детства, а неожиданная находка — старая карта — заставила Новака просидеть над ней до самого рассвета. Он вглядывался в каждую точку, насильно воскрешая в памяти облик родной деревни, и даже начал переносить на бумагу всё, что знал и помнил: церковь, бар, несколько домов знакомых, тот самый пруд, где они вчера стояли с пастором. Однако точка, отмеченная на карте, лежала далеко за деревенской околицей, в самой горной глуши. И тут память неожиданно ожила: Кас смутно припомнил, как в детстве часто бродил в тех краях с местными мальчишками, собирая причудливые камни и лесные ягоды. Второй причиной, съедавшей его изнутри и леденившей сердце, был предстоящий приезд другого пастора. Несмотря на все попытки отогнать тяжёлые мысли до рассвета, Новак так и не справился с главной из них — с ревностью. Та, словно ядовитая змея, извивалась в груди, отравляя даже мимолётные проблески спокойствия. Ревностью нелепой, безосновательной, не имевшей права на существование. Но поделать с собой Кас ничего не мог. Подъехав к старой автобусной остановке, Новак заглушил двигатель и мельком взглянул на Дина. Тот достал телефон и проверил время. — Автобус должен быть через несколько минут. Кастиэль лишь кивнул в ответ, сделал ещё один глоток кофе и откинул голову на подголовник. — Ты выглядишь совершенно измотанным, — заметил Дин, не поворачиваясь к нему. Кас медленно провёл ладонью по лицу. — Просто не выспался. Ничего серьёзного. Дин скользнул взглядом вдоль пустой трассы, делая вид, что вопрос не особенно важен. — Случилось что? Кастиэль на мгновение замер, уставившись в пространство перед собой. — Вчера я впервые за долгие годы зашёл в комнату своих родителей, — тихо произнёс он, испытывая потребность выговорить хотя бы часть того, что его разъедало, ту самую правду, на которую имел право. — Для меня это стало… испытанием. Винчестер сочувственно сжал руки. — Мне очень жаль. — Спасибо. Я всё это время откладывал, не решался туда войти, но… пришлось. — Пришлось? — переспросил Дин, вглядываясь в профиль Каса. Он заметил, как тот забегал глазами по салону, словно сказал что-то лишнее и теперь не знал, как это исправить. — Я просто… стараюсь даже не вспоминать о родителях. Это тяжело. Но я приехал сюда как раз затем, чтобы отпустить прошлое. И начать всё сначала. — И это отпущение нужно было искать в их комнате? — с лёгким сомнением спросил пастор, искренне не понимая, к чему тот клонит. — Да, — коротко ответил Кас, и желание выговориться стало почти невыносимым. Но едва он открыл рот, как его взгляд сам собой скользнул к трассе, откуда вдали показался автобус, медленно пробивавшийся сквозь снежную пелену. — Мы его ждём? — перевёл тему Новак. Дин словно очнулся, кивнул и вышел из машины, оставив Каса одного. Тот так и не решил до конца, как поступить правильнее: выйти, чтобы поприветствовать гостя, или остаться внутри. Приспустив стекло, он покосился в боковое зеркало, где отражалась фигура Дина. И решение пришло само собой — ждать за рулём. Автобус, фыркнув, медленно остановился позади автомобиля. Кастиэль пристально наблюдал через зеркало, как из его дверей спустился молодой мужчина в чёрной рясе и длинном пальто. Лицо гостя скрывали высокий воротник и тёмная шапка, но когда тот обнял Дина, похлопав по плечу, Кас отметил про себя, что они почти одного роста — лишь новоприбывший оказался чуть ниже и заметно стройнее. Несколько минут они просто стояли на ветру, разговаривая. Кастиэль был готов отдать всё, чтобы расслышать хоть слово из их беседы, но до него доносилось лишь завывание в стёклах. Затем Дин слегка коснулся руки спутника, на его лице вспыхнула знакомая, открытая улыбка, и оба направились к машине. Новак быстро поднял стекло, делая вид, что всё это время просто коротал минуты в ожидании, а не всматривался в зеркало, ловя каждое их движение. Задняя дверь распахнулась, автомобиль чуть качнулся под весом нового пассажира. Кастиэль обернулся — и его взгляд встретился с яркими карими глазами гостя. Тот вежливо кивнул, и на его губах мелькнула лёгкая, сдержанная улыбка. — Кастиэль, знакомься. Это пастор Элджей, — представил Дин, уже заняв своё место рядом. Новак вздрогнул, словно вынырнув из тяжёлого оцепенения, и резко перевёл взгляд на Дина, а затем снова на гостя. — Приятно познакомиться, Кастиэль, — произнёс Элджей мягким, бархатным голосом. Теперь, в тесном пространстве салона, когда пастор снял шапку и откинул капюшон, Кастиэль наконец смог разглядеть его как следует. Первым, что намертво зацепило взгляд, были волосы — цвета спелой соломы с лёгким пепельным отливом: коротко остриженные на висках, но мягко ниспадающие чуть вьющимися прядями на лоб. Этот пепельно-золотистый оттенок резко контрастировал с тёмной тканью рясы. Яркие, словно тёплый янтарь, карие глаза смотрели ясно и внимательно, обрамлённые густыми ресницами того же светлого тона. Черты лица были утончёнными и чёткими: выразительные скулы, прямой нос, узкие губы, растянутые в сдержанной, но искренней улыбке. Кожа казалась бледной, лишь на щеках играл лёгкий румянец от морозного воздуха. И вся эта картина — утончённость, бледность, золото волос — была красива. Ощутимо, почти осязаемо красива. И это осознание остро кольнуло Кастиэля прямо в сердце. Обмен скупыми вежливостями оказался мучительным. Кас, не в силах больше выносить этот контраст, резко завёл мотор и вывернул на дорогу. Его настроение было безнадёжно испорчено. Пастор оказался неожиданно молодым, изящным — совсем не таким, каким Кастиэль представлял себе служителя в этой глуши. Эта странность, это несоответствие сверлило ему голову всю недолгую дорогу, не находя никакого разумного объяснения. Когда они наконец добрались до места, Кастиэль по просьбе Дина остановился у церкви, заглушил двигатель, вышел из машины и остался стоять у капота. Он наблюдал, как Дин поднимается по каменным ступеням к массивным церковным дверям. Рядом, в прохладной тени стены, уже ожидал Элджей, и Кас впервые заметил в его руках небольшой, но явно увесистый кожаный чемоданчик. Пастор распахнул тяжёлую створку, жестом пригласив Элджея войти первым. Тот кивнул, шагнул за порог и растворился в полумраке. Дин повернулся и медленно спустился к машине — к Касу, который так и не отрывал от него пристального, вопрошающего взгляда. — Я хотел поблагодарить тебя, — тихо начал пастор, остановившись перед ним. — Твоя помощь была бесценной. Новак сглотнул. Ему так не хотелось, чтобы этот момент заканчивался. Быть рядом — вот всё, что ему было нужно. Помощником, соратником, кем угодно. Особенно сейчас. — Дин, не стоит благодарности. Мы ведь ещё даже не закончили. Винчестер улыбнулся ещё теплее, и в его глазах мелькнула почти невыносимая нежность. — Тебе лучше отдохнуть. Ты же совсем не спал. Мы с пастором Элджеем сами справимся. — Но… — попытался возразить Кастиэль, однако Дин мягко, но твёрдо перебил его. — Сегодняшняя месса начнётся только в полдень. А после… — он на секунду замолчал, понизив голос, — я хочу, чтобы ты был рядом. Услышать такое от пастора было странно. Волнительно. И мучительно. Кастиэль не хотел оставлять его сейчас. В сердце поселилась тревожная тяжесть: Элджей проведёт с Дином весь день… и, возможно, всю последующую ночь. Эта мысль въедалась в сознание, пробегая по коже ледяными мурашками. — Дин, нам ещё светодиоды вешать и закуски готовить… глинтвейн… Пастор неотрывно смотрел ему в глаза, и в этом взгляде будто заключалось всё: всё, что случилось прошлой ночью, всё, что так хотелось спрятать поглубже, и всё, что, вопреки воле, находило лазейку и въедалось в душу. Наконец его губы растянулись в лёгкой, почти грустной улыбке. Он осторожно коснулся руки Каса, на мгновение сжав его холодные пальцы, и так же быстро отпустил. — Ты невероятный человек, — хрипло прошептал Дин. — Жду на мессе. И потом — на празднике. Он резко развернулся и шагнул к ступеням. Не проронив больше ни слова и не оглянувшись, скрылся за массивной церковной дверью.

***

До начала совместной службы оставался час. Запах воска, ладана и старого дерева — такой привычный и успокаивающий — сегодня не приносил умиротворения. Обычный ритм предпраздничных хлопот, отлаженный за долгие годы, на этот раз сбивался навязчивым стуком в висках. Странное, липкое чувство тревоги, словно первый осенний туман, обволакивало изнутри, не желая рассеиваться. Он вышел на паперть, чтобы перевести дух. Двор сиял почти театральной готовностью. Гипсовые ангелы вдоль аллеи были выбелены до мела, а гирлянды, ещё не вспыхнувшие, тяжёлыми, спящими змеями обвивали голые ветви клёнов и пушистые кусты самшита. Благодаря Элджею, решившему для удобства подключить всё заранее, они ждали лишь нажатия выключателя, чтобы извергнуть в сгущающиеся сумерки холодный электрический свет. «Всё готово», — констатировал Дин про себя, возвращаясь в сумрак нефа. Алтарь в глубине, под переливчатым светом витражей, был безупречно расставлен — строго, по канону. Но на скамьях, по карнизам, у грубых каменных стен горели десятки самодельных свечей в простых стеклянных банках. Это не было ритуальной необходимостью. Это был зов души — тихая, личная эстетика, которую он жаждал создать ради одной лишь красоты. Тёплый, живой, дышащий огонь нарушал мраморную строгость церкви, но не её устав. Тишину нарушил скрип массивной двери. Первый прихожанин, пожилая миссис Генри, переступила порог, сдувая с пальцев снежную пыль. Дин машинально взглянул на часы. Оставалось двадцать минут. Он скрылся в ризнице, пытаясь поймать ровное дыхание и собраться с мыслями перед службой. Прохлада маленькой комнаты с её тяжёлыми шкафами для облачений и запахом нафталина должна была успокоить. Но за спиной послышались тихие, размеренные шаги. — Пастор Дин. Всё готово? — произнёс Элджей, мягким движением отряхивая невидимую пыль с безупречной чёрной рясы и поправляя атласный пояс. — Да, — отозвался Дин, не отрываясь от круглого окна, в котором виднелся лишь клочок потемневшего неба. — Осталось пятнадцать минут. — Ты неплохо справился с организацией. Хотя я, признаться, в тебе и не сомневался, — Элджей встал рядом. Он тоже устремил взгляд в окно — бесцельный и одновременно невероятно сосредоточенный. — Мне помогал прихожанин, — ответил Дин, чувствуя, как слова будто застревают в горле. — Кастиэль? — спросил пастор. Его голос остался ровным, бесстрастным, не выдававшим ни капли эмоций. Простая констатация. — Да. Тишина окутала ризницу. Но она не была пустой — её наполняли отдалённые звуки: скрип половиц, приглушённый гул голосов, сдержанный кашель. Церковь постепенно наполнялась людьми. Однако здесь, в этой каморке, время будто застыло. — Я был удивлён, когда отец Морис сообщил, что в этом году моя помощь тебе не потребуется, — наконец нарушил молчание Элджей, оставаясь неподвижным. — Для нас ведь уже стало традицией проводить все праздники вместе. Винчестер с трудом сглотнул ком, подступивший к горлу, и опустил взгляд на свои грубые, повседневные ботинки. — Я же справился, — выдавил он, пытаясь изобразить нечто вроде ухмылки. — К тому же тебе меньше хлопот. Я слышал, у тебя в городе и без того забот хватает. — Сейчас стало немного легче. Наконец-то назначили викария , — Элджей сделал небольшую паузу. — Знаешь, я всё равно надеялся, что ты согласишься перебраться в город. У нас был реальный шанс служить вместе. — Ты же знаешь, что моё место — здесь, — тихо, но не допуская возражений, ответил Дин. — Это мой дом, и я вряд ли когда-нибудь его покину. Элджей медленно улыбнулся — скорее печально, чем радостно, — и опустил голову, словно принимая неизбежное. — Знаю, Дин. Знаю, — тихо выдохнул он. И вдруг его тон стал деловитым и собранным. — Что ж? Пора? Винчестер расправил плечи, будто сбрасывая невидимую ношу, и взглянул на циферблат. Стрелки сошлись в неумолимой точке. — Да. Пора. Они вышли из ризницы, и тихий гул, наполнявший церковь, разом стих. Дин направился к алтарю, кожей ощущая десятки устремлённых на него взглядов: знакомые лица, сдержанные улыбки, одобрительные кивки. Но его собственный взгляд, словно повинуясь невольному импульсу, первым делом отыскал и зацепился за Кастиэля, сидевшего в первом ряду у самого основания алтаря. Тот смотрел прямо на него — спокойно и пристально. — Здравствуйте, — поприветствовал Дин, и его низкий, ровный голос наполнил затихшее пространство. — Знаете, сегодня, когда мы с пастором Элджеем заканчивали вешать гирлянды на улице, ко мне подошёл Майки. В первом ряду маленький рыжий мальчик замер, широко раскрыв глаза от изумления, услышав, как сам пастор произнёс его имя. — И спросил: «Пастор Дин, а зачем вы всё это делаете? Потому что это традиция?» По залу пронёсся сдержанный, тёплый смешок. Дин кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок. — Отличный вопрос. И я подумал: а ведь мы собрались здесь не только потому, что это традиция. А потому, что хотим этого. Потому что нам это нужно. Он сделал паузу, медленно обводя взглядом знакомые лица, давая словам проникнуть вглубь. — Мы украшаем свой дом не для гостей. Мы зажигаем свечи не потому, что так предписано уставом. Мы делаем это потому, что это наш способ сказать «спасибо». Богу — за всё. Этой земле — за то, что кормит нас. Этим стенам — за то, что хранят наш покой. Друг другу — за то, что терпим, помогаем и… прощаем, когда это необходимо. Его взгляд на мгновение вновь нашёл Кастиэля, задержался на его лице, а затем мягко вернулся к прихожанам. — И сегодня я хочу искренне поблагодарить одного человека, чья помощь была для меня неоценима в подготовке всего этого праздника. Кастиэля Новака — нашего нового и уже незаменимого ветеринара, который за столь короткое время спас в нашей деревне не одну жизнь. Пастор замолчал, замечая, как внимание прихожан мгновенно переключилось на первый ряд, где Кас заметно покраснел, пытаясь сдержать смущённую улыбку. Дину хотелось сказать так много — одному-единственному человеку, даже здесь, в стенах церкви, у всех на виду. И его сердце, предательски громкое, отчётливо застучало в наступившей тишине. — Я рад, что наша маленькая община рождает таких людей. Пастор склонил голову, и по церкви прокатился одобрительный шёпот, постепенно переходящий в тёплый гул благодарности. Когда прихожане стихли, священник продолжил, и голос его звучал теперь тише, но с прежней внутренней силой. — Так давайте сегодня мы не просто отстоим службу, потому что так положено. Давайте просто посмотрим друг на друга. Улыбнёмся соседу. Обнимем того, кого давно не видели. Поблагодарим за всё, что имеем. Потому что наша вера — она не только там, наверху, — Дин поднял палец к церковным сводам, — она здесь. В этом общем тепле. В этом хлебе, который мы разделим. В этом дне, который мы создали вместе. С праздником вас, друзья мои. С Днём нашего дома. Он отступил на шаг, завершив речь. На мгновение воцарилась полная тишина, которую тут же нарушило дружное, тёплое и глубокое «Аминь», прокатившееся по залу: в нём смешались низкие голоса стариков и звонкие — детей. Элджей, всё это время стоявший неподвижно у стены, едва заметно кивнул Дину — в его взгляде мелькнуло лёгкое одобрение, — а затем шагнул вперёд, чтобы начать официальную часть мессы. — Благодарю вас, пастор Дин. За все труды. Вы справились — слава Господу! — Элджей коротко, но почтительно склонил голову в сторону Дина, занял его место у аналоя и обратился к прихожанам: — Мы с вами уже знакомы. Но, как я вижу, ваша деревня не стоит на месте и принимает в свою семью новых людей. Так что позвольте ещё раз представиться. Меня зовут пастор Элджей. И хотя мы, как верно заметил отец Дин, делаем всё от души, всё же не стоит забывать, для чего мы здесь собрались. Первое и основное — это традиция вашей, нашей деревни. Я от всего сердца поздравляю вас всех с этим днём. И сегодня, с открытой душой, хочу провести вместе с вами не просто службу, не просто мессу, а разделить Слово Божье, дав каждому из вас возможность принять участие в его обсуждении. Пастор продолжал говорить, а Дин, стоявший рядом, всем существом ощущал на себе взгляд Кастиэля. Он не смел даже украдкой взглянуть в ту сторону, боясь собственной реакции. Ему предстояло выдержать не только эту мессу, которая по необъяснимой причине с каждой минутой становилась всё тяжелее, но и все последующие часы, дни и — что было самым страшным — ночи.

***

Служба завершилась. Прихожане с радостными лицами покидали церковь и выходили во двор, где уже было приготовлено угощение. На длинных столах лежали конфеты, одноразовые тарелки с бутербродами и обещанный вишнёвый пирог от Стеллы. В небольших термосах дожидался своего часа глинтвейн собственного приготовления пастора, а для детей — горячий пунш, заботливо разлитый в большой термос с краником. Малыши, засуетившись, начали наполнять тарелки и разливать себе согревающий малиновый напиток. Дин, закончив последние наставления и разогнав подростков, пытавшихся втихую пригубить глинтвейна, почувствовал, как напряжение медленно отпускает его. Праздник удался, служба была позади, и тяготившая его апатия словно начала отступать. Он окинул взглядом заполнившийся двор, пытаясь отыскать братьев, которых не было видно ни во время мессы, ни теперь — среди собравшегося люда. С лёгким вздохом пастор уже собрался дать поручение подростку Хейлу, с готовностью вызвавшемуся заняться грилем, как вдруг его взгляд зацепился за шерифа — мистера Кроули, который с довольным видом направлялся прямо к нему. Пастор замер на месте. Улыбка медленно сошла с его лица, а руки сами собой сжались в кулаки. — Пастор Дин! — широко улыбаясь, произнёс Кроули, приблизившись и слегка склонив голову. — Как же у вас здесь всё красиво устроено! Дин кивнул, машинально оглядываясь по сторонам. — Здравствуйте, шериф. Да, хвала Господу, праздник, кажется, пришёлся людям по душе. — Это прекрасно. Простите, не смог присутствовать на мессе. Машина подвела — еле добрался до вашей деревни. Говорят, в ближайшие дни сильно заметёт. Винчестер слегка сдвинул брови. — Что ж… Не впервые такое. Зима, — развёл руками пастор, закончив фразу с искусственной улыбкой. — Пастор Дин, вы ведь уделите мне немного вашего драгоценного времени? Ненадолго. — Я весь внимание. — Пройдёмте в церковь. Думаю, там будет лучше поговорить по душам. Дин внимательно оглядел его, прежде чем сдвинуться с места — но не в сторону храма, а в противоположную. — Лучше выйдем за церковную ограду. Всё-таки сегодня праздник. Пусть люди отдыхают. Кроули ничего не ответил, лишь молча проследовал за пастором. И как только они миновали людную площадь и вышли на заснеженную просёлочную дорогу, он медленно, с подчёркнутой небрежностью, начал: — Ну, как у вас тут дела, Дин? Нашлось чем порадовать шерифа, надеюсь? — Нашлось, — так же монотонно отозвался Дин. — Преступность в деревне равна нулю. Если не считать того, что пару недель назад у миссис Донован пропал гусь. — Страшная потеря, — с наигранной горечью процедил пастор. — Мы так и не смогли его найти. Шериф усмехнулся, неспешно шагая по укатанному снегу. — Ну, то, что преступность на нуле, — это хорошо. И моя, и ваша заслуга, пастор. Пропажа гуся… новость, конечно, не ахти. Думаю, коммуна это переживёт, — он сделал паузу, прежде чем добавить уже без тени веселья, требовательно: — Но вы ведь понимаете, чего мне на самом деле нужно. Так давайте не будем терять время. Что насчёт мистера Новака? — К сожалению, я ничего нового не знаю. Кроули резко перегородил дорогу священнику. На его лице не осталось и следа прежней приветливости. — Пастор. Насколько я помню, в вашу задачу входило выпытать всё, а не ждать, пока у него случится приступ откровения. — Я спрашивал. Он не скрывает, что приехал сюда потому, что здесь его родной дом… — Дин! — резко отрезал шериф. — Мы снова ходим по кругу. Я говорил вам в прошлый раз, что это ложь! И вы должны были выведать правду. Пастор замер, будто споткнувшись о слова. Это «должны» в который раз неприятно скользнуло по нервам, оставив после себя холодный осадок. Он сделал шаг вперёд, заставляя шерифа инстинктивно отступить, и произнёс, чуть повысив голос: — Мистер Кроули. Я прекрасно осведомлён, что входит в мои обязанности как пастора. И если я говорю вам, что мистер Новак приехал в родной дом, значит, это либо правда, либо мне больше нечего добавить. — А… постараться узнать, Дин? — голос Кроули стал мягче, но в нём зазвучала опасная, сладковатая нота. — Неужели вы не печётесь о благополучии своей паствы? Дин молча смотрел на него. Внутри — там, где у пастора не должно было быть места простым человеческим слабостям, — клокотало нечто тёмное и горячее: презрение, смешанное с бессильным гневом. Шериф не мог вызывать иных чувств, особенно сейчас, когда Дин ощущал себя припертым к стене моральным долгом. Лишь выдохнув, он дал себе несколько секунд, чтобы совладать с голосом, прежде чем ответить: — Я старался. Я даже попросил мистера Новака помогать мне в организации праздника. Выражение лица шерифа мгновенно изменилось — оно стало внимательным, почти удовлетворённым. — И? — И за все дни, что мы проводили вместе, мы говорили обо всём. И я вас уверяю, мистер Кроули: будь у него какая-то тайна, он бы мне её доверил. — Вы так уверены, пастор? — с лёгким, ядовитым сарказмом протянул Кроули. Эта интонация впилась в Дина, как заноза, разжигая злость ещё сильнее. — Да, уверен, — лишь выдавил из себя пастор. — Простите, мне нужно возвращаться в церковь. — Да, конечно, — Кроули тут же зашагал рядом, не собираясь отставать. — А он вам ничего не говорил о родителях, например? О… доме? — Шериф намеренно выделил последнее слово и замолчал, ожидая, не дрогнет ли пастор. — Не припоминаю. И это была ложь. Дин отлично помнил, как Новак всякий раз замолкал и отводил взгляд при малейшем упоминании родителей. Помнил обрывки тяжёлых, недоговорённых фраз в машине, крутившиеся вокруг его прошлого. Это понимание тупым ударом отозвалось где-то глубоко внутри, смешиваясь с чувством вины. — Не припоминаете или… не было? — Не было, — коротко отрезал священник, уже приближаясь к церкви. Во дворе мелькали огни гирлянд, а воздух был густ от запаха гари и жареного мяса. Дин остановился и резко развернулся к шерифу лицом. — Мне придётся вас оставить. Обязанности. — Понимаю, понимаю, — кивнул Кроули, но не отступил ни на шаг. — Но вы же… постараетесь что-нибудь выяснить? Или мне не на что надеяться? — Я не понимаю, что именно должен выяснить! — вырвалось у пастора; он уже почти не сдерживал раздражения. — Выяснять нечего. А вы… вы так и не сказали, в чём подозреваете Кастиэля. Мистер Кроули медленно огляделся, давая мыслям — и хорошо отрепетированным словам — занять нужный порядок. Его взгляд вернулся к Дину, холодный и оценивающий. — Кастиэль Новак, — произнёс он чётко, отчеканивая каждое слово, — подозревается в краже ценного имущества. Вас интересуют… подробности? «Украл?» — мысль пробилась сквозь оцепенение. Дин сглотнул. — Раз уж начали, — еле выдавил он, чувствуя, как слова цепляются за горло, — продолжайте. — Он украл у человека то, что по праву ему не принадлежит! Сфабриковал алиби — докопаться не могу, и арестовать тоже! — шериф повысил голос; в нём впервые прорвалось настоящее, неконтролируемое раздражение. — Вам этого достаточно, пастор, чтобы наконец зашевелиться? Дин не верил. Вернее, отчаянно не хотел верить. Но его личные сомнения сейчас ничего не значили для человека в форме, стоявшего перед ним. Будучи священником, он был обязан играть роль: иногда — для прихожан, иногда — для властей, а иногда даже для самого себя, когда дело касалось чувств, которые приходилось хоронить глубоко внутри. — Достаточно, — сухо отрезал он. В его голосе прозвучала та самая формальная, отстранённая нота, которой он так часто пользовался с кафедры. — Приезжайте через неделю. К тому времени я постараюсь узнать подробности. Напряжение в плечах Кроули спало. Гнев сменился холодным удовлетворением. Он самодовольно улыбнулся, ещё раз демонстративно оглядев украшенный церковный двор, где улыбчивые сельчане были заняты кто чем, но главное — здесь царила искренняя радость. — До встречи, Дин. Я пройдусь, немного посижу в церкви. Есть мысли, которые нужно упорядочить только в этих стенах. — Всех благ, мистер Кроули, — без всяких церемоний отозвался пастор и, не задумываясь, повернулся к шуму и свету праздника, оставив шерифа в холодной тишине дороги.