Молитвы грешников

Бессонная ночь, отчаяние и духота четырёх стен вытолкнули Кастиэля на улицу. Он просто оделся, сфотографировал найденную карту и выбежал из дома. Ему нужен был воздух. Ледяной, колючий — чтобы вытравить из себя всё это, дать мыслям остыть. Рассвет понемногу размывал очертания ночи. Кастиэль шагал по заснеженной улице, держа в руке телефон с открытой фотографией. Он перебрался через глубокий, рыхлый сугроб и вышел к самой границе леса — той самой, что была отмечена на карте как первый рубеж. Краем сознания он понимал: идти сейчас в чащу в одиночку, да ещё в такую погоду, опасно и бессмысленно — заблудиться можно было запросто. Но ему нужно было сделать хоть что-то — проверить дорогу, удостовериться, что путь существует. А потом подумать о главном: о том, что, как казалось, принадлежало ему по праву. Мысли, однако, путались и уводили совсем в другую, мрачную сторону. Усталость, злость и недосып подкидывали всё более резкие, отчаянные идеи: найти, забрать своё и просто исчезнуть. Уехать из этой деревни, стереть прошлое, вырвать с корнем всё, что успело здесь прорасти. И в первую очередь — то, что проросло между ним и Дином. С каждым днём рядом с ним становилось невыносимее. Сердце нашёптывало то, что разум упорно пытался отрицать: между ними по-настоящему ничего не может быть. Да, они сблизились. Вчерашние слова пастора звучали так искренне. «Мне тоже хорошо», — сказал он, и Кас верил. Но сейчас всё внутри сжималось от одной лишь мысли об Элджее. Ревность, не дававшая уснуть всю ночь, навязчиво рисовала картины их близости, мучительно представляя Дина в чужих объятиях. Эта пытка и подводила к глупому, но такому соблазнительному решению: собрать вещи и унести подальше своё бренное тело и измученную душу от того, кто был занят — долгом, служением, церковью. А теперь, после этой ночи, ещё и чем-то… или кем-то другим. Когда мысли довели до почти физического мучения, он просто развернулся и зашагал обратно к деревне. На карте в телефоне он поставил цифровую метку — промежуточную точку, до которой дошёл сегодня. Уже подходя к своей улице, он услышал далёкий, чистый звон колоколов — по времени месса должна была начаться с минуты на минуту. «Нет, я не смогу…» — пронеслось в голове. Он на секунду замер: мутный, потухший взгляд скользнул по далёкому силуэту церкви, а затем он окончательно выбрал направление — к своему дому.

***

Служба близилась к завершению. Дин, наконец покинув уединение ризницы, вышел к алтарю. Он едва заметно поклонился прихожанам и встал чуть поодаль, в тени колонны, чтобы не мешать Элджею, который вёл мессу один. Сегодня, как никогда прежде, он не мог заставить себя взойти на амвон. Тени последних событий стояли рядом с ним в этой святой тишине, загоняя в глухой угол. Угрызения совести здесь, в церковных стенах, мучили особенно остро — с новой, каждый раз более изощрённой болью. И вот последние слова молитвы были произнесены, и по залу прокатилось низкое, единое «аминь». Дин с облегчением выдохнул, чувствуя, как внутреннее напряжение начинает спадать. Он наблюдал, как прихожане неспешно покидают храм. Большинство подходили поблагодарить пастырей, несколько человек просили об исповеди, и почти каждый, прощаясь с Элджеем, непременно добавлял, что вся деревня будет ждать его в следующем году. Наконец, когда за последним человеком закрылась массивная дубовая дверь, в церкви воцарилась глубокая, почти осязаемая тишина. Дин позволил плечам расслабиться и подошёл к алтарю, чтобы закрыть книгу и привести всё в порядок — знакомый, успокаивающий ритуал. — Дин, — тихий, почти беззвучный голос прозвучал прямо за его спиной. Он обернулся. Элджей стоял рядом, и его взгляд был пристальным, неотрывным. — Может, скажешь что-нибудь? Дин моргнул, на мгновение сбитый с толку. — Что? Ты провёл службу… Спасибо. Всё прошло прекрасно. И… — Дин, — перебил его Элджей уже более настойчиво, делая шаг вперёд и беря его за запястье, словно приковывая к месту. — Нам стоит поговорить. Винчестер взглянул на него внимательнее: в глазах читалась рассеянность и что-то ещё — смутное, но явно утяжеляющее воздух между ними. — О чём? Вроде всё хорошо. — Что ты заладил — «хорошо» да «хорошо», — с раздражением процедил священник. — Я тебя знаю достаточно, чтобы видеть, насколько тебе на самом деле было вчера хорошо… — Ты серьёзно? — нахмурился Дин. — Хочешь поговорить об этом в стенах церкви?! Элджей сделал пару шагов назад, словно отстраняясь, затем на секунду прикрыл глаза. — Выйдем, прогуляемся, — предложил он, бросив взгляд на наручные часы. — Через три часа у меня автобус. Взгляд Винчестера по инерции скользнул к первой скамье у алтаря — и он вдруг вспомнил, что Кастиэля не было на мессе. Не проронив ни слова, Дин лишь коротко кивнул другу, приглашая следовать за собой. Снег с утра начал усиливаться, становясь гуще и плотнее. Ветра не было вовсе, и даже с вершин далёких гор пробивались до жути холодные, бледные лучи солнца, не согревая, а лишь подчёркивая морозную хрупкость дня. Дин не поленился взять с собой Сердечко. Собачка, повинуясь старой привычке, тут же потянулась в сторону знакомой тропинки к пруду, но пастор мягко, но твёрдо оттянул поводок к церковному двору. Он впустил пса за калитку, зная, что тот не уйдёт слишком далеко от хозяина. — Ну, — старательно спокойно произнёс Дин, заходя вглубь церковного двора, — о чём говорить будем? Его взгляд скользнул по засыпанному снегом одинокому мангалу, почерневшему от вчерашнего пепла. — Ты изменился, — начал Элджей, и в его голосе звучал не упрёк, а сдавленное, отчаянное осознание. — Вчера… у меня было ощущение, что ты не со мной, Дин. Ты был где-то далеко. Холоден. Я знаю, что в наших отношениях не принято требовать отчёта или что-то выпрашивать… — он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, и слова потекли дальше — тише, глубже. — Просто я, как твой друг, хочу знать, что с тобой всё в порядке. Что ты в порядке. А вчера… вчера такого чувства не было. Винчестер молча слушал, не перебивая и не пытаясь что-либо оспорить. Он прекрасно знал: Элджей — из тех редких людей, кто всегда чувствует неладное, кто способен понять и принять любую правду, какой бы горькой она ни была. — Джей, прости меня, — опустив взгляд, Дин сильнее сжал в руках чётки. — У меня сейчас не ладится ни с мыслями, ни с душой. Я никогда не думал, что ещё раз… столкнусь с таким отчаянием, уже будучи в облачении. Элджей заметно поник, его взгляд стал отстранённым. Все догадки и опасения за одну минуту обрели форму. Он бесшумно выдохнул, прежде чем задать самый логичный — и самый болезненный — вопрос. — Кто он? — Не важно, — тут же отрезал Дин; его голос стал плоским, обрывистым. — Я не должен был вчера дать слабину. Просто… не смог устоять. Сам понимаешь, иногда очень трудно сдерживать себя, когда… — он замолчал, виновато выдавливая слова и не смея поднять глаза на друга. Он пытался объяснить необъяснимое: насколько мучительно сильным было это желание и насколько чудовищным — его исполнение. Как он мог держать в мыслях, в фантазиях совсем другого человека, а потом, получив лишь механическое удовлетворение, без единого объяснения просто уйти — скрыться, ненавидя себя за каждый вдох и не позволив больше ни одного лишнего прикосновения. — Дин, тебе не нужно оправдываться, — мягко сказал Элджей. — Ты прекрасно знаешь: наши отношения — прежде всего дружба, — его губы растянулись в знакомой, терпеливой улыбке, прежде чем он добавил тише: — И взаимовыручка. Винчестер слабо улыбнулся в ответ. Элджей был прав — хоть сам порой и нарушал эти негласные правила, позволяя себе чувства, уходившие глубже дозволенного. Он никогда не признавался в этом вслух — за исключением того единственного, давнего и сокровенного раза, — но Дин всё знал. Чувствовал кожей, читал в затянувшихся паузах, видел в слишком пристальном взгляде и в тех страстных поцелуях, где Элджей растворялся полностью, теряя себя, отдаваясь до последней капли и заканчивая с глухим стоном и одним-единственным именем на губах. Но Дин никогда не мог предложить ему большего — того, что Элджей лелеял в сердце все эти годы. Единственным, что он мог дать взамен, оставалась честность. Полная. Без утайки. Всегда. До прошлой ночи — когда, входя в его тело, он мысленно был не с ним, целовал не его губы и сжимал не его плечи до синяков. — Всё же… — осторожно, словно проверяя тонкий лёд, вновь заговорил Элджей, — это Кастиэль, правда, пастор? Дин выдохнул — долго, устало, будто вместе с воздухом выпуская из груди всё накопившееся. С новым усердием он принялся перебирать чётки, невидящим взглядом впиваясь в собственные пальцы, в побелевшие костяшки, сжимающие гладкие деревянные бусины. — Есть ли разница, кто это? После короткого раздумья, повисшего в морозном воздухе тяжёлой глыбой, Элджей с горечью ответил — так же терпко и пронзительно, как ощущалось его собственное внутреннее состояние: — Как таковой — нет. Просто ты всегда любил играть в одни ворота, пастор. Игнорируя тех, кто уже давно смотрит в твою сторону. — Я… — начал Дин, но голос сорвался, так и не найдя продолжения. Элджей не дал ему договорить. Он мягко, но настойчиво перебил, легко коснувшись его руки: чуть разжал пальцы Дина и внимательно, почти изучающе, всмотрелся в переплетение нитей и дерева, словно в этих бусинах была зашифрована вся та боль и путаница, которую Дин не мог облечь в слова. — Новые чётки? Как же предсказуемо — дарить пастору церковную атрибутику, — с нескрываемой, тихой ехидцей в голосе процедил Элджей и резко убрал руку в карман пальто. — Откуда ты знаешь? Может, я их сам купил, — пробормотал Винчестер, но ответ прозвучал плоско, без тени убеждённости. — Купил, положил в подарочную коробку и сам же себе подарил? — горькая, слишком понимающая улыбка скользнула по губам Элджея. — Я видел. Ещё рано утром эта коробка лежала у тебя на молитвенном месте в комнате. Винчестер ничего не ответил. Он упрямо смотрел вдаль — туда, где его собака выкапывала из-под снега какие-то следы; на чуть примёрзший, сонный сад; на оголённые ветви яблонь… на что угодно, только не на друга. Не на человека, который прошёл с ним бок о бок долгий путь горечи, предательства и тихого исцеления — и который, судя по всему, не был готов пройти его снова, уже в роли стороннего наблюдателя. — Ладно, Дин. Не обижайся на меня, — голос Элджея смягчился. — Я просто хочу сказать тебе одно. Ты прекрасно знаешь, что нам… что нам не положено. Общаться так. Чувствовать так. Мы с тобой взяли на себя такое бремя, что порой его тяжело нести. Мы ведь не святые: мы срываемся, мы ошибаемся, мы грешим… чтобы потом каяться. И так — по кругу. Это часть пути. Но мы не отдаём своё сердце людям, которым, по сути, до нас нет никакого дела. Для которых мы — всего лишь священники в рясе, к которым приходят на исповедь, чтобы излить душу, покаяться и ощутить недолгую свободу. Но никак не… чтобы любить. Я просто не хочу, чтобы ты снова страдал, Дин. Вот и всё. И на этот раз эти страдания могут быть ещё сильнее. Знаешь почему? Дин стоял молча. Лишь слёзы, предательски навернувшиеся, застыли в его глазах, отражая холодное небо и безжалостную правдивость слов друга. — Потому что ты вырос, — тихо, но чётко продолжил Элджей. — Ты осознанно выбрал. Твоё сердце осознанно выбрало человека. И это… это больнее, чем детская влюблённость или минутная слабость. Это решение души. Но они не поймут, Дин. Мирские не поймут глубины наших чувств, не уловят наших мотивов. Они живут в другом ритме. Он сегодня здесь, а завтра — уже в другом месте: мыслями, а может, и телом. И что немаловажно… они часто думают не сердцем. Они думают совсем другим местом — если понимаешь, о чём я. Дин, пожалуйста. Береги себя. И своё сердце. И знай, — он сделал шаг ближе, и в его словах уже не было ни ехидства, ни упрёка, лишь открытая, грубая правда поддержки, — я всегда буду рядом с тобой. Я просто не смогу иначе… — Я ценю, — наконец выдохнул Дин. Голос дрогнул, и он посмотрел себе под ноги. — Правда ценю. Только ты один пришёл мне на помощь тогда, когда она была жизненно необходима. И я сейчас… сейчас ощущаю невероятную горечь от того, что, кажется, снова могу всё испортить. Всё может повториться. Понимаешь? — Дин, в другом случае я бы сказал тебе идти по велению сердца. Но в нашем… Дин обречённо закатил глаза и с раздражением перебил друга: — Не надо каждый раз напоминать о нашем положении, Джей. Я знаю, что на мне ряса. И на тебе тоже — если ты ещё помнишь! — Я помню, Дин. И у меня всё стабильно — и в сердце, и в душе. По крайней мере, с того момента, как я встретил тебя. Элджей резко замолчал, глядя на Дина в ожидании хоть какого-то ответа. Но его не последовало. Как всегда. — Ладно, — мягко, но твёрдо продолжил он. — Мы друзья. Я не хочу тебя ещё сильнее накручивать. Отпускай прошлое. Но главное — не забудь, чему оно тебя научило. Винчестер больше ничего не ответил. Слова здесь были уже лишними — как и эмоции. Они оба прекрасно понимали своё положение в этот миг: каждый стоял по свою сторону невидимой, но непреодолимой черты. И обоим было больно. По-разному. По-своему. Дину — от нахлынувшего цунами чувств к Кастиэлю, от этой новой, живой и пугающей силы, грозившей смыть все берега его устоявшегося мира. Элджею — от окончательного, леденящего понимания: годы дружбы, доверия, взаимной опоры и даже та близость, что однажды стёрла границы между ними, оказались бессильны перед искренней, неподдельной любовью. Перед теми чувствами, которые он тщетно, но так отчаянно желал получить от Дина в ответ. Реальность же была куда проще и безжалостнее: можно быть спасением, опорой, даже временным утешением. Но невозможно стать тем единственным, кто зажигает в этих любимых зелёных глазах тот самый — настоящий, неконтролируемый — огонь.

***

Был жаркий летний день, когда Дин наконец собрал свой огромный чемодан. Он попрощался с воспитателями и лишь молча кивнул тем, с кем так и не сошёлся за годы жизни в стенах детского дома. Жизнь здесь, по будням, была тягостной — сырые, давящие стены больше напоминали колонию строгого режима. По выходным ему разрешали уезжать домой под присмотром старшего брата, но и там не было покоя. Отношения с Сэмом оставались напряжёнными, и Дин считал дни до своего восемнадцатилетия, мечтая съехать и из родительского дома, и из приюта. Цель была ясна: выбрать специальность, хорошо учиться и сдать экзамены — с перспективой получить комнату в университетском общежитии. Эта цель казалась единственным лучом света в его тогдашнем существовании. Но судьба, словно в последний момент перед долгой дорогой, послала ему попутчика. Им стал Элджей. Именно он первым подошёл тогда с пакетиком сока, когда Дин, словно прокажённый, сидел на подоконнике в наушниках, отгородившись ото всех. С того момента всё переменилось. Элджей стал единственным человеком, с которым Дин по-настоящему сблизился за последний год жизни там. Тем, кто, узнав о его прошлых ошибках, не отвернулся, а, наоборот, с первых же дней раз за разом поддерживал его. Жизнь Дина медленно, но верно начала налаживаться. Он словно по волшебству выходил из оцепенения, осознавая, что хотя бы один живой человек искренне хочет его общества. Именно с Элджеем они ещё в стенах приюта не раз обсуждали духовные темы, и Дин находил в этих беседах непривычное успокоение, вдохновение и внутреннее согласие. Потом наступило совершеннолетие. Всё сложилось именно так, как он и планировал: Дин уехал, поступил и получил место в общежитии. Одним осенним вечером он уже сидел в своей новой университетской комнате вместе с Элджеем. И когда тот предложил поступить вместе в семинарию, Дин не удивился. Он знал, что друг выбрал именно этот путь, и сам был готов последовать за ним. Элджей поступил почти сразу, следом — и Дин, и переезд в другой город случился стремительно. Жизнь словно началась с чистого листа. Всё старое само собой отпало — вместе с родным городом и прежними знакомыми, оставшимися в прошлом. Рядом остались лишь Элджей и братья, с которыми он виделся редко. С Сэмом отношения так и не наладились: между ними по-прежнему лежала тень прошлого, которое оба старались не вспоминать. Боль не уходила, и расстояние не лечило её. Даже когда Дин окончил семинарию, между братьями оставалась та же немая, глубокая пропасть. После учёбы он выбрал для служения родную деревню, желая укрыться в своём маленьком, тихом мире. Здесь семинария дала ему не только знания, но и научила ценить душевный покой. Этому же учил старый пастор Алиан, у которого Дин стал помощником. Пока тот был жив, Дин успел перенять от него всё, что касалось церковного быта, смирения и простых радостей — изготовления свечей и сбора целебных трав. Со временем ему казалось, что удалось отпустить былое, сосредоточившись на внутреннем равновесии, службе и заботе о прихожанах. Но иногда, в тихие ночи после вечерней молитвы, он подолгу лежал без сна. Внутренняя, буйная натура прорывалась наружу, требуя запретного: объятий, ласки, простой человеческой близости. Бороться с этим было мучительно. С Элджеем это началось ещё в семинарии, и тогда Дин дал себе слово, что с началом служения всё прекратится. Но обещание, данное самому себе, нарушалось снова и снова — каждый раз, когда Элджей приезжал в деревню или когда они встречались на общих сборах. Любви с его стороны здесь не было — лишь дружба и грубое, почти отчаянное влечение, за которым неизменно следовала пустота, поглощающая всё. Дин был уверен, что больше никогда в жизни не сможет полюбить; что за свои прежние чувства он уже заплатил сполна — едва не жизнью и уж точно покоем своего сердца и тишиной в душе.

***

Винчестер стоял у церкви, вжимаясь плечом в холодную каменную кладку, и ждал. Ждал, пока Элджей заберёт чемодан из дома и подойдёт к нему. Ждал Кастиэля, который по плану уже должен был подъехать — а опаздывать было совсем не в его характере, тем более в такой момент, когда нужно было успеть отвезти пастора на автобус, желательно пораньше, учитывая нарастающую непогоду. Снег сгущался всё сильнее, заметая следы и, казалось, не собираясь останавливаться. Ветер тоже начинал разгуливаться всерьёз, спускаясь с дальних гор прямо к крошечной деревне, завывая в проулках между домами и крутя над землёй колючие вихри. Посмотрев на часы, Винчестер нервно оглянулся. Элджей уже приближался, тяжело ступая по сугробам с чемоданом в руке. Но Каса всё не было. Первая мысль — резкая и тревожная — вспыхнула в голове: найти другой транспорт. Однако сделать это здесь и сейчас было почти невозможно. Да и шанс опоздать на единственный автобус с каждой минутой становился всё выше. — Подожди здесь, я пойду за Кастиэлем, — сказал Дин, как только пастор подошёл и поставил чемодан на снег. В его голосе звучала плохо скрываемая тревога. — Не очень он, оказывается, пунктуален, — с сухой, почти беззвучной иронией бросил Элджей, закутываясь поглубже в шарф. — Стоит задуматься о его честности и преданности. — Это не так, — мгновенно, почти машинально возразил Дин, но в голосе уже прорезалось беспокойство. — Жди здесь. Я скоро. Дорога к дому Новаков оказалась почти непроходимой, засыпанной свежим, глубоким снегом. Дин, проваливаясь по колено и стараясь двигаться как можно быстрее, наконец добрался до двери. Замёрзшими, побелевшими пальцами он нажал на звонок. Прошло несколько долгих секунд — за дверью не раздалось ни звука. Он нажал снова, сильнее, и выждал ещё пару минут, тянувшихся как вечность. Сердце колотилось всё сильнее, а тревога постепенно перерастала в холодный, липкий страх. Мысли путались и неслись по замкнутому кругу: Каса не было на мессе всё утро, а теперь он впервые опаздывал на назначенную встречу. Трудолюбие, пунктуальность, готовность помочь — вот что всегда его отличало. Это было на него непохоже. Сглотнув ком в горле, Дин в последний раз резко нажал на звонок, а затем, почти отчаявшись, попробовал толкнуть дверь. Она с глухим скрипом подалась внутрь — незапертая. Из приоткрытой двери хлынуло тепло домашнего воздуха и тот самый, до дрожи знакомый, мягкий, тёплый аромат духов Кастиэля, смешанный с запахом старого дерева и угасающего камина. Дин, не раздумывая, шагнул внутрь, озираясь в полумраке прихожей и настороженно вслушиваясь в густую тишину, повисшую в доме. — Кастиэль… — тихо позвал он, прежде чем осторожно отворить дверь в гостиную. В центре комнаты, залитой серым светом зимнего дня, тлел камин, рассыпая по стенам золотистые, трепетные тени. И на широком кожаном диване, в самом сердце этого тёплого полумрака, спал Кас. Он спал прямо в уличной одежде — в куртке, в ботинках, даже не укрывшись, лишь кутаясь в её складки, будто они были последним убежищем от чего-то, что он унёс с собой даже в сон. Пастор замер на пороге. Сердце пропустило один глухой, тяжёлый удар. Первой нахлынула острая, почти освобождающая радость: самый тёмный, невысказанный страх — что Кас мог внезапно, без объяснений покинуть деревню — не оправдался. Он здесь. Он просто спит. Но за этой волной облегчения пришло другое чувство — более тихое, более болезненное и до невозможности нежное, — и оно сжало что-то глубоко внутри, под самым сердцем. Кас выглядел настолько беззащитным, таким истончённым, будто само его тело — даже во власти сна — не позволяло себе расслабиться до конца. Он лежал на боку, подложив руку под щёку; пальцы были слегка сжаты, словно в попытке удержать последнее тепло даже в забытьи. Длинные ресницы отбрасывали лёгкие, дрожащие тени на бледную, почти прозрачную кожу под глазами, а губы, обычно плотно сжатые, теперь были чуть приоткрыты — в беззвучном, невесомом дыхании. Пастор сделал шаг ближе, и его охватило тихое, безмолвное смятение. Он не мог оторвать взгляда, разглядывая каждую черту: мягкую линию расслабленных губ, беспомощную прядь волос на лбу. Внутри что-то сжималось и одновременно таяло, тихо погибая от этой невыносимой, неподобающей красоты. Он ощутил все накопленные за последние дни чувства к Касу, сжатые в эти несколько минут, и даже испугался их внезапной, сокрушительной силы. Резко, с усилием одёрнув себя, он на секунду прикрыл глаза, переводя дыхание, и стал искать взглядом одеяло. Оно висело на спинке старой скамьи. Взяв его, он осторожно, боясь разбудить, укрыл Каса. Тяжёлая шерсть мягко легла на плечи, скрывая уличную куртку, и в этом простом жесте было странное успокоение — будто он хотя бы так мог его защитить, согреть. Теперь, склонившись так близко, пастор мог разглядывать его без помех. Он слышал ровное, глубокое дыхание, чувствовал тёплый выдох на своей руке. Он замер, и мир сузился до этого тихого ритма, до крошечного пространства между ними. И тогда, ведомый лишь желанием — сильнее всякого страха, — его дрожащие пальцы мягко коснулись щеки Каса. Под подушечками он ощутил колкость короткой щетины и невероятное, живое тепло кожи. Палец медленно, почти незаметно, скользнул по линии скулы, будто считывая невидимую карту, пока не достиг уголка губ. И здесь всё остановилось. Это было труднее всего. Он смотрел на чуть приоткрытые, обветренные губы и хотел большего. Хотелось коснуться их своими — попробовать на вкус, увлажнить, ощутить под собственными, смять в поцелуе, который растворил бы все «нельзя» и «невозможно». Желание ударило в виски горячей, густой волной. Не в силах удержаться от соблазна, он склонился ниже, уже чувствуя дыхание Каса на своей щеке, и это лишь сильнее разжигало фантазии. Лёгкая дрожь пробежала по телу, когда он невесомо коснулся горячих губ Каса. Секундное касание — и целая буря эмоций, приятный хаос в голове. И в этот миг, сквозь сон, губы Каса дрогнули. Он глубже вдохнул и на выдохе ясно и нежно прошептал: — Дин… Пастор мгновенно выпрямился. Сердце забилось в груди тяжёлым, глухим набатом, заглушая даже тишину комнаты. Он сглотнул, глядя на Каса, который всё ещё спал, хотя и произнёс его имя — так сладко, так по-настоящему. Прошло несколько минут, прежде чем дыхание выровнялось, но вместе с этим пришла новая, ещё более острая волна — отчаяние и вина за содеянное, за шаг, который уже нельзя было отменить. Дин попятился к выходу, намереваясь исчезнуть, как призрак, не оставив и следа своего присутствия. Но внезапно остановился: взгляд зацепился за журнальный столик. На нём лежала пожелтевшая, потрёпанная карта, а рядом — раскрытый блокнот, испещрённый записями. Его взгляд метнулся от спящего Каса к бумагам и обратно. В этом сочетании — беззащитный сон и странные, будто скрытые свидетельства — было нечто, что привлекло его внимание и заставило замереть на месте. Приблизившись к столу, он наклонился, разглядывая изображение. Мозг тут же начал выстраивать знакомую местность деревни и отмеченное на карте место… Дин нахмурился, сопоставляя мысленный образ с бумажным, и когда понял, что именно обозначено крестиком на карте, от удивления ахнул, нервно сглатывая. Его взгляд переместился к блокноту, где от руки была перерисована карта, а по всей её поверхности — аккуратные надписи: «церковь», «дом Хилтонов», «усадьба», «лесная опушка у холма»… — Что за… — прошептал пастор, но за спиной раздался шорох и сонный голос: — Пастор… Он резко обернулся. Кастиэль лежал на диване, глядя на него всё ещё сонным, не до конца верящим взглядом. — Кастиэль… Я стучал, — начал оправдываться священник, чувствуя, как предательская краска поднимается к вискам, а руки начинают дрожать. — Я думал, это опять сон… — задумчиво прошептал Кас, не отрывая взгляда от Дина и медленно приподнимаясь. — Опять? Кастиэль сглотнул, схватился за голову и машинально посмотрел на настенные часы. — Элджей! Боже мой, Дин, прости! — Он сделал шаг вперёд, даже не обратив внимания ни на разложенную карту, ни на собственные записи, полностью забыв о том, что ему якобы приснилось. Сейчас было важно другое. — Успокойся. Ты сейчас не в состоянии ехать. Следующий автобус будет… — Нет… нет, Дин! Ему нужно уезжать, — уже отчаяннее пролепетал Кас, поправляя одежду и взлохмаченные волосы. Винчестер молча наблюдал за ним. Каждое произнесённое слово эхом отзывалось внутри. Всё, что говорил Кас, и то, как он нервничал, означало лишь одно — неравнодушие. Что чувства были взаимны. Мысль об этом одновременно окрыляла и опустошала Дина. Страх сковывал его, переплетаясь с диким, нереальным желанием — тем самым, которое даже вчера, в состоянии лёгкого опьянения, он не смог утолить с Элджеем, держа в мыслях лишь образ Каса. Тело требовало его — настоящего: его запаха, текстуры кожи и тех невероятных губ, к которым он сегодня лишь мимолётно прикоснулся. — Дин? Поехали уже! Голос вырвал его из мыслей. Кастиэль стоял перед ним с чуть влажной чёлкой, всё в той же куртке, вытирая лицо полотенцем. — Ты уверен, что сможешь вести машину? — Да, пастор. Уверен. Поехали. Они вышли из дома в предутренний сумрак, и даже железный конь, казалось, разделял их тяжёлое молчание. Машина не завелась с первого раза. Стартер захрипел, мотор поймал искру, прочихался и заглох — странный, прерывистый звук, выбивавшийся из колеи привычной жизни. Кас вжался спиной в сиденье, сильнее сжал руки на руле, будто мог этой хваткой сдержать всю внутреннюю дрожь. Он давил на газ, заглушая рык двигателя, но не в силах был заглушить чувство вины, острым осколком засевшее под рёбрами. Уверен он был лишь в одном: ещё одну такую ночь его нервы не выдержат. Элджей должен исчезнуть — сегодня же. Его место не рядом с Дином, тем более не под одной крышей. Тем более сейчас. С третьей попытки двигатель наконец сдался и завыл ровной, неумолимой нотой. Они тронулись. К церкви подкатили почти сразу; тормоза тихо вздохнули. Кас даже не успел заглушить мотор, как из тени арочного проёма отделилась фигура священника в длинном чёрном пальто. Тот без лишних слов открыл заднюю дверь, впустив в салон волну сырого, морозного воздуха, и сел. — Добрый день, Кастиэль, — тихо поздоровался Элджей. Кас взглянул в зеркало заднего вида, встретился с бесстрастным взглядом священника, лишь кивнул в знак приветствия и снова сосредоточился на дороге. Он включил передачу — и они поехали, оставляя позади церковь, дом и всё, что в нём оставалось. Трассу заметало всё сильнее. Снег валил густыми хлопьями, мотор то и дело издавал странный, натужный шум, но Кас не обращал на это внимания. Он гнал на максимальной скорости, какую только позволяла заснеженная дорога, хотя понимал, что это опасно, что машину может запросто снести в сугроб или увести с обочины. Но пути назад уже не было — и ему было всё равно. Автобус должен был прибыть через сорок минут, и он обязан был успеть.