Молитвы грешников

Всю дорогу до деревни никто не проронил ни слова. Молчание давило тяжёлым грузом; чувства спутались в тугой узел, который, казалось, уже никогда не распутать. Кастиэлю хотелось не просто поговорить с пастором — хотелось кричать. Кричать о том, как за несколько минут его мир перевернулся с ног на голову, как жизнь запуталась до невозможности — и как именно рядом с Дином он впервые за долгое время ощутил это дурацкое, нелогичное, но такое необходимое облегчение. Тишина пастора отзывалась в груди чем-то болезненным, почти невыносимым — словно его только что молча заставили проглотить что-то горькое. Остановив машину у церкви, Кастиэль не выдержал, резко поворачиваясь к пассажирскому сиденью. — Дин, может, поговорим… — выдохнул он обречённо. Винчестер лишь взглянул на него. В его глазах — печальных и мягких — промелькнула нежность. Живая, настоящая. От неё у Каса перехватило дыхание. Несколько секунд Дин медлил с ответом, словно борясь с собой, прежде чем его рука легла на ручку двери. — Мы поговорим. Но не сейчас, — голос звучал глухо, почти виновато. — Прости. Дверь захлопнулась, отсекая Кастиэля от тепла, от возможности объясниться — от всего сразу. Кас смотрел вслед удаляющейся фигуре, быстро растворяющейся в снежной пелене, и пальцы сами собой сильнее впились в обод руля. Он сделал глубокий вдох, но лёгкие будто не пропускали воздух. Испытания не закончились. Они только начинались — для них обоих. Машина резко вывернула в сторону дома, с трудом огибая высокие сугробы, наметённые за последние часы. Выйдя, Кастиэль поёжился, оценивая разгулявшуюся непогоду: снег не думал сдавать позиции, крупными хлопьями валил с неба, навевая смуту в мысли, заметая следы, путая всё вокруг. И следом, не спросясь, в голову вернулись слова Дина: «Если нет — Элджей будет проповедовать вместе со мной». Он с силой толкнул примёрзшую дверь — та поддалась с неохотным скрипом. Изнутри ударило теплом и запахом камина, смешанным с горьковатой сыростью, осевшей в старых стенах. Одежда слетала на ходу. Ботинки он скинул, даже не нагибаясь: просто стащил носком с пятки и бросил у порога. Взглянул на отметку бойлера — воды было достаточно, чтобы согреться. В коридоре задел плечом косяк, выругался сквозь зубы, даже не почувствовав боли. Толстовка пошла через голову, зацепилась капюшоном за затылок — пришлось дёрнуть резче. Ткань обиженно хрустнула где-то в швах, но поддалась. В ванной горел свет — тусклая лампочка под потолком, с желтоватым налётом на стекле. Кастиэль прищурился от полумрака, шагнул к раковине, опёрся о холодный край и крутанул вентиль до упора. Трубы загудели, пару раз кашлянули ржавчиной, выплюнув бурую воду в белую эмаль, — и вдруг пошло. Сначала холодная. Потом ледяная. А следом, спустя вечность, — тёплая. Горячая. Почти обжигающая. Он сунул руку под струю и выдохнул — медленно, с хрипом, словно всё это время забывал дышать и только сейчас лёгкие вспомнили, как это делается. Остатки одежды упали на пол: футболка, джинсы, бельё — всё сбилось в бесформенную груду у ножки унитаза. Кастиэль шагнул в кабину, рванул шторку — пластиковые кольца с лязгом проехались по штанге, впуская его в тесный мир пара и горячей воды. Он встал под струи, опуская голову. Горячо. Сначала даже слишком — почти до боли, до красноты. Вода ударила по плечам, спине, заледеневшей шее, и кожа вспыхнула красными пятнами, задышала, оживая. Но он не отодвинулся. Наоборот — шагнул ближе, почти впечатался лбом в прохладный кафель. Густой пар поднимался, обволакивал лицо, оседал на ресницах и губах — солоноватый, горячий, живой. Кастиэль прикрыл глаза и просто стоял, позволяя каплям разбиваться о лопатки, стекать по позвоночнику, забирая с собой дорожный холод, въевшийся под кожу. Он не знал, сколько прошло времени — минута, десять? Тело постепенно расслаблялось. Раздражающие мысли уходили, а им на смену возвращались краски их с Дином поцелуя, все ощущения, полученные за те несколько минут. По коже мягко прошлась дрожь от воспоминаний, а низ живота сладко потянуло — глухо, низко, настойчиво. Кастиэль стиснул челюсть, вцепился пальцами в скользкий кафель, пытаясь удержаться на краю, не сорваться в эту тягучую бездну. Бесполезно. Перед внутренним взором уже стоял Дин. Не тот, что молча захлопнул дверь машины и ушёл в снежную пелену, оставив после себя лишь горечь. Другой. Тот, каким он был в те мгновения в машине. По спине стекала вода, и Кастиэль невольно представил, что это не тугие струи — это ладони Дина. Медленные. Настойчивые. Как пастор прижимается к нему сзади, утыкается носом в мокрые волосы на затылке, дышит тяжело, сбито — как во время поцелуя. Как его пальцы скользят по пояснице, ниже, сжимают бёдра, оставляя полумесяцы ногтей на влажной, раскрасневшейся коже. Голос Дина — хриплый, сорванный, тот самый, каким он читает проповеди, только сейчас в нём нет ни смирения, ни святости. Только голод. Первобытный, животный, от которого подкашиваются колени: — Кас… ты даже не представляешь… как долго я… Кастиэль выдохнул — рвано, и рука сама скользнула вниз, лаская сначала грудь и медленно добираясь до паха. Он не стал сдерживаться, давая волю не только телу, но и фантазиям, которые яростно бились в нём. Он представил, как разворачивается, впечатывает Дина спиной в прохладный кафель, прижимается всем телом, не оставляя ни малейшего зазора. Как проводит языком по его шее, пробует на вкус кожу, спускается ниже — намеренно медленно, вдыхая аромат его тела, въевшийся в ткань. Сутана — она всё ещё на пасторе: промокшая насквозь, липнущая к телу, тяжёлая. Кастиэль срывает её одним движением — нетерпеливо. Пуговицы летят в разные стороны, теряясь в воде у ног. Дин только смотрит — широко распахнутыми глазами, тёмными до черноты от желания. Губы приоткрыты, влажные, припухшие, будто он уже кусал их в ожидании. Он просто ждёт. Весь — подношение. Весь — грех, в который хочется падать снова и снова. — Я хочу тебя, — шепчет Кас в его рот, почти не касаясь, дразня, обжигая дыханием. — Хочу, чтобы ты забыл, кто ты. Чтобы был только моим. Пастор всхлипывает — тонко, отчаянно. Срывается с места, будто эти слова сломали последний барьер. Обхватывает ладонями лицо Кастиэля, притягивает к себе, и поцелуй выходит отчаянным, жадным — больше похожим на битву, чем на ласку. Их языки сплетаются, вода заливает глаза, но Дин не отпускает. Он кусает нижнюю губу Каса, тянет — почти до крови, а потом зализывает укус. И это чертовски сладко. Чертовски желанно. — Хочу войти в твоё тело… — выдыхает Дин, не договаривая, снова целует — жаднее, беспомощнее, отчаяннее. Кастиэль застонал вслух — глухо, надрывно, намеренно не открывая глаз, чтобы не спугнуть насыщенную фантазию, не разрушить этот хрупкий мир, где всё возможно, где нет правил и страха. Пальцы двигались быстрее, резче, сбиваясь с ритма, подгоняемые воображением. Он видел это так отчётливо, будто стоял у двери и подглядывал за чужим счастьем. И картина резко изменилась, став ещё запретнее. Дин толкает его на постель в своём доме, накрывает тяжёлым, горячим телом, разводит бёдра коленом — властно, нетерпеливо. Кас выгибается под ним, запрокидывает голову, открывая беззащитную шею, и стонет — громко, не стесняясь, забыв о том, что стены тонкие, что за ними — прихожане, церковь, долг, сама жизнь. Ему плевать. И Дину плевать. Есть только они: ладони пастора, скользящие вдоль тела, его рот, ненасытно слизывающий капли воды с каждого сантиметра кожи, и имя, срывающееся с губ Каса с каждым выдохом — всё громче, всё бесстыднее и отчаяннее. Кастиэль двигал рукой в такт воображаемым толчкам. Представлял, как Дин входит в него — медленно, до упора, заставляя прогнуться. Как пастор царапает его живот от переполняющей страсти, тянет за мокрые волосы, кусает плечо, зажимает рот ладонью, чтобы заглушить крик, рвущийся наружу. И как в самый последний момент, когда мир сужается до пульсирующей точки между их телами, когда уже невозможно дышать, невозможно думать, Кас шепчет — с надрывом, с нежностью, с той тайной, которую даже себе боялся признать: «Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю…» Разрядка накатила внезапно — ослепительной вспышкой, сорвавшей гортанный стон. Кастиэль замер, чувствуя, как пульсирует в пальцах, как вода смывает всё, оставляя лишь дрожь в ослабевших коленях и рваное, сбитое дыхание. Перед глазами всё ещё стоял Дин. Его растрёпанные, мокрые волосы. Его прикушенная до крови губа. Его глаза — бездонные, зелёные, смотрящие прямо в душу, минуя все защиты и барьеры. Те самые глаза, за которые Кас готов был продать душу — если бы у него ещё оставалось что продавать. Кастиэль медленно разжал пальцы. Вода уже едва ощущалась тёплой, но внутри всё полыхало — жарко, неутихающе, сладко до боли. Он стоял так долго, позволяя струям хлестать по лицу, по груди, смывать липкий след с живота. Пар рассеивался, нехотя обнажая реальность: холодный кафель, тусклую лампочку, гулкое одиночество, которое всё ещё никуда не делось, и ощущение безысходности в своей любви к священнику. Он отодвинул шторку, шагнул на ледяной пол, нащупывая полотенце. Махровая ткань царапнула затылок; он зарылся в неё лицом и замер, позволяя темноте и мягкости укрыть от всего. Затем медленно поднял голову, всмотрелся в запотевшее зеркало. Размытое отражение глядело в ответ. Глаза в обрамлении мокрых, слипшихся ресниц — глубокие, всё ещё хранящие отголоски пережитого. Губы — припухшие, чуть приоткрытые. Ещё помнящие чужой вкус, чужое дыхание, чужое имя, сорванное в пустоту. Кастиэль с силой провёл пальцами по нижней губе, пробуя снова. Пытаясь удержать то, что уже не вернуть. Пытаясь поверить, что ничего этого не было — и одновременно отчаянно желая обратного. Реальность возвращалась медленно, неохотно. Вместе с холодом, вместе с дрожью в плечах, вместе с глухим стуком сердца. Остались лишь воспоминания — слишком яркие, слишком живые. Такие, что обещали задержаться надолго. Такие, что обещали саднить.

***

После водных процедур стало легче. Горячая еда немного прояснила разум, и переживания отступили на долю процентов — ровно до того момента, когда Кас с дымящейся кружкой чая в руках вернулся в прихожую. В поле зрения снова попала карта. Раскрытый блокнот на столе. А следом воспоминания раннего утра ворвались в сознание мутной волной, накрывая с головой ледяной правдой: «Дин всё это видел…» — Чёрт… — хрипло выдохнул он, проведя влажной ладонью по лицу, словно пытаясь стереть не только капли воды, но и собственные мысли. Этот разговор с пастором нельзя было откладывать. Кас чувствовал: объяснение необходимо — хотя он и не знал, с чего начать и поверит ли Дин ему. Голова раскалывалась от обрывочных мыслей, мечущихся в лихорадочном ритме, и с каждой минутой собственное признание казалось всё нелепее. Речь шла о том, что скрывала старая карта. О чём-то, чего Кас никогда в глаза не видел, о чём не имел ни малейшего понятия, но что неумолимо вело его сюда. Он лишь строил догадки: за отцовским письмом явно стояли деньги. И если поведать об этом Дину, его убогая версия про поиски «покоя» рухнет в одну секунду. Кас усмехнулся собственным мыслям — усмешка вышла горькой. Он отдавал себе отчёт: не существуй этого нелепого наследства, он ни за что не оказался бы в этой глуши. Прошлое, которое он так старательно пытался искоренить, стереть, похоронить на дне подсознания, никогда не даровало бы ему покоя. Вязкую тишину прихожей разбил резкий дверной звонок. Кастиэль вздрогнул. Рефлекторно, почти не думая, он быстро убрал карту с чертежами в ближайшую тумбу и задвинул ящик. Первая мысль оглушила: «Дин». На ватных ногах он подбежал к двери, даже не взглянув в глазок, и рывком распахнул её. Несколько секунд Кас стоял молча, вглядываясь в мужчину в чёрном пальто, пытаясь сопоставить черты лица с реальностью. Затем взгляд невольно скользнул вниз — к блестящему значку шерифа на груди. Он сглотнул: во рту мгновенно пересохло. — Здравия желаю, мистер Новак, — растягивая слова, с лёгкой улыбкой произнёс шериф, бесцеремонно заглядывая через плечо Каса в полумрак прихожей. Он явно намеревался войти. Но Кас не сдвинулся с места, застыв каменным изваянием на пороге. Лишь коротко, сухо кивнул в ответ на приветствие. — Меня зовут мистер Фергюс Кроули. Я местный шериф. — Приятно познакомиться. Полагаю, моё имя вам уже известно, — сухо отозвался Кастиэль, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Конечно. Кастиэль Новак, — с едва уловимой иронией протянул шериф, смакуя каждый слог. — Я могу войти? На улице, сами видите, непогода разыгралась. Новак молча отступил, пропуская гостя внутрь. Любопытство вспыхнуло с новой силой, смешиваясь с холодком тревоги: нежданный визитёр не просто удивил — внутри что-то неприятно сжалось, кольнуло смутным предчувствием опасности. Кроули без лишних церемоний уверенно направился в гостиную, по дороге цепко оглядывая дом, словно прицениваясь. Наконец он с кряхтеньем опустился на диван, расстёгивая верхние пуговицы промокшего пальто. — Я вас, наверное, удивил, мистер Новак? — с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой произнёс Кроули, но глаза его оставались холодными и изучающими. — Если честно — немного, — бросил Кастиэль, усаживаясь напротив в кресло и машинально сцепляя пальцы в замок. — Вы не подумайте ничего такого. Я просто пришёл познакомиться. Мы в деревне все друг друга знаем. По-соседски. — Я это уже понял. — Как вам тут? Надеюсь, нравится? — вкрадчиво, с неподдельным, казалось бы, интересом спросил Фергюс, чуть склонив голову набок. — Да, конечно. Всё-таки я у себя дома, — Кас попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла натянутой. Мистер Кроули ещё раз неторопливо обвёл взглядом комнату, задерживаясь на деталях. Улыбка не сходила с его губ, но теперь она вызывала уже не просто настороженность, а глухое раздражение и липкую, неприятную опаску. — Ходят слухи, что вы занялись лечением животных? — как бы невзначай обронил шериф, внезапно устремляя тяжёлый взгляд прямо на Каса. Тот внутренне сжался, похолодев. Вопрос прозвучал слишком прямо, слишком неожиданно. Он понятия не имел, как реагировать и что отвечать, учитывая, что его деятельность как минимум находилась в серой зоне, если не откровенно противоречила закону. — Я бы не сказал, что считаю это работой, — осторожно начал Кас, старательно подбирая слова. — Скорее… желание иногда помогать. Тем, кто нуждается. — Как благородно, мистер Новак, — протянул Кроули, и в его голосе прозвучала насмешка, спрятанная за внешней любезностью. — Хотел уточнить, на всякий случай. Если вы намереваетесь здесь остаться надолго, нужно будет легализовать свою деятельность. Сами знаете законы нашего штата. Новак сдержанно улыбнулся в ответ, хотя его хрупкий внутренний мир рушился с каждой минутой всё сильнее. Он прекрасно осознавал: шериф пришёл не ради знакомства и не ради формального предупреждения. Здесь крылось нечто большее — то, от чего он и пытался спрятаться изначально. — Да, мистер Кроули. Я обязательно всё улажу в ближайшее время. — Надеюсь. — Кроули поднялся с дивана и медленным шагом направился к выходу. — Я был на празднике. Вы с пастором Дином всё хорошо устроили. Он остановился у двери, застёгивая пальто, и, глядя на Каса в упор, добавил: — Община вами довольна, Кастиэль. Значит, и я тоже. Новак кожей чувствовал льстивый подтекст, но всё же коротко улыбнулся в ответ: — Я рад. — Ладно, Кастиэль, я поеду. Надеюсь, доберусь до города без происшествий. — Он распахнул дверь, за которой снег всё ещё не утихал, бросая в прихожую ледяное облако пара. — Вьюга, наверное, ночью будет. Заметёт нашу деревню. Дверь за Кроули захлопнулась, отсекая холод и оставляя Каса в звенящей тишине прихожей. Несколько мгновений он стоял неподвижно, глядя на облепленное снегом стекло, за которым исчезал силуэт шерифа. А затем медленно, будто во сне, прошёл к тумбе, где всё ещё лежала спрятанная карта. Пальцы дрожали, когда он доставал пожелтевшую бумагу, разворачивал её на столе и вглядывался в старые линии, ведущие неизвестно куда.

***

Монотонный голос по ту сторону исповедальни звучал неумолчно, заполняя собой тесное пространство деревянной кабинки. Сквозь мелкую решётку пробивалось прерывистое дыхание миссис Донован, перемежавшееся всхлипами и тяжёлыми вздохами. Она не прекращала жаловаться — то на своего неугомонного супруга, который даже в преклонном возрасте был замечен у Альбины Стивс, единственной девушки в деревне, чьё имя давно запятнано сомнительными слухами; то на детей, сбежавших в город и теперь пишущих всё реже и приезжающих ещё реже. Дин сидел на жёстком стуле, облокотившись на стену и прикрыв глаза. Древесина за его спиной хранила тепло множества исповедей. В руках неумолчно звенели чётки, отбивая нервный ритм — то замедляясь, то вновь ускоряясь, выдавая внутреннее смятение, которое он так тщательно пытался скрыть даже от самого себя. В церкви было душно. Тяжёлый, спёртый воздух, пропитанный воском свечей, ладаном и сыростью, тянущейся от старых каменных стен, оседал в лёгких. Он в который раз оттянул рукой белый воротник, странным образом сдавливавший горло и мешавший дышать — словно не ткань, а чья-то невидимая рука сжималась на шее всякий раз, когда мысли ускользали туда, куда не следовало. Слова миссис Донован долетали до него через раз, разбиваясь о невидимую преграду, и пастор никак не мог сосредоточиться на её исповеди, больше походившей на сеанс у психолога, чем на таинство покаяния. Мысли уносили его туда, где он и оставил своё спокойствие, — в машину, рядом с Касом. Запах замёрзшего утра, хруст снега под колёсами и эти глаза, смотревшие на него так, будто видели насквозь. А воспоминания о поцелуе сбивали с ног, оглушали сознание, просачивались под кожу жаром, который не могли остудить даже холодные каменные стены. — Пастор! Вот что прикажете мне делать в этой ситуации?! — отчаянно выпалила женщина, и её голос резанул по сознанию. Дин вздрогнул и даже немного подскочил на месте, распахнув глаза. В полумраке исповедальни он моргнул несколько раз, пытаясь вернуться в реальность. Нить разговора была окончательно потеряна, вопрос миссис Донован повис в воздухе, а он понятия не имел, что ответить. — Пастор Дин, что бы вы сделали на моём месте? — продолжила она с отчаянием, вкладывая в слова всю боль, и это лишь сильнее запутало священника. — Миссис Донован… я не могу быть на вашем месте, — голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Я вправе лишь указать вам путь, который будет верным для верующего человека, — немного запинаясь, произнёс Дин, сильнее оттягивая воротник и мысленно ругая себя последними словами: впервые в жизни он настолько выпал из исповеди, что даже не знал, что отвечать страждущей. — А что, по-вашему, будет праведным в этой ситуации? Вы знаете, пастор Дин, я женщина верующая и каждый день хожу на мессу. Каждый божий день! Дин сглотнул, облизывая пересохшие губы. Он прислонил голову к стене, обречённо глядя вверх — туда, где в темноте терялись деревянные своды, где витал дух чего-то большего, чем его жалкая растерянность. — Миссис Донован… если быть честным… я не расслышал вашего вопроса, — наконец выдавил он, решив, что лучше признаться в невнимательности, чем дать человеку автоматический и пустой совет. За перегородкой послышался шорох, затем — удивлённый, почти театральный вздох. — Пастор, вы что, меня не слушали? — отчаянно выдохнула женщина. Тишина длилась мгновение, а затем её голос приобрёл иные, лукавые нотки: — Чем же заняты ваши мысли, святой отец? Неужто молодой ум заполонила какая-то девушка? — уже более игриво закончила миссис Донован, и Дин почти физически ощутил, как она подалась ближе к решётке, пытаясь разглядеть его лицо. — Вы прекрасно знаете, что я пастор и давал обет, — ответ прозвучал суше, чем следовало, почти резко. Он заставил себя смягчить тон: — В моих мыслях нет никакой женщины, уж поверьте. Давайте лучше вернёмся к вашей проблеме. — Ох, пастор Дин… Не рано ли вы на себя рясу надели? Такой молодой, такой красивый… — Она вздохнула с мечтательной грустью. — Будь я помоложе, да… — Миссис Донован, — мягко, но непреклонно оборвал её Дин, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Всё же вернёмся к вашим трудностям. — Простите, пастор! Что же я несу! Ещё и в церковных стенах. — В её голосе послышалось искреннее смятение. — Простите дуру старую, ради Христа! — Не переживайте. Всё хорошо, — тихо ответил он, и эти простые слова наконец прозвучали твёрдо. Тишина окутала исповедальню — плотная, как ватный кокон. Женщина за стеной молчала несколько долгих минут, прежде чем произнести: — Благословите, отче. Дин выпрямился. Растерянность исчезла из его голоса, уступив место усталой благодарности — за то, что она не стала возвращаться к его оплошности, а просто осталась здесь, по ту сторону решётки, принимая его несовершенство с той безусловностью, с какой, как говорят, принимает Бог. — Господь да пребудет в сердце вашем. Идите с миром, миссис Донован. И простите меня… за мою сегодняшнюю невнимательность. За перегородкой послышался тихий, чуть хрипловатый смешок женщины: — Как сегодня помню: ты маленьким мальчиком в деревню приезжал. Белобрысый, вихрастый, вечно с разбитыми коленками. Отец твой суровым был, но справедливым. Словно всё это было вчера… А прошло столько лет, Дин. Дин молчал, лишь вслушиваясь в ностальгические нотки её голоса, чувствуя, как эти простые слова задевают что-то глубоко внутри — то, о чём он давно старался не вспоминать. — Пастор Дин… Молодой ещё. Сильно молодой… — Голос её стал тише, почти шёпотом. — Молись за нас, грешных. По шуршанию одежды, затем по медленным, шаркающим шагам Винчестер понял: миссис Донован ушла. Доказательством тому послужил тяжёлый звук закрывшейся створки, отразившийся эхом под высокими сводами. Он выдохнул. Весь воздух вышел из лёгких разом, оставляя после себя пустоту. В тишине пустой церкви было слышно, как потрескивают догорающие свечи у алтаря. Дин коснулся губами Библии, что всё это время лежала рядом, — кожаный переплёт хранил тепло его ладоней — и медленно покинул исповедальню.

***

Вечерняя темнота окончательно поглотила деревню, укутав дома в густую синеву, изредка прорезаемую одинокими жёлтыми огнями в окнах. Дин медленно брёл по хрустящему снегу, позволяя Сердечку выбирать путь. Пёс поначалу нехотя вынюхивал что-то в сугробах, но быстро привык к холоду и вскоре уже носился в игривом угаре, разбрасывая лапами снежную пыль и довольно урча на бегу. Проходя мимо дома Каса, Дин невольно замедлил шаг. Он остановился. Вгляделся в занавешенное окно, где сквозь неплотно сомкнутую ткань пробивался тонкий проблеск света. Значит, Кастиэль дома. И не спит. Где-то глубоко внутри, на самом дне сознания, шевельнулось дикое, почти неконтролируемое желание — войти, нарушить его одиночество, просто увидеть, заглянуть в эти глаза, услышать голос, убедиться, что он рядом, что с ним всё хорошо. Рука даже дёрнулась в сторону калитки, но Дин переборол себя. Через силу, через «не могу». Подозвал собаку, коротко свистнув, и заставил себя двинуться дальше, к своему дому. Ужин прошёл в гнетущей тишине. Элджей так и не вышел из своей комнаты, и Дин не настаивал, прекрасно понимая: откровенный разговор сейчас может и не получиться, хотя некоторые моменты — и жизненные, и рабочие — давно требовали прояснения. Закончив с едой, он механически застелил постель, переоделся в пижаму, но перед тем как лечь, всё же заставил себя подойти к двери друга. Постоял секунду. Постучал костяшками по косяку. — Не помешал? Элджей поднял взгляд от старой, потрёпанной книги с выцветшей обложкой, и на его губах мелькнула та самая знакомая, тёплая улыбка, от которой у Дина всегда немного щемило внутри. — Нет, что ты. Входи. Винчестер остался стоять в проёме, не решаясь переступить порог. — Мне кажется, или ты подавлен? — Не скрою, — так же тихо ответил Элджей, откладывая книгу в сторону. — На душе словно камень лежит. — Поделишься? Городской пастор на мгновение осёкся, глубоко вздохнул, будто собираясь с силами, будто касаться этой темы было физически больно. Но всё же произнёс: — Сегодня случайно узнал… что ты сам не хотел, чтобы я приезжал в деревню. Дин резко отдёрнул взгляд, открыл рот, чтобы ответить, но Элджей не дал — продолжил, не позволяя себя перебить: — Я не требую ответа, Дин. Разумом я всё понимаю. Но сердцу от этого не легче. Оно… болит. Он замолчал, уставившись куда-то в пол, в одну точку. Дин тоже молчал. Долго, слишком долго. Слова застряли где-то в горле колючим комом. Опровергнуть? Сказать, что это неправда? Но он не хотел лгать. А немного правды он уже сумел высказать утром, возле церкви. Этого было слишком мало — и одновременно слишком много. Он схватился за ручку двери, готовый просто выйти. Но Элджей резко встал, преодолел разделяющие их шаги и схватил его за руку. — Я не требую объяснений, — выпалил он. — Я просто хочу… чтобы наши отношения оставались такими, как были. Всё это время. Мы и так редко видимся. Дин посмотрел на него, затем его взгляд скользнул вниз, к руке, что держала его цепкой, почти отчаянной хваткой. И Элджей продолжал — это даже не было вопросом, скорее констатацией, просьбой, мольбой спасти его израненное сердце. — Давай побудем вместе сегодня. — Джей, нет, — мягко, высвобождая руку, прошептал Дин. — Я всё знаю. И на всё согласен. Прошу тебя. Взгляд Элджея вцепился в глаза напротив, и Винчестер провалился в воспоминания, как в ледяную воду — с головой, без остатка, задыхаясь от нахлынувшего. Сколько всего у них было в прошлом. Столько побед, поражений, моментов, когда они вытягивали друг друга из передряг — жизненных, моральных, выматывающих до последней капли. Дав обещание просто быть рядом, несмотря ни на что. Смесь чувств бушевала внутри, разрывая на части, сплетая в тугой узел вину, нежность, страх и что-то ещё, чему он боялся дать имя. Падать дальше было некуда — казалось, дно пробито условностями, правилами, тем, что «можно», а что «нельзя». И Дин не желал становиться судьёй самому себе. Не сейчас. Не в этой тишине, где так явственно билось чужое сердце. Щелчок дверного замка прозвучал оглушительно, разрывая все шаблоны и установки, которыми Дин пытался огородиться от самого себя.

***

Сон не шёл. А когда наконец сморил, он оказался тяжёлым, душным, полным обрывков тревоги, что копилась весь день. Дина мучили кошмары. Он метался во сне, неосознанно ворочаясь на сбитых простынях, и с его губ то и дело срывался лихорадочный шёпот — бессвязный, хриплый, полный имён, которые он не хотел бы произносить вслух наяву. Где-то на границе сна и яви пробивался отчаянный лай, тоскливый скулёж Сердечка — далёкий, будто сквозь толщу воды. А затем — глухой стук, чей-то грубоватый голос, хлопок двери и чей-то крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Дин резко разомкнул глаза. Темнота комнаты давила на веки, слепила после сна своей непроглядностью, лишая ориентации. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание, заставляя лёгкие хватать воздух короткими, рваными глотками. Несколько секунд он лежал неподвижно, пытаясь понять, где реальность, а где — всё ещё кошмар, из которого никак не получалось вынырнуть. Шорох шагов. На кухне. А затем — отчаянный, срывающийся голос Элджея, в котором плескался такой страх, что Дин узнал бы его из тысячи: — Дин! Просыпайся! Винчестер подскочил с кровати, даже не успев поразмыслить — тело сработало быстрее разума, подчиняясь древнему, животному инстинкту: «опасность — беги — спасай». Босиком, не чувствуя ледяного холода половиц, он вылетел на кухню. Элджей уже стоял у двери, на ходу накидывая куртку поверх тонкой футболки, пальцы тряслись так сильно, что никак не попадали в рукава. — Бегом одевайся! Дом Новака горит! — прокричал пастор, и эти слова обрушились на Винчестера, как удар под дых — тяжёлый, сокрушительный, выбивающий воздух из лёгких. На несколько секунд он выпал из реальности. Тело оцепенело. Взгляд стал безумным, остекленевшим, устремлённым в пустоту — он смотрел на Элджея, но не видел его, не слышал, не осознавал. В голове билось только одно имя, оглушительное, выжигающее всё вокруг, стирающее любые другие мысли: «Кастиэль». — Дин! — Элджей с силой толкнул его в плечо, вырывая из ступора, возвращая в реальность, которая оказалась страшнее любого кошмара. — Быстрее, чёрт возьми! И рванул на улицу, даже не оглядываясь. Винчестер вышел из оцепенения рывком, как выныривают из ледяной воды — задыхаясь, хватая ртом воздух, не чувствуя ничего, кроме животного страха. Он наспех накинул куртку прямо на тонкую пижаму, на ходу залезая в ботинки, даже не застегнув их, и вылетел вслед за Элджеем. Ночь встретила его запахом гари, смешанным с морозной свежестью — от этого контраста холод казался ещё более пронзительным, а страх — ещё более липким и невыносимым. Он бежал по улице, не разбирая дороги, не замечая, как развязанные шнурки хлещут по щиколоткам, как снег набивается в голенища ботинок и тает ледяной водой, и эта вода противно хлюпала при каждом шаге. Он вылетел на окраину и замер, глядя на горящий дом. Пламя рвалось из окон первого этажа, выбрасывая наружу длинные языки — жадные, хищные, хватающие воздух и обтягивающие наличники, превращая краску в чёрные пузыри, что лопались с тихим шипением. Огонь метался за стёклами, как запертый зверь, и стёкла не выдерживали — лопались с противным, визгливым звоном, а осколки впивались в сугробы, сверкая в свете пожара кровавыми бликами. Люди метались по двору, сбиваясь в кучу у колодца и тут же разбегаясь в стороны — каждый порыв ветра бросал на них новые снопы искр, и приходилось уворачиваться, закрывая лица локтями и полами пальто, наспех накинутых поверх ночного белья. Вёдра переходили из рук в руки по цепочке, и вода тяжело плескалась через края, проливаясь на снег, но те, кто стоял ближе всех к огню, уже не замечали холода — они швыряли воду прямо в окна, в те самые проёмы, откуда вырывалось пламя, и вода шипела, взрывалась паром, на мгновение прибивая огонь, но тот тут же вспыхивал снова, вырываясь из другой щели, из другой разбитой рамы. Добежав ближе, Дин остановился как вкопанный, с ужасом глядя на происходящее. В голове билась только одна мысль, выжигающая всё остальное, уничтожающая любые попытки мыслить здраво: Где Кас? Он вздрогнул всем телом, когда его плеча коснулась чужая рука. Элджей — уже мокрый, с вёдрами у ног, тяжело дышащий, с расширенными от страха глазами. Одно из них он тут же сунул Дину, и ледяная вода плеснула через край, окатив ноги. — Не стой! Бегом помогать! — Где Кас?! — сорванно, почти нечеловечески крикнул Дин, перекрывая гул толпы, треск горящего дерева и противные, визгливые звуки лопающихся стёкол. — Дин… — Он вышел или нет?! — жёстко перебил пастор, вцепившись взглядом в Элджея, требуя ответа, моля, чтобы ответ был тем единственным, что могло его остановить. — В дом невозможно зайти, сам видишь! — Элджей мотнул головой в сторону полыхающего здания, от которого уже несло нестерпимым жаром даже на расстоянии. — Лучше помоги… Дин сглотнул. Горло сдавило спазмом, на глазах навернулись слёзы — обжигающие, злые, отчаянные. Мир будто расплылся вокруг него, потерял очертания, превратился в одно сплошное пятно — чёрное, оранжевое, пульсирующее дикой, нечеловеческой болью. Сердце застучало ещё сильнее, с каждой секундой окропляясь всё новым слоем жуткого, леденящего страха потери. И тогда он без слов и объяснений рванул вперёд к горящему дому. Элджей успел схватить его за плечо — цепко, больно, до синяков, но Дин вырвался с такой отчаянной силой, на которую способен только человек, у которого отнимают последнюю надежду. Даже не взглянув на друга, он рванул к двери, что ещё держалась, ещё не занялась, хотя косяк уже дымил, и чёрный налёт копоти расползался по дереву, как предвестник неминуемого конца. Он игнорировал людские крики, чьи-то руки, тянущиеся к нему, пытающиеся остановить, удержать, вразумить. Он ничего не слышал. Дин не думал сейчас. Не мог. Логика отключилась, уступив место чему-то первобытному, инстинктивному, тому, что древнее любого разума. Потому что внутри, за этой дверью, был сейчас тот самый человек, ради которого он готов был сгореть сам. Без раздумий. Без сожалений. Лишь бы успеть. Лишь бы вытащить. Лишь бы не опоздать.