Молитвы грешников

Пламя немного сбавило свою ярость — сказались и погодные условия, и соседская помощь. Языки огня уже не вырывались наружу с прежней силой, но внутри дома стало только страшнее. Густой, едкий дым заполнил прихожую, тяжёлыми клубами оседая на стенах, въедаясь в глаза, раздирая горло, выжигая лёгкие с каждым вздохом. Дин, перешагнув через порог, закашлялся — резко, надрывно, сгибаясь пополам и хватаясь рукой за косяк. Каждый вдох давался с боем: лёгкие жгло калёным железом, слёзы мгновенно выступили на глазах, застилая мутной пеленой. Он заметался взглядом по сторонам, пока не увидел на кухонной стойке тряпку. Рванул к ней, сунул под струю воды из раковины — вода ещё шла, ледяная, колючая, обжигающая холодом воспалённую кожу, — и, не выжимая, прижал мокрую ткань к лицу, закрывая рот и нос. Стало чуть легче — но лишь самую малость. Дальше — только вперёд. В комнату Каса. Он вбежал внутрь — и новая волна дыма обрушилась на него с удвоенной силой. Глаза жгло нестерпимо; веки слипались, приходилось разлеплять их усилием воли, щуриться до рези, до боли, до чёрных точек перед глазами, чтобы хоть что-то разглядеть в этом аду. И тогда он увидел. Кастиэль лежал на диване. Неподвижно. Рука безвольно свесилась вниз, почти касаясь пальцами пола. Голова запрокинута, открывая беззащитную шею. Глаза закрыты — слишком спокойно, слишком страшно закрыты. Дин забыл обо всём. Огонь перестал существовать. Дым перестал существовать. Опасность, смерть, страх — всё исчезло, стёрлось, превратилось в ноль, в пустоту, в ничто. Остался только он — тот, кого нужно было срочно спасать. Тот, без кого весь этот мир, вся эта борьба, вся эта жизнь теряли всякий смысл. Пастор рухнул на колени рядом с диваном, схватил Каса за плечи, затряс — отчаянно, сильно, не чувствуя, как сдирает кожу на ладонях о жёсткий край. Каждое движение было резким, рваным, продиктованным животным ужасом. — Кас! Кас! — сорванным голосом прохрипел он, почти не слышный в гуле пламени, в треске горящего дерева, в рёве стихии, пожирающей дом. — Кас, очнись! Пожалуйста! Тот не реагировал. Ни звука, ни движения. Грудная клетка, казалось, не вздымалась. Дыхания не ощущалось — ни поднесённая ладонь, ни мольбы, ни паника не могли заставить её подняться. Дин подхватил его на руки — тяжёлое, безвольное тело прижалось к груди, голова безжизненно мотнулась назад, руки повисли плетьми. И в тот же миг позади что-то ярко блеснуло, полыхнуло ослепительной вспышкой. Оконная рама, раскалённая добела, с оглушительным треском рухнула на пол, и стекло разлетелось тысячами осколков. Стеклянная крошка брызнула в стороны, впиваясь в кожу, царапая лицо и руки, застревая в волосах. Дин зажмурился автоматически, инстинктивно — но руки лишь крепче прижали к себе бесчувственного Каса, пряча его от осколков, от огня, от всего мира. Он рванул к выходу, уже не разбирая дороги — только держаться на ногах, только не упасть, только успеть. Каждое движение давалось через силу: ноги заплетались, подкашивались, лёгкие раздирало кашлем, глаза слезились до рези, до пелены. Но руки держали крепко. До судорог в пальцах, до белых костяшек, до боли в сведённых мышцах. В прихожей дым стоял стеной — чёрный, плотный, оседающий на коже липкой гарью, выедающий глаза, забивающий горло. Дин пригнулся ниже — туда, где воздух должен был оставаться чище, — и двинулся вдоль стены, держась за неё плечом: единственный надёжный ориентир в этой пелене. С каждым шагом вперёд жар становился невыносимее, потрескивание горящих балок — громче, но он не останавливался. Только считал про себя шаги, пока ладонь не нащупала знакомый проём. Он вывалился на крыльцо, споткнулся о порог и едва удержался, чтобы не рухнуть лицом в сугроб. Ледяной воздух ударил по лёгким так, что на секунду показалось — сейчас они лопнут, разорвутся изнутри. Дин закашлялся, согнувшись, сотрясаясь всем телом, выплёвывая черноту. Но Каса не выпустил. Только прижал крепче. Люди во дворе замерли. На мгновение всё остановилось — и те, кто таскал воду, и те, кто просто стоял, и те, кто уже отчаялся и лишь крестился, глядя на полыхающий дом. Все взгляды устремились туда, где из чёрного проёма двери показался пастор — шатающийся, едва стоящий на ногах, с безжизненным телом на руках. — Господи Иисусе… — выдохнула какая-то женщина и осела на снег, закрывая лицо руками, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. А потом всё пришло в движение. Кто-то бросился помогать, подхватил Дина под локоть; кто-то оттаскивал в сторону вёдра, освобождая дорогу. Крики, причитания, чьи-то команды — всё смешалось в один сплошной гул, в какофонию звуков, лишённую смысла. Дин не слышал. Не воспринимал. Он видел только снег под ногами — белый, слепящий, холодный — и чувствовал тяжесть того, кого нёс. Тяжесть, которая с каждой секундой становилась всё невыносимее. Он опустился на колени прямо в сугроб, бережно, почти благоговейно укладывая Каса на белую поверхность. Голова Кастиэля безвольно мотнулась в сторону, на губах запеклась кровь, смешанная с копотью, веки были плотно сомкнуты, лицо — бледнее снега. Дин наклонился к его лицу, пытаясь уловить дыхание. Замер, боясь дышать сам. Тихо. Ни звука, ни движения, ни тёплого воздуха на щеке. Тогда он прижал пальцы к шее — туда, где должна была биться жизнь, — и почувствовал еле уловимый пульс. Тонкий, слабый — но живой. И это дало надежду. — Кас, — выдохнул он хрипло, почти беззвучно, одними губами, как в бреду. — Пожалуйста, очнись. Он тронул его за плечо, потом сильнее встряхнул. Никакой реакции. Ни стона, ни вздоха, ни даже тени движения за сомкнутыми веками. Дин рванул ворот его рубашки — пуговицы с хрустом разлетелись в стороны, обнажая грудь, бледную, испачканную сажей. Запрокинул голову, открыл рот, проверяя, свободно ли горло, — и вдруг понял, что делает то, что когда-то проходил в школе, о чём читал в случайных статьях, листая страницы в бессонные ночи. Знание всплыло откуда-то из глубины памяти — готовое, чёткое. И он не думал, правильно это или нет. Он просто делал. Потому что не делать было нельзя. Потому что бездействие означало конец. Он зажал пальцами нос Каса, припал губами к его рту — неподвижному, солоноватому от крови, — и вдохнул в него воздух. Раз. Два. Грудная клетка оставалась неподвижной, не желая подниматься, не желая принимать дарованную жизнь. Тогда Дин сложил ладони одна на другую на грудине, выпрямил локти и надавил — сильно, ритмично, считая про себя, как в тумане. Раз, два, три, четыре. Грудная клетка податливо прогибалась под его весом, рёбра жалобно скрипели, но сердце молчало. — Дыши, — шептал он сквозь зубы, чувствуя, как слёзы сами стекают по щекам — горячие, солёные, смешивающиеся с копотью. — Дыши, ради всего святого. Чья-то рука легла ему на плечо, но пастор даже не обернулся. Он лишь резко мотнул головой, сбрасывая чужую хватку, словно не замечая ничего живого вокруг. И вдруг рядом, прямо из дымной мглы, опустился Элджей — тяжело, на колени, в истоптанный снег, в копоть, в сажу, не замечая ни холода, ни грязи. — Дин… успокойся. — Он не дышит, — выдохнул пастор, и в этих словах было столько отчаяния, сколько не вместила бы самая глубокая пропасть. — Я помогу. Отойди. Дин доверчиво кивнул — коротко, рвано, не в силах выдавить из себя ни звука, — и Элджей бесшумно занял его место. Винчестер же поднялся. Ноги слушались с трудом, словно налитые свинцом, чужие и непослушные. Он сделал один неуверенный шаг назад и замер на границе света и тьмы — там, где оранжевые отсветы затухающего пожара ещё достигали снега, но уже не жгли, а лишь окрашивали всё вокруг в тревожные, пульсирующие тона. Он стоял и смотрел. С ужасом, въевшимся в самую глубину глаз. Каждая секунда растягивалась в бесконечность, и в этом застывшем времени перед ним проносилась жизнь — не та, что была, а та, что могла бы быть. Та, что сейчас висела на волоске в чужих руках. И с каждой секундой ожидания приходило осознание: этот человек стал для него дороже, чем он когда-либо позволял себе признать. Чем позволял сказать вслух. Признать очевидное. Элджей работал с той спокойной, почти механической чёткостью, на которую способны лишь люди, умеющие отключать эмоции перед лицом смерти. В его движениях не было ни грамма животной паники, что всего несколько минут назад разрывала грудь Дина, загоняя сердце куда-то в горло и перекрывая дыхание. Ладони городского пастора ритмично давили на грудину Кастиэля — раз за разом, без сбоев, без промедлений. Дин не мог пошевелиться. Не мог заставить себя сделать хоть что-то, кроме как стоять и смотреть, как чужие руки возвращают к жизни человека, ради которого он готов был сгореть заживо. И в какой-то момент — когда надежда уже начала меркнуть, когда он почувствовал, что земля уходит из-под ног, а та частичка веры, что ещё теплилась в груди, истончилась до размера песчинки, — тело Кастиэля вдруг выгнулось. Резко, судорожно, будто через него пропустили разряд. А следом — надрывный, мучительный кашель, вырвавшийся из самой глубины лёгких, выплёвывающий черноту, дым, саму смерть. Это не было похоже на то плавное, осознанное возвращение, что показывают в фильмах, — никаких трепещущих ресниц и глубоких вздохов. Сначала судорога — жестокая, ломающая, — а затем из груди вырвался звук: не вздох даже, а сиплый, надсадный хрип, перешедший в раздирающий кашель. Дина словно током ударило. Он рванулся вперёд раньше, чем разум успел отдать команду, и рухнул на колени рядом с Касом, не чувствуя ничего, кроме ослепительной, разрывающей грудь радости. — Кас! Кас! — голос сорвался, зазвенел, перешёл почти в крик. — Кас, ты слышишь меня?! Он схватил Каса за плечи, встряхнул — осторожно, боясь навредить, но не в силах сдержать животный порыв прикоснуться, убедиться, почувствовать. Глаза, ещё минуту назад пустые и остекленевшие, теперь горели безумным, счастливым огнём. По щекам текло что-то мокрое — то ли талый снег, то ли слёзы, то ли всё вместе, — и Дин не вытирал их, не замечал: ему было всё равно. — Ты дышишь… Господи, ты дышишь… — бормотал он, проводя ладонями по лицу Каса, стирая чёрные разводы сажи, касаясь лба, щёк, губ, словно не веря, что всё это настоящее, живое, тёплое. Кастиэль обвёл окружающее неверящим взглядом. — Дин… — прохрипел Новак и снова зашёлся кашлем. — Воды! Подайте кто-нибудь воды! — закричал он, и не успел договорить, как Элджей уже поднёс стакан к губам Кастиэля. Тот сделал маленький глоток, судорожно вздохнул и зажмурился. — Хвала небесам, что ты жив… — выдохнул пастор, сжимая ладонь Кастиэля одной рукой, а другой осторожно проводя пальцами по его щеке, мягко стирая каплю крови, выступившую на губе из тонкого пореза. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Молча. С благодарностью, которой не нужны были слова. Люди вокруг зашептались. Кто-то перекрестился, кто-то просто стоял, прижимая ладони к груди. Несколько мужчин, поблагодарив Бога коротким кивком в сторону неба, поспешили обратно к дому — огонь ещё не был полностью потушен. Элджей мягко толкнул Дина в плечо, возвращая того в реальность: — Дин. Люди. Винчестер не успел отреагировать. Не успел отстраниться, не успел сделать вид, что ничего не было. Кто-то из молодых парней уже бежал к ним, волоча за собой тяжёлое шерстяное одеяло, пахнущее нафталином и дымом. — Дом… — как сквозь бред произнёс Новак, и его взгляд устремился туда, где ещё тлели остатки жилья — чёрные проёмы окон, обугленные стены. — У меня там… мне надо… Он попытался подняться, но ноги подкосились, и он качнулся, теряя равновесие. Дин лишь крепче прижал его к себе, мягко удерживая, обнимая так, будто боялся, что Кас снова исчезнет, растворится в дыму, провалится в ту бездну, откуда его только что вытащили. — Дом уцелел, — с усталой, вымотанной ноткой произнёс он, хотя сам до конца не верил в свои слова. — Всё исправим, отстроим. Потом. — Комната… — Кастиэль судорожно вцепился в его руку. Пальцы дрожали мелкой дрожью, но хватка была отчаянной, почти нечеловеческой. — У меня там ценная вещь, Дин. Очень ценная. Он снова закашлялся — надрывно, глубоко, выплёвывая остатки дыма. Тело сотрясла крупная дрожь, голова безвольно мотнулась — то ли от слабости, то ли от подступающего головокружения. Дин едва успел подхватить его под спину, не давая рухнуть обратно в снег, прижимая к себе, чтобы удержать. — Скажи спасибо, что ты выжил, — в голосе Винчестера прорезалась злость — та самая, что рождается из пережитого ужаса, когда страх за другого выплёскивается наружу единственным доступным способом. — Это сейчас главное. А ты про ценности говоришь. Он обвёл взглядом двор. Огонь практически был потушен: несколько мужчин всё ещё продолжали таскать воду, но теперь уже не в окна, а вокруг — проливая там, где могли тлеть случайные искры, где огонь мог притаиться, чтобы вспыхнуть снова. — Тебе надо в тепло, отдохнуть, — уже твёрже продолжил Дин. — Скорую мы сюда не вызовем, особенно в такую погоду. Но я могу сделать отвар — прочистит лёгкие, поможет дышать. Он нашёл взглядом Элджея, стоявшего поодаль и наблюдавшего за ними с каким-то странным, непроницаемым выражением лица. — Джей! Поможешь здесь. Надо, чтобы из дома вынесли всё, что сгорело, и проследи, чтобы ни одной искры не осталось. Городской пастор коротко кивнул, не проронив ни слова, и развернулся к толпе — спокойный, деловитый, будто не он всего несколько минут назад вырывал человека из лап смерти. А Дин снова повернулся к Касу, бережно, почти невесомо коснулся ладонью его щеки, заглядывая в глаза. — Пойдём. Я отведу тебя к себе. Они сделали всего несколько шагов, когда за спиной раздался женский голос — настойчивый, встревоженный, зовущий пастора. Следом послышался хруст снега под торопливыми шагами. Дин обернулся и увидел миссис Донован. Поверх ночной рубашки она накинула тёплую шаль, из-под платка выбились растрёпанные седые волосы. Её глаза, всё ещё полные пережитого ужаса, тревожно ощупывали Кастиэля, который едва держался на ногах и судорожно вцепился в руку Дина. — Пастор, куда же вы его ведёте? — в голосе женщины дрожала искренняя забота. — У вас же в доме пастор Элджей! Вам просто не хватит места! Она на мгновение замолчала, снова окидывая Каса быстрым, внимательным взглядом. Вид у него был, мягко говоря, не лучший: бледный, перепачканный копотью, с запёкшейся кровью на губе и совершенно пустым, отсутствующим взглядом. — Я заберу его к себе, — решительно заявила миссис Донован, поправляя сползающую с плеча шаль. — У меня дом большой, места вполне достаточно. Винчестер благодарно, но твёрдо улыбнулся ей, при этом ни на секунду не разжимая рук, всё так же придерживая ослабленное тело Новака. — Спасибо вам большое, миссис Донован, — устало ответил он. — Однако сегодня Кастиэль останется у меня. Я должен позаботиться о нём. Вы же знаете, я немного разбираюсь в травах, а ему сейчас необходим отвар, чтобы прочистить лёгкие, и полный покой. Женщина на мгновение осеклась и как-то по-новому, внимательно посмотрела на пастора. В её взгляде появилось странное выражение — словно она пыталась разглядеть нечто сокровенное, скрытое от посторонних глаз. Несколько секунд длилось молчание, затем она пожала плечами и задумчиво проговорила, почти обращаясь к самой себе: — Что ж, у вас и вправду тесно… Впрочем, дело ваше, пастор. Как знаете. Винчестер ничего не ответил, лишь коротко кивнул на прощание и, бережно поддерживая Каса под руку, медленно направился в сторону своего дома.

***

Закончив с постелью, Дин вернулся на кухню и окинул Каса внимательным взглядом. Лицо того было перепачкано сажей и бурыми разводами запёкшейся крови. И тут пастор вспомнил про разбитое стекло — вот откуда эта кровь, вот почему у него самого до сих пор щипало кожу. На руках тоже виднелись мелкие царапины, но он не придал им значения, лишь мельком глянув на собственные ладони в красных потёках. Сейчас важен был только Кас. Он молча сходил в ванную, принёс неглубокий тазик, наполнил его тёплой водой, захватил чистое полотенце и поставил всё на стул рядом с Кастиэлем. — Кас… тебе надо умыться и обработать раны. У тебя кровь на лице. Новак будто очнулся — резко дёрнулся, оглядываясь, попытался встать, но тёплая ладонь пастора настойчиво остановила его. — Нет, сиди. Я помогу. — Дин, я могу дойти до ванной. — Не сейчас. Ты надышался дымом больше, чем можно. Тебе нужен покой. Дин бесшумно опустился перед ним на колени. Осторожно взял полотенце, смочил в тёплой воде, отжал — и на мгновение замер, глядя на Каса снизу вверх. В этом взгляде было столько всего: только что пережитый ужас, бережность, с которой он боялся даже дышать, и что-то ещё — глубокое, тёплое, пугающее своей обнажённостью. — Позволишь? — прошептал Дин. Кастиэль слабо кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Пастор мягко провёл влажной тканью по щеке, стирая засохшую кровь. Движения были медленными, почти невесомыми — будто малейшая неосторожность могла причинить боль. Сначала у скулы: тёмные разводы, почти чёрные в тусклом свете кухонной лампы. Потом выше — к виску, затем к подбородку. Дин стирал грязь с лица взрослого мужчины так, словно в его руках была величайшая ценность, которую он боялся разбить. Когда кожа более-менее очистилась, Дин поднялся и протянул чашку с остатками настоя. — Выпей до конца, пожалуйста. Сейчас принесу аптечку. Вернувшись с антисептиками, пастор так же бережно обработал мелкие порезы на лице Кастиэля. Две царапины, из которых всё ещё сочилась кровь, он заклеил полосками пластыря. Отстранился, оглядел дело своих рук и чуть успокоился: Кас действительно выглядел лучше. Взгляд прояснился, глаза постепенно обретали осмысленность. — Дин… у тебя самого кровь на лице. И на руках. — Ерунда, позже обработаю. Пойдём в комнату, тебе надо отдохнуть. Новак залпом допил остатки отвара — терпкого, чуть горьковатого, с лёгким мятным послевкусием, которое оседало на языке и прочищало лёгкие лучше любого лекарства. Сознание возвращалось медленно, но верно: туман в голове рассеивался, дышать становилось легче, и даже темнота перед глазами уже не казалась такой угрожающей. Воспоминания вечера всплывали обрывками — яркими, но рваными, как старая киноплёнка. Вот он дома. Вот сидит в кресле. А дальше — провал. Сколько он ни пытался ухватиться за эти фрагменты, сложить их в цельную картину, ничего не выходило. Ни как начался пожар. Ни как он оказался на улице. Белое пятно. Пустота. Зияющая дыра в памяти, от которой становилось не по себе. Он поднялся со стула — и мир качнулся. Резко, неожиданно, заставляя потемнеть в глазах и на мгновение потерять ориентацию. Но руки пастора мгновенно подхватили его, удерживая на месте. — Дин, мне надо в дом. — Голос Кастиэля звучал хрипло, но в нём уже прорезалась знакомая упрямая нотка. — Нужно кое-что проверить. — Нет, Кас. — Ответ прозвучал твёрдо, без тени сомнения. — Всё завтра. — Но у меня там ценная вещь. — Кас мотнул головой, пытаясь сбросить остатки дурмана. — Если она сгорела… — Кастиэль. — Дин чуть наклонился, заглядывая ему в глаза — глубоко, требовательно, заставляя сфокусироваться на себе. — Не стоит. Что успело сгореть — уже не вернуть. Новак прикрыл веки. В глазах пастора застыла правда — жёсткая, не терпящая возражений, та, с которой не поспоришь. А спорить с очевидностью сейчас он был просто не в состоянии. Слишком вымотан. Слишком пусто внутри. Он выдохнул — сдавленно, обречённо, словно сдаваясь. — Мне всё равно надо в душ и переодеться. — Он провёл рукой по лицу. — Я весь грязный. — Да, я приготовил тебе пижаму. — Дин помедлил. — Ты уверен, что сам справишься? — Да-да, конечно. — Кастиэль ответил слишком быстро, и пастор не стал настаивать: лишь принёс чистое бельё и аккуратно сложенную пижаму. — Спасибо. — Новак принял вещи, смущённо опуская взгляд. — Я тебе ещё ту одежду даже не вернул. — Не переживай, — бросил Дин вдогонку и, чуть повысив голос, добавил: — Дверь не запирай. Пока Кас плескался в душе, Дин стоял у кухонного окна, вглядываясь в темноту за стеклом. Там, за двойной рамой, кружился снег — крупный, липкий, нескончаемый. Мысли окутала вязкая тревога. Как мог вспыхнуть такой пожар? Это казалось странным — и пугающим до дрожи. Если бы он опоздал ещё на несколько минут, Кастиэль мог умереть. Осознание прошлось по коже ледяным скребком. Дин запретил себе углубляться — эти мысли вызывали животный ужас, от которого подкашивались ноги. И снова он задал себе тот же вопрос: неужели то, что он чувствует, можно назвать любовью? Это было похоже на правду. И от этого озарения вдруг перестало быть так страшно, как раньше. Он стоял, сжимая стакан с водой, и понимал: реальность такова. Менять что-то в своих чувствах уже невозможно — поздно, бесполезно, бессмысленно. Мысли прервал звук открывающейся двери. Из ванной вышел Кастиэль — переодетый, чистый, с влажными волосами. Дин позволил себе лёгкую улыбку, увидев его в более-менее божеском виде. — Как самочувствие? — Голова кружится. — Пойдём, надо отдохнуть. Они вошли в спальню, и Кастиэль не стал спорить, когда пастор предложил лечь. Просто забрался под одеяло, устроился на подушках и устало прикрыл глаза. — Дин. — Голос прозвучал тихо, но внятно. — У меня один вопрос. — Да, конечно. — Винчестер замер у кровати, чувствуя, как внутри снова затягивается тугой узел. — Как я оказался на улице? Пастор замялся. Всего на секунду — но этого хватило, чтобы повисла неловкая пауза. Он увёл взгляд в сторону, уставившись куда-то в угол комнаты. Пальцы по привычке сжались в кулак. — Не знаю. — Голос дрогнул, но Дин заставил себя говорить ровно. — Когда я там оказался, ты уже был на улице. Ложь далась тяжело, но он проглотил эту горечь. Ради них двоих. Сказать правду значило признаться. Признаться в том, что он ворвался в горящий дом. Признаться в чувствах — не как пастор, не как друг, а как человек, готовый сгореть заживо ради другого. — Я не помню ничего… — Кас нахмурил лоб, пытаясь ухватить ускользающие образы. — Только то, как резко захотелось спать, и я отключился. А потом — улица, холод и ты… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я благодарен тому, кто меня вытащил. Хотелось бы лично сказать ему это. — Скажешь, Кас. — Дин мягко коснулся его плеча через одеяло. — Скажешь. Не сегодня. Но скажешь. Он помедлил, поправляя край одеяла, будто это простое движение могло защитить Кастиэля от всего на свете. — Сейчас тебе надо поспать. Я дал тебе настойку — и для лёгких, и снотворную. Ты выглядишь лучше. Намного лучше, чем пару часов назад. Кастиэль кивнул, уже проваливаясь в дремоту. Веки тяжелели, мысли путались, но он нашёл в себе силы прошептать: — Пастор… спасибо тебе. За всё. Дин не ответил. Просто вышел, оставив дверь спальни приоткрытой — слух впервые споткнулся не о своё имя из уст Каса, а о должность — сан. Он присел на жёсткую скамью у стены. Плечи сами собой опустились, взгляд застыл в одной точке, проваливаясь куда-то внутрь — туда, где мысли ворочались тяжёлыми камнями. Тишина давила на уши, и в ней слишком громким казался стук собственного сердца — глухой, неровный, сбивающийся с ритма, напоминающий о том, кто он есть на самом деле и о миссии, лежащей на его плечах. Дин провёл ладонью по лицу — резко, будто пытаясь стряхнуть навязчивую мысль, — и тут же поморщился: мелкие порезы на коже отозвались ноющей болью. Надо привести себя в порядок. Срочно. Душ был быстрым, почти автоматическим: вода стегала по спине, смывая пыль, запёкшуюся кровь с царапин и запах гари, въевшийся в волосы. Но смыть то, что застряло под рёбрами — тяжёлый ком тревоги за того, кто спал за стеной, — не могла даже тёплая вода. Дин боялся оставлять Кастиэля одного надолго. Закончив, он бесшумно просочился обратно в комнату. Свет не включал — лишь лунная дорожка лежала на полу, упираясь в край кровати. Дин замер у изголовья, вслушиваясь в дыхание. Оно было неровным, слишком частым для спящего человека. Он осторожно коснулся его лба — и тут же отдёрнул руку. Паника кольнула под рёбрами — коротко, но остро. Пастор заставил себя дышать ровнее, включил ночник, нашарил в спешно принесённой аптечке термометр. Для подстраховки. Но градусник лишь подтвердил то, что пальцы уже знали: температура зашкаливала. — Кас… — позвал он тихо, осторожно касаясь плеча. — Кастиэль, тебе надо выпить жаропонижающее. Сквозь сон тот что-то прошептал — бессвязное, обрывочное: слова рассыпались в горячечном бреду, не складываясь в предложения. Но на голос он всё же откликнулся — веки дрогнули, приоткрылись мутные, ничего не видящие глаза. Дин помог ему приподнять голову, поднёс стакан. Кастиэль проглотил таблетку с его ладони, послушно запил водой — и сделал это так, словно находился где-то далеко, в параллельной реальности, куда у Дина не было доступа. Едва голова коснулась подушки, глаза снова закрылись, унося сознание обратно в лихорадочный сон. Дин сидел рядом, не решаясь уйти. Смотрел, как вздымается грудь под одеялом, как подрагивают ресницы, и думал о том, что сейчас этот человек — самое ценное, что есть в его жизни. Он обтирал виски и лоб холодным компрессом — снова и снова, пока ткань не нагревалась от чужого жара, чтобы тут же окунуть её в прохладную воду и продолжить. И когда градусник наконец показал удовлетворительную цифру, пастор выдохнул. Дыхание Каса выровнялось, стало легче; губы больше не сжимались в попытке вытолкнуть непонятные фразы — бред отступил, растворился где-то на границе сна и яви. Дин осторожно коснулся его руки, провёл пальцами по тыльной стороне ладони, поглаживая — бережно, боясь разбудить. И сам не заметил, как губы растянулись в удовлетворённой улыбке. А сердце, только начавшее успокаиваться, вдруг ускорило ритм снова — но теперь уже по другой причине. Перед тем как покинуть комнату, он медленно наклонился к Касу. Замер на мгновение, вбирая в себя его дыхание, само его присутствие. И оставил невесомый поцелуй на щеке — едва уловимый, как предчувствие чего-то, чему он уже знал название.

***

Было уже достаточно поздно, когда дверь со скрипом распахнулась, впуская в дом холодный воздух и терпкий, въедливый запах дыма. Дин вздрогнул в кресле, с удивлением отмечая, что успел задремать после того, как убедился: Кас спит спокойно, без лихорадочных метаний. Поднявшись, он направился на кухню. Элджей стягивал с себя куртку, устало поводя плечами. Одежда пропахла гарью, на руках — тёмные разводы сажи, лицо осунувшееся, с глубокими тенями под глазами. — Как Кастиэль? — тихо, почти беззвучно спросил он, бросая испачканную куртку прямо на пол и принимаясь стаскивать ботинки. — Лучше. Всё произошло вовремя, хвала небесам. — Дин помедлил, чувствуя вину. — Прости, я не смог оставить его, чтобы помочь там. — Не стоило. Ты был нужен здесь. — Элджей говорил без тени упрёка, скорее устало констатируя факт. — Дом сильно пострадал? — Могло быть хуже. Почти все вещи уцелели. Стены в подтёках, окна — ты сам видел. — Городской пастор говорил с какой-то странной задумчивостью, словно взвешивал каждое слово. Он подошёл к столу, залпом осушил стакан воды, стоявший на краю. — Меня удивило другое. Винчестер насторожился, чувствуя, как внутри зарождается холодок тревоги. — Возле камина всё было чисто. Возгорание произошло не оттуда, как можно было бы ожидать. Дин молчал, переваривая услышанное. Городской священник продолжал, глядя куда-то в сторону: — Мы осмотрели всё, что могли. Очаг был в другом месте. И, судя по тому, как быстро распространился огонь и откуда он пошёл… Дин нахмурился, открыл рот, чтобы уточнить, но Элджей продолжил, не давая ему вставить ни слова: — Там даже пол не прогорел. Огонь шёл со стороны окна — больше всего пострадала рама с той стороны, что выходит на дорогу. — То есть… — Дин не договорил. В горле пересохло. — И ещё. Я там кое-что нашёл. Элджей потянулся к своей куртке, порылся во внутреннем кармане и извлёк почерневшую железную флягу. — Понюхай. Дин сглотнул, дрожащими пальцами принял находку и поднёс к носу. Запах ударил резко — узнаваемо, тошнотворно. — Бензин? — выдохнул он, не веря собственным ощущениям. — Именно. Впервые слышу, чтобы бензин хранили в таких ёмкостях. — Элджей говорил тихо, но в его голосе звучала жёсткая, недетская уверенность. Винчестер опустился на ближайший стул, не выпуская флягу из рук. Потайные сомнения, которые он гнал от себя последние часы, начинали расцветать с пугающей силой, обрастая плотью неопровержимых фактов. — Джей. Мне нужно пойти туда. Сейчас. — Давай утром. После мессы… — Нет, — резко оборвал его Дин, поднимаясь. — Я не смогу успокоиться. Это слишком странно — всё, что произошло. Ещё и зимой, в такую погоду! — Голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Да. Странно. С утра, наверное, приедет шериф. — Кто ему сообщил? — недовольно прошептал Винчестер, отчётливо понимая, что приезд мистера Кроули может лишь ухудшить состояние дел Каса. Элджей сделал паузу, внимательно глядя на друга. — Или сообщит. Не знаю точно. — Он помедлил. — Я хотел спросить тебя прямо. Что ты вообще знаешь о Кастиэле? Кто он такой? И почему спустя столько лет он вернулся? — В его тоне проступило давление, смешанное с плохо скрываемым страхом за Дина. — Он вернулся к себе домой, — резко ответил тот. — Дин! — Элджей повысил голос, и в нём впервые прорезалась строгость, почти отцовская. — Ты это уже говорил. Но я сомневаюсь, что за такое короткое время здесь можно нажить врагов, готовых жечь дома. Дин не ответил. Он накинул пропахшую дымом и сыростью куртку, застёгивая её дрожащими пальцами. — Присмотри за ним, пожалуйста, пока я не вернусь, — глухо, но твёрдо сказал он. — У него был жар. Я дал жаропонижающее. Температура спала, но контроль обязателен. Элджей хмуро смотрел на него. В глазах городского пастора читалось всё: и понимание, и горечь, и та щемящая боль, с которой смотришь на человека, делающего выбор не в твою пользу. Перед ним стоял Дин — человек, которого он любил искренне, долгие годы, который в буквальном смысле шагнул в огонь, чтобы спасти жизнь другому. А если нет — сгореть рядом с ним. Этот поступок не требовал объяснений и лишних слов: всё и так было предельно ясно. Но осознание этого жгло невыносимо. — Я присмотрю за ним, — еле слышно прошептал Элджей, отворачиваясь, чтобы скрыть предательскую влагу в глазах. И, не дожидаясь ответа, направился в свою комнату, оставляя Дина наедине с его выбором, с его страхами и с почерневшей флягой, которую тот всё ещё сжимал в руке — будто это было единственное доказательство того, что реальность не сошла с ума.