Молитвы грешников

Пастор медленно расхаживал по дому Новака, и каждый его шаг отдавался в тишине сухим, режущим слух хрустом: битое стекло перемешалось с мелкой щепой и комьями сажи, спёкшейся в чёрную, маслянистую корку. Запах гари стоял невыносимый — плотный, въевшийся в дерево, в каждую щель, в каждую половицу; казалось, даже вода не отмоет его до конца, даже время не выветрит дочиста — он поселился здесь навсегда. Стены покрылись чёрными разводами, похожими на траурные ленты. Одного стекла не было вовсе — лишь пустой проём с обугленной рамой, и сквозь него в комнату тянуло промозглой сыростью и холодом, которые, смешиваясь с гарью, рождали тот самый горький коктейль, от которого першило в горле и хотелось кашлять. Деревянные рамы сильно прогорели — почерневшие, обугленные, кое-где ещё державшие осколки лопнувших стёкол, похожие на сломанные птичьи крылья. И пастор неосознанно, повинуясь внезапному толчку памяти, вспомнил, как когда-то помогал Кастиэлю красить именно этот участок. Картина всплыла перед внутренним взором с пугающей яркостью: солнечный свет, запах свежей краски — и Кас, сосредоточенно выравнивающий кистью мазок. Он вспомнил те мгновения, когда чувства к ветеринару — ещё робкие — только возрождались из пепла прошлого, туманя разум и заставляя сердце биться быстрее. Он подошёл ближе к обгоревшему дереву. Дрожащими пальцами, почти боязливо, провёл по шершавой, обугленной поверхности — и перед глазами встало иное. Первое осознанное прикосновение рук, робкое, но невероятно смелое сближение с Касом. То щемящее ощущение, когда он, будучи священником, не сдержал себя, поддавшись неодолимому жару его тела. И те самые первые, обжигающие мысли о том, насколько с Касом хорошо, насколько это правильно и естественно, сколько немыслимой нежности и тепла он вызывает внутри. Дин тогда впервые за долгие годы позволил себе захотеть коснуться чужих губ, попробовать их на вкус, перестать сдерживать себя, впитывая каждую секунду, каждую чёрточку его лица. Именно тогда, после долгих лет душевного оцепенения, он ощутил ту едва уловимую, но такую желанную грань между влюблённостью и страстью. И это чувство было всепоглощающим — оно принадлежало только Кастиэлю. А после того дня пастор несколько долгих, бессонных ночей просиживал с молитвенником в руках, вцепившись в него, как утопающий в соломинку, боясь признаться, что его сердце, вопреки всему, снова начинает чувствовать. Он хотел похоронить это зарождающееся чувство, задушить его в зародыше, обмануть своё израненное сердце, доказывая себе обратное — что это лишь наваждение, временное помутнение. Но борьба с самим собой, как известно, — самое тяжёлое и неблагодарное испытание, в котором победителей не бывает. И, стоя сейчас здесь, посреди этого пепелища, пастор с горькой ясностью убедился в этом: он проиграл самому себе ещё тогда — в тот самый миг, когда впервые заглянул в его бездонные глаза цвета неба, когда, словно случайно, коснулся его руки, а потом — уже осознанно и жадно — его губ… И в эту секунду ему безумно захотелось повторить всё это. Снова ощутить вкус Каса, ту пьянящую сладость его объятий, напор его поцелуев, от которых земля уходила из-под ног. Дин сглотнул, ощущая, как глаза предательски щиплет. Даже сейчас, оставшись наедине с руинами, он боялся признаться себе, что это наворачиваются слёзы, а вовсе не остатки едкого дыма. Он чувствовал, как кожа покрывается живыми мурашками — не от холода, тянущего из разбитого окна; это был отклик тела на зов души, на память о счастье, которое у него украли, но которое он отказывался забыть. Он сделал несколько шагов ближе к дивану, чудом уцелевшему в огненной стихии, как и маленький журнальный столик и старый комод, сиротливо стоявший в углу. Взгляд скользнул дальше — к почерневшему камину. Дин принялся подсвечивать фонариком по углам, методично обшаривая лучом каждый закопчённый сантиметр, надеясь найти хоть что-то — улику, зацепку, — чтобы убедиться или, наоборот, опровергнуть свою самую страшную теорию. Но факты оказались неумолимы, вырисовываясь в пугающе чёткую картину. Увы, Элджей был прав: возгорание началось со стороны окна. Для этого даже не требовался профессиональный взгляд — всё было до ужаса очевидно. И это пугало сильнее всего остального. Выходило, что Кастиэля хотели убить. Именно убить — стереть из этого мира. Это не походило ни на запугивание, ни на чью-то жестокую, глупую шалость. Всё выглядело крайне серьёзно, продуманно и беспощадно. И тут Дин вспомнил. Ту самую карту, мелькнувшую на столе Каса в тот день, — не просто схему местности, а нечто иное, испещрённое пометками, словно хирургическими швами. Те чертежи, которые Новак поспешно свернул. И то, как он сегодня рвался домой, крича сквозь пелену отчаяния, что там осталась ценная вещь — не просто вещь, а нечто, ради чего стоило рисковать. Всё это змеилось подозрениями, само собой сплетаясь в тугой узел: слова Элджея о поджоге, визиты шерифа с его рассказами о том, какова была истинная причина появления ветеринара в этой деревне. И эту горечь пришлось проглотить именно сейчас — когда пастор наконец признался себе, что влюблён в человека, о котором не знает почти ничего. Не знает, какие тени ворочаются в его прошлом, какие шрамы он прячет под рубашкой и какие секреты так и не решился доверить никому — даже тому, кто был готов принять его любым. Он вышел из дома, прикрыв обугленную дверь. Снег наконец иссяк. Тяжёлые хлопья больше не падали с небес, не заметали следы, не укрывали израненную землю. Он лишь лежал плотным, осевшим слоем — неестественно тихим, глушащим звуки, отражающим бледный, призрачный свет нарождающегося дня. Дин замер на мгновение, вглядываясь в почерневший остов, в пустые глазницы окон. Отметил про себя с холодной отстранённостью: здесь нужен капитальный ремонт. Не просто заменить стёкла и закрасить копоть — перебирать всё заново, выкорчёвывать сгоревшее, отмывать чёрное, отстраивать то, что огонь превратил в руины. И, может быть, тогда удастся вернуть этому месту жизнь. Он развернулся и, проваливаясь в снег, зашагал прочь, унося в груди тяжёлый ком тревоги, въедливый запах гари, впитавшийся в одежду, и смутную догадку, которая никак не хотела оформляться в мысль — оставалась колючим шипом где-то под рёбрами. Дорога до собственного дома заняла больше обычного: ноги вязли в сугробах, ватное безмолвие давило на уши, а перед глазами всё ещё стояли чёрные разводы и безжизненное тело Каса. Дин мотнул головой, прогоняя видение, и прибавил шагу. Нужно было вернуться к себе. К теплу. К тишине, которая, он надеялся, окажется целительной, а не гнетущей. Внутри было темно и спокойно. В прихожей его встретил Сердечко радостным повизгиванием; хвост ходил ходуном. Дин присел на корточки, запустил пальцы в тёплую густую шерсть, потрепал по загривку, почесал за ухом, чувствуя, как пёс тычется влажным носом в ладонь, в щёку — куда достанет, принимая эту нехитрую ласку с той благодарной самоотдачей, на которую способны только собаки. Те, кто любит без условий, без вопросов, без тайн. Автоматически, уже на одних рефлексах, Дин заглянул в миску — воды вдоволь, корма тоже. Сердечко не голодал, пока его не было, и от этого на душе стало чуть спокойнее, будто одна маленькая, но важная забота свалилась с плеч, освобождая место для других — более тяжёлых, более страшных. Он стянул куртку, бросил её на вешалку, стащил ботинки, оставив их у порога, и бесшумно прошёл по коридору, стараясь не скрипеть половицами. Толкнул дверь — и замер на пороге. В кресле напротив кровати Кастиэля спал Элджей. Он откинулся на спинку, дыхание было ровным — сказалась усталость этого бесконечного дня и ночи, всех пережитых ужасов. Тело расслабилось, лишь пальцы на подлокотниках предательски подрагивали, выдавая глубоко запрятанное напряжение. Дин на цыпочках приблизился к нему и осторожно, боясь спугнуть хрупкий покой, коснулся его плеча. — Джей… — позвал едва слышно. Священник вздрогнул, резко открыл глаза, метнув взгляд сначала к кровати, потом вверх, на Дина. Секунду соображал, где находится, затем моргнул, прогоняя остатки сна. — Прости, вырубило, — сипло прошептал он, проводя ладонью по лицу. — Как Кастиэль? — Всё хорошо. Температура в норме. Дин перевёл дыхание, коротко кивнул, позволяя этой новости хоть немного притушить тревогу, грызущую изнутри. — Ладно. Иди в комнату досыпать. Скоро рассвет. — Тебе бы тоже отдохнуть, — неуверенно произнёс Элджей, поднимаясь с кресла и разминая затёкшую шею. — Мы вместе поместимся на кровати. Дин нервно сглотнул и опустился на освободившееся место. — Нет, нет. Я здесь побуду. Элджей ничего не ответил, лишь развернулся в сторону комнаты, но Дин остановил его: — Хотел попросить тебя, — неуверенно начал пастор, подбирая слова, словно комкая их в тишине. — Проведёшь завтра вместо меня мессу? — Да, конечно. Я думал, мы вместе проведём. — Мне нужно будет побыть с Кастиэлем, а потом сходить с ним в дом. Повисла пауза. Элджей замялся, мельком посмотрел на спящего Новака — на его бледное лицо, резко выделяющееся на подушке, — и чуть тише добавил: — Дин… Я надеюсь, что ты всё-таки возьмёшь себя в руки. — Со мной всё в порядке, — сухо ответил он, отводя взгляд и утыкаясь им в пол, в темноту под креслом — куда угодно, лишь бы не встречаться с глазами друга. — Я видел, Дин. Видел, — ехидно бросил Элджей, прежде чем скрыться за дверью смежной комнаты.

***

За окном занимался рассвет: первые серые полосы прорезали ночную муть, ложились на снег, на стёкла, на подоконник, за которым темнел силуэт Дина. Он стоял неподвижно, вглядываясь куда-то вдаль — в просыпающуюся улицу, в утренний сумрак, — и бледный свет обводил его фигуру мягким контуром, делая почти бесплотным, почти нереальным — призраком, задержавшимся на границе между сном и явью, между ночью, что только отпустила, и днём, который ещё не наступил. — Доброе утро, Дин. Голос сорвался на хрип — простуженный, низкий, с той глубокой хрипотцой, что остаётся после долгого забытья. В тишине комнаты он прозвучал отчётливо, как первый удар колокола, разрывающий ночное безмолвие, возвращающий миру звуки, краски, жизнь. Пастор резко обернулся. Улыбка тронула его губы — робкая, неуверенная, но она разгладила напряжение, застывшее в складках у рта, в глубоких тенях под глазами, в скованности плеч, выдававшей бессонную ночь, проведённую в кресле напротив. Он подошёл к кровати, сел на край, и комната будто сдвинулась, сузилась до этого маленького пространства, где были только они двое, где утро лишь начиналось, где тишина наполнялась дыханием. — Кас… Как ты? — Хорошо. — Кастиэль приподнялся, опираясь на локти, повёл плечом, проверяя тело, прислушиваясь к нему, будто настраивал заново расстроенный инструмент. — Но футболку бы сменить. — Он провёл ладонью по груди, по влажной, липкой ткани. — Весь потный. — Сейчас. — Дин поднялся. — Сейчас принесу. Он отошёл и через минуту вернулся с чистой футболкой в руках — мягкой, домашней, от которой пахло деревом и тем самым уютом, что поселяется в вещах, когда они долго лежат в шкафу, впитывая тепло дома, тепло жизни, тепло рук, что их касались. — Держи. — Он протянул футболку Кастиэлю и отвернулся к окну. Не из одной лишь деликатности — просто чтобы дать время. Не глядя, не мешая, просто стоя рядом, просто присутствуя в этой комнате, где всё ещё витал запах болезни, пота и той липкой слабости, что держала Каса всю ночь напролёт. Кастиэль стянул с себя старую футболку — движение вышло медленным: тело слушалось с трудом, мышцы ныли, будто после долгой, изматывающей дороги. Холодный воздух комнаты коснулся разгорячённой кожи, и Кас поёжился, натягивая чистую ткань через голову, заправляя руки в рукава, чувствуя, как мягкое, тёплое, пахнущее Дином полотно облегает тело, принося с собой не только тепло, но и что-то ещё — то самое, от чего вдруг захотелось закрыть глаза и просто дышать. — Пойдём на кухню, — сказал пастор, будто чувствовал, что Кас уже справился, что можно повернуться, можно снова встретиться взглядом. — Я пока дрова подложу в камин, а ты заодно в ванную зайдёшь — в себя придёшь. Хорошо? Кастиэль кивнул, поднимаясь с кровати, и ноги на миг подкосились — слабость всё ещё держала, цепко напоминая о себе тянущей болью в пояснице и лёгким головокружением, от которого комната качнулась, поплыла. Он сделал шаг, потом ещё один, чувствуя, как Дин подхватывает его под локоть — осторожно, бережно, будто он из тонкого стекла и может разбиться от одного неловкого движения. — Я сам, — тихо отозвался Кастиэль, но руку не убрал. Напротив — чуть заметно придвинулся ближе, ища опору, ища тепло, ища то, что Дин давал ему молча, без единого слова, просто присутствуя рядом. Они вышли в коридор. В доме было тихо: где-то в глубине похрапывал Сердечко, устроившийся на своём месте, свернувшись клубком, да потрескивали остывающие угли в камине, напоминая о том, что ночь закончилась, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Дин замер на пороге ванной, пропуская Каса вперёд. Всматривался в его лицо — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, но уже не то, потерянное, каким оно было несколько часов назад, в бреду. — Иди занимайся камином. Я скоро. Дин кивнул и отошёл, позволяя двери закрыться, позволяя Касу остаться наедине с собой — с холодной водой, с отражением в зеркале. Он подошёл к камину, присел на корточки, запустил пальцы в поленницу. Несколько поленьев перекочевали в ладони, и он принялся укладывать их поверх тлеющих углей. Дунул — пепел разлетелся, угли отозвались алым, лизнув его лицо. Языки пламени тронули сухую кору, занялись, затрещали, разгораясь всё ярче, наполняя комнату теплом и светом. Когда Кастиэль вышел из ванной — влажный, с порозовевшими щеками и мокрыми завитками волос на висках, в серой футболке, что была ему велика и делала его ещё более хрупким, — его встретили огонь и Дин, стоящий у плиты. — Всё хорошо? — спросил пастор, заваривая травяной настой. — Да, Дин. — Присаживайся. Тебе как минимум дня три нужно пить эту настойку. Он поставил чашку с горячим чаем перед Кастиэлем, сам же продолжил возиться у плиты. — Спасибо, Дин. Я так и не поблагодарил тебя за всё. — Не за что благодарить. Вся деревня помогала тушить пожар, — сухо бросил Винчестер, медленно засыпая рис в кастрюлю. — Я благодарен всем. Но ты просидел рядом всю ночь. У моей кровати. — Брось, Кастиэль. Так поступил бы любой человек. Да и не всю ночь. Я немного отлучался. Новак с интересом посмотрел на него, отпивая травяную жидкость, и, чуть прищурившись от едкого вкуса, произнёс: — Ты очень строг к себе, пастор. За мной так никто и не ухаживал… ну, после смерти мамы. И я просто благодарен тебе. Вот и всё. Дин на секунду замер, прежде чем влить воду в кастрюлю и накрыть её крышкой, чтобы каша начала вариться. Он молчал, не находя слов, которыми мог бы ответить. Все они казались до жути плоскими, до невозможности простыми — потому что чувств было куда больше, а страх остаться непонятым слишком велик. Пастор налил себе кофе, прислонился к стене и, медленно отпивая из чашки, произнёс: — Сейчас сварится рисовая каша. Тебе она будет полезна. Но сначала допей отвар. Его желательно пить на голодный желудок. Кастиэль послушно отпил. Мысли его были спутаны всем произошедшим. Где-то далеко, в подсознании, плескалась едва уловимая тревога: уцелела ли его карта? Телефон? Но восприятие всё ещё будто находилось под пеленой. Состояние шаткости и лёгкого дурмана проходило медленно, и концентрация — равно как и осознание серьёзности случившегося — теряла чёткость. Всё напоминало сильное алкогольное опьянение, когда мысли текут сами по себе, не задерживаясь надолго. — Кастиэль. У меня накопилось несколько вопросов к тебе. Если ты, конечно, не против на них ответить. — Да, конечно. Пастор не стал ходить вокруг да около. Ему отчаянно нужна была правда — после особенно бессонной и тяжёлой ночи он был не в состоянии подбирать слова, будучи твёрдо уверен, что Новак обязан хоть что-то объяснить. — На месте пожара была найдена фляга. Пропитанная бензином. И возгорание началось со стороны окна. Реакция Новака была резкой: взгляд, полный неверия, и оцепенение. Но Дин не дал ему заговорить — продолжил: — Я ночью ходил туда. Осматривал дом. Больше ничего подозрительного не нашёл. Он замолчал, давая словам время осесть, позволяя Кастиэлю обдумать услышанное. — Там… много всего сгорело? — Тебя только это тревожит? — с откровенным непониманием процедил пастор, ставя чашку с кофе на стол. — Тебя, предположительно, хотели убить! В собственном доме! И вместо того чтобы хоть как-то переживать, ты спрашиваешь о материальных вещах? — Нет, Дин. Всё не так. Просто у меня… — Ценная вещь? — со злостью перебил священник, делая шаг ближе к Новаку. — Наверное, был бы рад, если бы спасли вещь, а не тебя? Новак опустил взгляд, прекрасно понимая, насколько искажённо пастор сейчас воспринимает его слова и насколько меркантильно он выглядит со стороны. Он привстал, оказавшись совсем близко к Дину, поднял глаза и тихо произнёс: — Мне есть что тебе рассказать, Дин. Но поймёшь ли ты это? Не сочтёшь меня каким-нибудь уродом? Я не уверен. — Кастиэль. У любой правды есть две стороны. И что бы там ни было, я постараюсь понять тебя. Но готов ли ты быть со мной откровенным — вот в чём вопрос. — Не знаю, — честно ответил Кастиэль, опуская голову. — Боюсь упасть в твоих глазах. А мне этого не хочется. Дин шагнул ближе, провёл пальцами по его щеке, ощущая, как кожа под подушечками тёплая, живая, настоящая. В груди разрасталось тепло — оно нахлынуло внезапно, после слов Кастиэля. — Прости за резкость. Ты вчера знатно напугал меня. Я никогда не думал, что снова способен на такой страх… на такие чувства, — голос Дина дрогнул, сорвался. Потому что видеть, как Кастиэль сам льнёт к его руке, склоняет голову, подставляясь под ладонь, прикрывает глаза, — было чем-то невыносимо прекрасным. Правильным. Тем, от чего внутри всё переворачивалось, сжималось и замирало одновременно. — Ты переживал обо мне просто как о человеке… или?.. — тихо спросил Кас. В его голосе не было насмешки — лишь искреннее, почти детское любопытство. Желание услышать правду: примет ли пастор его таким — или всё навсегда изменится, стоит только узнать её. — Разве это важно? — выдохнул Дин, заглядывая ему в глаза. Он мгновенно сократил то малое пространство, что ещё оставалось между ними, — без слов и предупреждений коснулся губами его губ. Сперва осторожно, почти невесомо. Замер на секунду, отмечая, как сердце готово выскочить из груди, как мурашки вмиг окутывают кожу, бегут по спине, по рукам, по затылку, заставляя волоски на загривке вставать дыбом. Он сжал его ладонь прежде, чем поцелуй стал глубже. В этом единственном жесте уместилось всё: та правда, которую он так яростно прятал, которой боялся, которую не смел произнести вслух. Губы сомкнулись плотнее. Язык скользнул по нижней губе Каса, просясь внутрь, и тут же встретил ответное движение — такое же несдержанное, жадное, отчаянное. Дин притянул его ближе за талию, чувствуя, как тело под футболкой тёплое, податливое, само прижимается, ища продолжения. Поцелуй набирал глубину, становился всё более отчаянным. Дин пил дыхание Каса, отдавал своё, путался в ощущениях — тонул в них, проваливался с головой. Не осталось ни страхов, ни сомнений, ни вчерашнего ужаса. Только здесь и сейчас. Только губы. Только руки, что блуждали по спине, зарывались в волосы на затылке, гладили шею, спускались ниже — по лопаткам, по пояснице, притягивая ещё ближе, позволяя себе то, что всегда было под запретом. Кастиэль выдохнул ему в рот что-то неразборчивое — может, имя, может, просто стон, — и Дин проглотил этот звук, отвечая новым движением губ, новым натиском языка, новой лаской, от которой у обоих подкашивались колени, от которой кухня начинала плыть перед глазами, от которой мир за окном переставал существовать. Они оторвались друг от друга — тяжело дыша, глядя друг на друга, не в силах отстраниться даже на сантиметр, не в силах разжать объятия. — Прости меня… — выдохнул Дин, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя чужое дыхание на своих губах, чувствуя, как сердце Каса колотится в унисон с его собственным. И как мелкая дрожь охватывает его тело, лишая последних остатков здравого смысла. Новак ничего не ответил — ему не нужны были извинения. Эта близость была необходима сейчас, как дыхание. Ухватившись за лацкан его рясы, он сам потянулся за продолжением. Пастор незамедлительно прижал его к стене — мягко, но плотно, без возможности отстраниться и без желания отстраняться. Тело само рвалось к этому жару, к этому единственно верному соприкосновению. Он целовал его глубоко, тягуче, местами невыносимо медленно. Язык скользил по губам, проникал внутрь, сплетался, дразнил, заставляя Каса выдыхать ему в рот тихие, сдавленные звуки — те самые, от которых внутри всё переворачивалось, сжималось и замирало одновременно. Одна рука Дина легла на талию. Вторая скользнула под футболку — ту самую, серую, его футболку, что была Касу велика, делала его таким домашним, таким своим, таким бесконечно родным. Пальцы коснулись голой кожи чуть выше поясницы, и Кастиэль выгнулся навстречу, чувствуя, как прохладные в первое мгновение подушечки обжигают, оставляют след, ведут медленную, мучительную линию вдоль позвоночника, рисуют узоры, заставляя забыть, как дышать, как думать, как вообще существовать отдельно от этого человека. Дин оторвался от губ лишь затем, чтобы проложить дорожку поцелуев вдоль скулы, по линии челюсти, к уху. Прикусил мочку — и услышал, как Кас всхлипывает, как пальцы впиваются в плечи, как тело под футболкой начинает дрожать ещё сильнее — мелкой, едва уловимой дрожью. — Ди-и-ин… — сорванно выдохнул Кастиэль, притираясь к пастору, ощущая его напряжение сквозь одежду. И это понимание словно расплавило время. Он жёстче вцепился в его плечи, тяжело дыша, заглядывая в зелёные глаза, которые были уже не здесь. В них не осталось ни былой чистоты, ни отстранённости, ни привычной сдержанности. В них искрилась буря — такая же дикая, такое же безумие, что полыхало у него внутри. — Целуй меня, Дин… — прошипел Кастиэль, и голос задрожал, сорвался. Потому что внутри закипало что-то невыносимое — требующее выхода, требующее продолжения, требующее ещё больше этих рук, этих губ, этого тела, прижатого так плотно. И в этот самый момент за дверью послышался звук — шаги в коридоре, скрип половицы, чьё-то присутствие совсем рядом. Дин отпрянул первым — резко, будто между ними вспыхнул огонь. Кастиэль качнулся к косяку, и в этом коротком, рваном движении уместилось всё: испуг, досада, та самая беспомощность людей, застигнутых на краю. Дверь начала открываться. В кухню вошёл Элджей, на мгновение замешкавшись на пороге, внимательно оглядывая их. Его взгляд скользнул по напряжённой фигуре Дина, прижавшегося к стене с делано-равнодушным видом; по Кастиэлю, чьи щёки всё ещё горели лихорадочным румянцем; по сбитому дыханию обоих, по той едва уловимой атмосфере, что всегда повисает в комнате, когда двоих застают за чем-то сокровенным. — Доброе утро, — произнёс он. В его голосе не было ни удивления, ни осуждения — лишь лёгкая, едва заметная грусть, прячущаяся в уголках губ, и понимающий прищур глаз. Дин шумно выдохнул, проводя рукой по лицу, будто стирая несуществующую усталость, а на самом деле — пытаясь избавиться от следа, оставленного последними минутами. — Джей, — кивнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты чего так рано? — Рано? — священник усмехнулся, проходя к плите и берясь за чайник. — Уже почти семь, пастор. Пора на мессу. — Он покосился на гостя, всё ещё стоявшего у косяка и натягивавшего футболку пониже, явно прикрывая своё слишком красноречивое состояние, и добавил мягче: — Как ты, Кастиэль? Выглядишь заметно лучше, чем вчера. Новак моргнул, будто выныривая из глубокого омута, и попытался собраться. — Да… лучше. Спасибо. — Ну и отлично. — Элджей огляделся, затем перевёл взгляд на кастрюлю, которая уже вовсю кипела, выплёскивая капли воды с характерным шипением. — Нам не нужен ещё один пожар, пастор. Он передвинул кастрюлю, выключая огонь. — Лучше собирайтесь. Кастиэль, тебе ведь нужно сходить в дом, всё проверить. Кастиэль открыл рот, но Дин ответил резко, опережая его: — Да, позже. Сначала нужно позавтракать. Он отвернулся к плите, и в этом движении чувствовалась лихорадочная, почти навязчивая необходимость занять руки. Дин ухватился за кастрюлю — запах подгоревшего паром вырвался наружу, но пастор, казалось, не замечал ничего. Мысли его были не здесь, а там, где он уже обречённо терял себя в Кастиэле. И впервые он был уверен: если бы они остались вдвоём, он бы не отпустил его. Зарыл бы в себе любые предрассудки, страхи. Сделал бы его своим. Отпил бы этот убийственный глоток запретной любви, запретных ласк. Похоронил бы в себе тот остаток чистоты, что хранило лишь его сердце.