Молитвы грешников

Страсть — это когда душа просит рая, а тело выбирает ад, и только прикосновения становится мостом между этими полюсами. L.L

Машина медленно угасала прямо в пути. Сначала она лишь капризничала, откликаясь на педали с ленивым запозданием, но вскоре неисправности дали о себе знать в полную силу: двигатель дёргался и захлёбывался при разгоне, сцепление «вело» при каждом переключении, а в салоне, несмотря на движение, упрямо держался тяжёлый дуэт запахов — бензина и влажной резины. Однако даже этот дряхлеющий автомобиль не изматывал Кастиэля так, как атмосфера, царившая внутри. За окном, словно бесконечная белая лента, тянулась заснеженная дорога. Машина, послушная его рукам, плыла по ней, убаюканная гулом неровного мотора и монотонным шуршанием снега под колёсами. На заднем сиденье Элджей вёл непрекращающийся монолог — о церкви, о службах, о людях, которых Кас не знал и знать не желал. На редкие вопросы Дин отвечал сдержанно, односложно, будто отбывал повинность. Сам Кас хранил молчание, сосредоточенно вглядываясь в сужающуюся колею. Он молчал с такой яростной силой, будто этой тишиной взывал ко всем богам, которых когда-либо знал: лишь бы успеть. Успеть до автобуса. Успеть выпроводить этого человека. Выпроводить не только из деревни, но и вымести его из собственных мыслей — стереть, словно пыль с зеркала. Когда вдали показался нужный поворот, Кас, не сбрасывая скорости, резко дёрнул руль в сторону. Шины взвыли в снежной каше, машина рванула в разворот — и в тот самый миг под капотом что-то коротко щёлкнуло и сорвалось. Руль вдруг стал безжизненным, педаль газа провалилась в пол, не встречая отклика. Двигатель, захлебнувшись, разом затих. Инерция медленно и неумолимо потащила непослушную массу металла дальше: автомобиль, будто подкошенный, со скольжением развернулся боком и с тихим, почти живым стоном упёрся передним крылом в высокий сугроб. В салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием. — Чёрт, — хрипло вырвалось у Каса; его пальцы впились в обод руля. — Приехали, — с горькой иронией докончил он. Его взгляд метнулся к Дину: тот сидел неподвижно, с выражением ледяной ошарашенности на лице. Затем, не проронив ни слова, распахнул дверь и вышел, медленно обходя замёрзший автомобиль. Кас выскочил следом, острым взглядом оценивая, насколько глубоко они врезались в снежную могилу. — Дин, прости. — Ты не виноват, Кастиэль, — спокойно, с отстранённой усталостью ответил Винчестер, бросив короткий, колючий взгляд на Элджея, который уже выбирался на снег. Дин медленно обвёл взглядом место их крушения, будто мысленно составляя чёткий, безжалостный список повреждений. Его глаза скользнули по неестественно вывернутым передним колёсам, задержались на измятом снегу, чертившем дугу слепого отчаяния, и наконец упёрлись в приоткрытую дверцу, распахнутую навстречу морозному воздуху. — Пастор Элджей, — глухо произнёс Кас, не глядя на священника, и коротким движением руки указал в сторону трассы. — В принципе, отсюда до остановки минут двадцать пешком. — За это время мой автобус уже уедет, — спокойно констатировал Элджей, поёживаясь от резкого порыва ветра. — Надо посмотреть, что с машиной. Может, всё не так серьёзно. Дин сдержал вздох и шагнул к капоту. Сталь под пальцами оказалась ледяной. Рывок — и капот с глухим стуком приоткрылся, дрогнув на ветру. Он наклонился над моторным отсеком, почти полностью заслонив его своим чёрным силуэтом. Внутри тянуло остывшим металлом, тосолом и — слишком явственно — гарью. Слабой, едва уловимой, но показательной. Опытному взгляду хватило секунды: ослабленный, почти лопнувший ремень, неестественный наклон двигателя на растяжках, тёмное маслянистое пятно, медленно расползавшееся по блоку. Всё это ещё можно было исправить — но не быстро и точно не здесь, на обочине. — Думаю, нужен эвакуатор, — сказал Дин, выпрямляясь и машинально оглядываясь по сторонам. Кас напрягся, в который раз пожалев, что совершенно не разбирается в машинах. Он верил Дину — безоговорочно. Но это не отменяло острой, почти физической боли от осознания: Элджею придётся остаться. И неизвестно, насколько надолго. — Может, всё-таки успеем на автобус? — отчаянно бросил он, кутаясь в куртку и чувствуя, как холод медленно пробирается под кожу. — Нам ведь недалеко… Элджей посмотрел на него внимательно и долго, прежде чем едва заметная, понимающая улыбка тронула его губы. — Кастиэль, я уже опоздал. Мне тоже жаль, правда, — мягко сказал он. — Сейчас лучше искать помощь, чтобы долго здесь не стоять. Замёрзнем. Дин ненадолго задумался, взвешивая ситуацию. Найти помощь в этой глуши было почти нереально: связь слабая, дорога пустая, погода отвратительная. Вызвать помощь из города — долго и без гарантий. Автобус они уже прозевали, и сожалеть об этом не имело смысла. Самым разумным выходом оставалось одно. — Сделаем так, — наконец сказал он. — Я пройду немного ближе к городу — там должна быть связь. Позвоню Сэму. Он привезёт запчасти, заберёт вас в деревню. Я останусь чинить машину. Элджей лишь пожал плечами, соглашаясь с любым решением. Кас же достал телефон и, нахмурившись, попытался поймать хоть одну полоску сигнала. Экран оставался безжизненным. — Смысла нет, — заметил Дин, бросив взгляд на его бесполезные попытки. — Я скоро. Ждите здесь. Его шаги постепенно растворились вдоль трассы, и тишина вновь сомкнулась вокруг. Они остались ждать, не произнося ни слова. Кастиэль бездумно вертел в руках холодный телефон, избегая даже мысли о разговоре с пастором. Элджей же, опершись о капот, невозмутимо смотрел на горы, словно находил в этом затянувшемся ожидании тихое, почти умиротворяющее равновесие. Когда молчание стало ощутимо давить, он заговорил первым — с нарочитой лёгкостью: — Красиво здесь. Люблю горы. Если бы была возможность, тоже переехал бы из города. Кас сглотнул, бросил на него хмурый взгляд и убрал телефон в карман. — Разве не лучше в городе? — В городе? — переспросил Элджей и чуть улыбнулся, внимательно глядя на него. — Тебе ли не знать, как он может угнетать. А здесь… спокойно. Ты ведь сам, наверное, переехал в поисках тишины? — Есть немного. — Кастиэль… Жаль, что мы так и не смогли нормально пообщаться. Спасибо, что помог нам с Дином в организации празднования. Кастиэль ехидно улыбнулся, поправляя куртку. — Жаль, что вы не смогли приехать из-за занятости. Мне было в радость помочь пастору. Элджей сдвинул брови в удивлении. — Я мог приехать. Просто пастор Дин сказал… — он осёкся и резко замолчал. Его задумчивый взгляд устремился вперёд, в пустоту дороги. Получается, Дин сам решил, что помощь не требуется. А сам… сам попросил Кастиэля о помощи. Всё в голове резко сложилось, отдаваясь неприятной болью и ощущением униженности. — Главное — праздник вышел, — лишь добавил он, уже не глядя на Каса и словно игнорируя его ледяной взгляд. Сейчас он был рад лишь одному — тому, что по воле случая остался наедине с Касом. Этот диалог не входил в его планы, но был действительно необходим. Элджей внимательно, почти кротко оглядел его и заговорил тихо, с расчётливой мягкостью: — Мы с Дином очень давно знакомы. Я всегда готов прийти ему на помощь, что бы ни случилось, как бы я ни был занят. Дин — тот человек, ради которого я отложу все свои дела и примчусь без раздумий. Он многозначительно посмотрел на Каса, и его голос, до этого нейтральный, обрёл стальную, натянутую мягкость — в каждом слове читалась безраздельная претензия. — И я рад, что он живёт в своей родной деревне. Я спокоен за него: здесь никто не сможет причинить ему боль. Понимаешь меня, да? Новак внимательно разглядывал его, словно взвешивая каждое слово. Терпение медленно трещало, как тонкий лёд под ногами. Формально пастор не сказал ничего запретного и не прибегал к прямым угрозам, но в ровном потоке выверенных фраз звучало не только братское участие. Это было тихое, неоспоримое чувство владения: каждое предложение ложилось точным кирпичом в стену, возводимую между Касом и Дином. И вдруг Кас задумался, сжав руки в карманах. Неужели его чувства настолько явно читаются окружающим? Слова Джека отзывались эхом в этой тишине. А теперь перед ним стоял Элджей — человек, который не просто чувствовал конкуренцию, но отмечал её, словно территорию, оставляя невидимые, но отчётливые следы. Кастиэлю дико захотелось задать самый простой и в то же время абсурдный вопрос: что же на самом деле между ними — Дином и этим самоуверенным священником? — Пастор Элджей, я понимаю, о чём вы говорите. Но не понимаю, зачем вы говорите это мне. У меня нет намерения обидеть Дина. — Обида… — Элджей медленно выдохнул, и его взгляд стал отстранённым, словно он видел перед собой не Каса, а целую череду прошлых ошибок. — Это слово слишком многослойное. Даже обычная забота, выходящая за границы, может стать ядом. Медленным, но верным. — Неужели? — Кас шагнул вперёд, и голос сорвался на ледяную дрожь. — А как же любовь к ближнему, помощь в беде и все эти библейские истины? Разве не этому вы должны меня сейчас учить, пастор? Или, отдаляясь от церкви, вы забываете, кто вы есть на самом деле? — Главное — не перепутать язык любви, — отрезал Элджей. В его тоне впервые прозвучала не просто строгость, а холодное, отточенное лезвие. — В противном случае можно навредить не только себе, но и тому, ради кого всё это затевалось. Безвозвратно. Терпение Кастиэля лопнуло. Давление последних дней, бессонные ночи, каша в голове, где уже невозможно было отделить чужое «надо» от собственного «хочу», — всё это разом вырвалось наружу. — Пастор! Какие отношения вас связывают с Дином? Вы ведь не просто так всё это мне втолковываете? — Я уже говорил. Дин мне дорог, — голос Элджея стал тише, но от этого лишь опаснее. Он на секунду отвлёкся, взглянув на дорогу, где вдали показалась знакомая фигура, и, не повышая тона, добил: — И если кто-то причинит ему боль, я забуду, что на мне ряса. В Кастиэле что-то оборвалось. Боль, злость и отчаяние слились воедино. — Как забываете по ночам, да? — вырвалось у него сокрушительно и язвительно, без оглядки на последствия. Ответом был взгляд. Не просто злой — мёртвый. Взгляд человека, способного обратить многое в прах, для которого вера была не преградой, а лишь ещё одним орудием. Эта немая угроза повисла в воздухе, и оба сразу замолчали, когда Винчестер наконец подошёл к ним. — Я смог дозвониться. Сэм подъедет, и вы вернётесь в деревню. Джей, тебе не помешает позвонить в город и предупредить о случившемся. Элджей стряхнул снег с пальто, выпрямился и достал телефон. Его глаза встретились с Дином, и на губах появилась та самая усмешка — знакомая только им двоим. Лёгкая, почти незаметная для постороннего взгляда, но наполненная общей, личной историей. — Как скажешь, мой пастор. Винчестер застыл на мгновение. Его накрыла волна жгучего стыда и всепоглощающей неловкости, перехватив дыхание. Он не ожидал такой интонации здесь, при нём. Его взгляд метнулся к Касу — тот стоял с опущенной головой и смотрел вслед уходящему Элджею с таким потерянным выражением, что сомнений не осталось: он всё слышал. Всё понял. В ледяной тишине Кастиэль поднял глаза на Дина. В них не было ни злости, ни упрёка — только пустота, пронизанная холодом, и горькое знание. — Какие у вас, однако, глубокие отношения, — прошептал он с холодной иронией. Дин почувствовал, как последние остатки тепла и иллюзии покоя рассыпаются в прах, сметённые ледяной волной чужой боли, злости и отчаяния, в центре которой он, сам того не желая, оказался. — Всё ли в порядке, Кастиэль? — В порядке? Да, Дин. Лучше быть не может, — голос Новака звучал плоско, лишённый всяких интонаций. — Не стоит огорчаться из-за случившегося. Значит, так тому и быть, — с наигранным спокойствием произнёс Винчестер, глядя на дорогу, по которой беспрерывно падал снег. Между ними звенело не просто напряжение, а нечто большее — тёмное, густое, неоформленное и оттого ещё глубже въедающееся под кожу. Мысли Дина упрямо возвращались к первому прикосновению к тёплым губам, к вспышке сладости и шелковистости кожи Кастиэля. Хотелось не просто повторить это мгновение, а удержать его, запечатлеть, наконец по-настоящему прочувствовать вкус его губ и утонуть в истоме. Время тянулось в молчании. Оно текло медленно, почти осязаемо, заполняя собой пространство между ними, пока мысли Дина постепенно не теряли остроту, растворяясь в холодном воздухе. И вдруг на дороге показался Элджей. Он шёл тихо, но его приближение мгновенно усилило напряжение, словно между всеми присутствующими натянулись невидимые нити. В этот момент вдали зажглись фары. Машина, разрезая снежную пелену, медленно подъехала и остановилась на обочине. Сэм вышел, на ходу застёгивая куртку, подошёл ближе, окидывая мужчин взглядом, прежде чем коротко кивнуть в знак приветствия. — Что там, сильно? — спросил он, кивнув в сторону повреждённой машины, и поставил на утрамбованный снег массивный чемодан с инструментами, а рядом — матовый термос. — Я справлюсь, — коротко ответил пастор. — Отвези, пожалуйста, в деревню Кастиэля и Элджея. — Понял. Садитесь в машину, — без лишних слов бросил Сэм, уже направляясь к своему автомобилю. — Я останусь. Помогу, — решительно заявил Кастиэль, подходя к капоту и давая понять, что не собирается менять своё решение. В воздухе повисла тяжёлая пауза. Сэм замедлил шаг, бросив быстрый, оценивающий взгляд сначала на брата, затем на Каса. Элджей, стоявший чуть в стороне, лишь приподнял бровь; на его губах застыла тонкая, понимающая улыбка. — Так кто едет, наконец? — нетерпеливо спросил Сэм. — Предлагаю обоим поехать домой. Я всё равно вернусь за Дином и помогу сам. — Я останусь, Сэм. Пусть пастор Элджей поедет домой. Отдых тоже нужен, — более умиротворённо, но не менее твёрдо ответил Кас, ловя на себе пронизывающий взгляд городского священника. Игра между ними всё ещё тянулась, упрямо скатываясь в явно не лучшее русло. — Как скажете. Пастор Элджей, поехали. Они отошли к автомобилю. По пути Сэм расспрашивал его о графике следующего маршрута, и только когда машина тронулась с места, Дин наконец открыл чемодан, разглядывая необходимые приспособления для починки. Он старался не заострять внимание на том, что Кастиэль остался с ним, но от этой мысли где-то глубоко внутри сладко и тревожно ёкнуло сердце. Тишина, оставшаяся после их отъезда, стала иной — плотной, напряжённой, в которой каждое неловкое движение и скрежет ключа отзывались резким эхом.

***

Процесс починки оказался сложным, но выверенным. Работали они почти без слов, в ритме, заданном Дином: Кас подавал инструменты, держал фонарь, прижимал детали. Его движения поначалу были скованными, но постепенно обрели уверенность. Винчестер же погрузился в знакомую стихию — мир гаек, ремней и диагностики на слух. Мороз щипал уши и пальцы даже сквозь перчатки, дыхание превращалось в клубы пара, таявшие в жёлтом свете фар. Этот совместный, почти механический труд стал своеобразным перемирием — временным мостом через пропасть невысказанного. Всё заняло от силы час. Когда последний болт был затянут, Дин, выпрямив затёкшую спину, с глубоким удовлетворением убедился: теперь автомобиль просто обязан завестись. Он сел на водительское сиденье, вставил ключ. Мгновение напряжённого ожидания — и мотор отозвался ровным, уверенным урчанием, которое в морозном воздухе прозвучало как симфония победы. Аккуратно, чувствуя отзывчивость руля, Винчестер вывел машину из снежного плена, вырулил на укатанную колею и остановился. Он выскочил из салона, и на его лице, освещённом теперь не тревогой, а облегчением, мелькнула сдержанная, но искренняя улыбка. — Вроде справились. Кастиэль в ответ тоже улыбнулся — устало, без прежней язвительности, вытирая испачканные руки о комья чистого снега. Пастор сделал то же самое: отряхнул с куртки налипшие хлопья и стёр с пальцев тёмные, маслянистые разводы. Его взгляд скользнул по кузову и остановился на термосе, стоявшем на земле, — единственном источнике тепла в этом ледяном мире. — Пошли в машину, кофе попьём, — бросил Дин, обходя автомобиль и приоткрывая пассажирскую дверь. Они сели в салон. Дверь захлопнулась, отрезав ледяной ветер, и внутри стало заметно тише. Термос одиноко стоял на центральной консоли, и внезапно эта простая мелочь превратилась в проблему: чашек не было. Дин взял термос и открутил крышку. Густой пар медленно пополз вверх. Он замер, осознав неловкость следующего шага. Протянуть Кастиэлю целый термос значило сделать слишком личный, почти интимный жест — предложить разделить не просто напиток, а сам сосуд. Но иного выхода не существовало. — Прости, думаю, кружек нет, — пробормотал он, избегая прямого взгляда, и протянул термос через разделявшее их пространство. Кастиэль сделал глоток, на несколько секунд прикрыв глаза. Горячая жидкость приятно разлилась по телу, согревая изнутри и вызывая мурашки по коже. — Спасибо, Дин. Кофе — именно то, что нужно. Дин кивнул, забрал термос и тоже отпил. Они смотрели в окно — на снег, который всё так же, без перерыва, заметал дорогу, наполняя мир своенравной, холодной красотой. — Дин. Когда следующий автобус в город? — Через три дня. И то — если не заметёт. Новак устало улыбнулся, прежде чем спросить: — А если заметёт? Что тогда? Кастиэль смотрел на Дина, и их взгляды зацепились на неопределённое время. Первое, что тревожило, — недоговорённость. Всё то, что висело между ними всё это время: тот самый поцелуй, сплетённый то ли во сне, то ли наяву; ситуация с Элджеем — всё смешалось у Каса в сердце, образуя плотный клубок неверия и горечи. — Если заметёт… пастору придётся проповедовать вместе со мной, — глядя прямо в глаза, ответил Дин. Его голос прозвучал тише, утратив оттенок шутки и обретя странную, почти зыбкую серьёзность. Новак опустошённо смотрел в ответ. Хотелось о многом спросить, многое прояснить, выплеснуть всё накопившееся в сердце, но он лишь молча взял протянутый термос из рук Дина, сделав несколько глотков уже тёплой жидкости. — Я благодарен Элджею за многое, — начал было Дин, бесцельно глядя в окно. — В моей жизни был очень трудный период, когда рядом остался только он. Больше — никто. — Как же братья? На устах Дина скользнула разочарованная улыбка, а взгляд опустился на собственные руки. — Иногда Бог посылает нам тяжёлые испытания, — медленно начал он. — И по Его же воле убирает с нашего пути близких, как нам казалось в тот момент, людей. Оставляет одного — чтобы мы нашли выход именно в одиночку. А когда душа окончательно отчаивается, на роль спасителя появляется человек. Дин замолчал, и от этих слов внутри всё сдалось. Поднялись воспоминания, которых он давно не касался, но страх повторения всё это время таился где-то на подсознательном уровне. — Он и был твоим спасением? — В каком-то роде — да. И я благодарен ему. Вот и всё, — закончил Дин, отпив уже остывший кофе. — Дин… если хочешь, можешь поделиться со мной. Я… я никому не расскажу, — прошептал Кас, улавливая долгий взгляд пастора. — Как-нибудь в другой раз, Кастиэль. Да и нечего особо рассказывать. Что было — то прошло. Сейчас я здесь, и слава Богу. Слова прозвучали монотонно. Кастиэль несколько секунд смотрел на него, желая знать о Дине всё. Не из простого любопытства — нет. А потому, что этот человек не только овладел его мыслями, но и медленно, поступательно внедрялся в плоть, всё глубже и точнее попадая в самое сердце. В салоне было тепло — слишком тепло после уличного холода, и это тепло действовало как растворитель, размягчая острые углы и обнажая то, что скрывалось под ними. Они всё ещё сидели близко, разделённые лишь консолью. Молчание между ними стало иным — не ледяным и тяжёлым, а густым, тягучим, словно тёплый мёд. Дин не отводил взгляда. Он видел в глазах Каса не просто горечь, а ту самую смесь страха и надежды, которую узнавал в себе. Видел вопрос, на который устал не отвечать. И видел отражение той самой стены, которую они оба так отчаянно строили, — и которая сейчас, в этом замкнутом, тающем пространстве, казалась хрупкой, как лёд на весенней луже. — Кас… Он медленно прикоснулся пальцами к его руке, лежавшей на коленях. Кожа была холодной, но под ней ощущалось напряжение — живой ток. Кастиэль не отдёрнул руку, лишь замер; дыхание стало прерывистым, взгляд не отрывался от зелёных глаз пастора. Пальцы Дина мягко прошлись по его запястью, скользя к ладони, лаская — наслаждаясь самой текстурой кожи. В этом молчании пастор вдруг понял, что давно утратил не только целостность, но и часть души, — и теперь начинал чувствовать снова, так же сильно, как когда-то раньше. Это было не похоже на то, что он испытывал с Элджеем. Нет — это было иное: слишком личное, болезненно задевающее сердце, вызывающее одновременно дрожь в теле и ощущение безысходности. И тогда Дин перестал думать и анализировать. Перестал вспоминать загадочную карту на столе, надписи, позволил себе забыть о сомнениях и даже о призрачной ухмылке шерифа. Оставался только этот человек перед ним. Он наклонился, стирая последние сантиметры между ними. Движение было неторопливым, осторожным — он давал Кастиэлю возможность отстраниться, остановить его. Но этого не произошло. Их губы встретились. На этот раз — не во сне и не в мимолётном порыве, а здесь, в тесном салоне автомобиля, пахнущего мазутом и кофе, посреди заснеженной горной пустоты. Поцелуй был медленным: губы коснулись, замерли, затем осторожно прижались сильнее, проверяя границы, позволяя, привыкая к чужому дыханию и теплу. Дин не торопился, не углублял поцелуй сразу, словно всё ещё боялся сделать лишний шаг. Кастиэль ответил — сперва нерешительно, с едва заметным движением навстречу, затем увереннее, прижимаясь ближе. Его губы раскрылись, подстраиваясь под ритм Дина, и в этом простом, почти молчаливом действии было больше, чем в любых словах. Он вкладывал в поцелуй всё то, что не решался произнести вслух всё это время. Они разомкнулись лишь на мгновение, чтобы перевести дух. Лбы почти соприкасались, дыхание сплеталось в одно облако, а дрожь, не прекращаясь, расходилась по телу. — Я уже целовал тебя, — хрипло выдохнул Дин прямо в пространство. — Сегодня утром, когда ты спал. Прости. Он больше не ждал ответа. Боялся его. И, чтобы заглушить этот страх, слегка отстранился, слизывая с губ вкус Каса и на секунду прикрывая глаза, позволяя эмоциям осесть. В мыслях, как набат, звучали всего несколько слов: пойми, прости, не отталкивай. Кастиэль на мгновение застыл. Утро всплыло обрывками: тёплое одеяло на плечах, смутное ощущение прикосновения к щеке, его собственный сонный шёпот имени. Значит, это был не сон. И тогда что-то в нём окончательно сломалось. Он сжал руку Дина, слегка приподнялся, чтобы дотянуться до него, и без слов впился в его губы. На этот раз поцелуй оказался ещё слаще, ещё более несдержанным, наполненным взаимностью. Пальцы Дина, коснувшиеся его щеки, уже не просто поглаживали — они впились в кожу, втягивая в водоворот, из которого не было выхода. Язык, скользнувший по губам, больше не просил — он требовал, и Кастиэль позволял, приоткрывая рот с глухим, сдавленным стоном. Он сплёлся с Дином в жажде, острее любого страха, вкушая не только сладость кофе, но и солоноватую горечь крошечной правды, наконец вырвавшейся на свободу между ними. Это было то, чего он, казалось, жаждал всю свою жизнь. Эти манящие губы, этот особенный, желанный и до безумия необходимый сейчас человек. Прохладные пальцы Дина ласкали кожу, вплетались в волосы, прижимали к себе так, что исчезали последние следы пустоты и расстояния. Оставалось только это — тепло дыхания, яростный стук сердца и хрупкий, бесконечно правдивый звук поцелуя, разбившего стеклянную стену между ними навсегда. Рёв мотора вернул их в реальность. Винчестер резко отпрянул от Каса, вытирая губы тыльной стороной ладони и всматриваясь вперёд, туда, где на горизонте уже угадывались очертания приближающейся машины. — Прости… я… — начал было он, но, когда его взгляд снова встретился с затуманенными синими глазами Каса, разум вновь поплыл. Кас выглядел сейчас таким… разобранным. Волосы, взъерошенные его же пальцами, губы — запечатлённые его же поцелуями, чуть припухшие, влажные. Этот вкус — сладкий, живой, всё ещё пульсирующий во рту, — и всё тело, будто наэлектризованное, натянутое до предела. Он едва перевёл дух, когда машина брата подъехала и остановилась рядом, а стекло со стороны водителя опустилось. — Вы там уже починили? Дина бросило в холод от этих слов. В голове всё ещё был только поцелуй — и страх, что брат мог как минимум догадаться. Пока мысли били в висках набатом, Новак опустил стекло, скрывая от Сэма дрожащие пальцы, и ответил: — Да. Сейчас будем ехать домой. Сэм с подозрением осмотрел их, достал из бардачка сигарету и, не выходя из машины, прикурил. — Так езжайте. Дин, возле церкви тебя миссис Донован с утра поджидает. Пастор сглотнул, не поднимая глаз. — Месса будет только завтра утром. — А у тебя что, теперь церковь по графику? — с лёгким сарказмом протянул Сэм. — Раньше, помнится, сутками там пропадал, людей по любому поводу принимал. Новак посмотрел на Дина — тот выглядел совершенно потерянным. Чувства нахлынули с новой, ещё более резкой силой, перерастая в жалость к пастору. Он быстрее начал поднимать стекло, бросив на ходу Сэму: — Поезжай в деревню. Мы тоже уже едем. Сэм что-то пробормотал в ответ, но ветер унёс слова, не дав им долететь до слушателей. Когда машина Винчестера с характерным визгом развернулась и скрылась на заснеженной трассе, Кастиэль наконец выдохнул. Его рука потянулась к термосу с остатками уже тёплого кофе. Несколько глотков немного прояснили мысли. Он посмотрел на пастора: тот, уставившись в боковое стекло, смотрел вдаль обречённым взглядом, теребя в пальцах носовой платок. — Дин, — тише позвал Кас. Но священник не повернул головы и так же тихо ответил: — Поехали, пожалуйста. — Я просто… — Не надо. Не сейчас. Прошу тебя. Новак, собрав последние силы, всё же договорил: — Я просто хочу сказать… что это лучшее чувство в моей жизни. Кас молча завёл машину и направил её к деревне, но вихрь внутри не утихал. Даже горький глоток кофе не мог перебить вкус Дина на его губах. Он смаковал его, вновь погружаясь в это безумие, снова ощущая жар рук на своей коже, ту властную силу, с которой пастор притягивал его к себе. Сомнений не оставалось — Дин тоже наслаждался этим. Наслаждался властью. Не сбавляя скорости, Кастиэль нарочито медленно провёл кончиком языка по собственной нижней губе — именно там, где ещё сохранялся незримый след прикосновения Дина. Жест был откровенным, почти животным, брошенным в пространство салона тому, кто сидел рядом, даже не глядя на него. Послание, высеченное не в словах, а в самой плоти: «Я всё ещё чувствую. И ты — тоже».